Темный карнавал Брэдбери Рэй
– Вот как-то так… – закончил он.
И подошел к соседнему столику.
– Добрый день, мистер Рен. Добрый-добрый. Как поживает магистр расовой ненависти, а, мистер Рен? Чистейший, белый, идеально отмытый мистер Рен. Чистый как снег, белый как полотно, мистер Рен. Человек, который ненавидел евреев и негров. Меньшинства, мистер Рен, да-да, меньшинства.
Он откинул простыню. Рен уставился на него холодными остекленевшими глазами.
– А хотите, мистер Рен, посмотреть на члена меньшинства? Я – перед вами. Меньшинство неполноценных. Такие, знаете, мелкие испуганные ничтожества, мышки. Те, кто говорит только шепотом, а вслух говорить боится. Знаете, что я с вами сделаю, мистер Рен? Для начала, с вашего разрешения, мы выкачаем из вас кровь, наш нетолерантный друг. – Он выкачал из мистера Рена кровь. – Ну, а теперь – инъекция, можно сказать, бальзамирующей жидкости.
Мистер Рен, чистый, белоснежный, как полотно, лежал – и в него втекала жидкость.
Мистер Бенедикт захохотал.
Мистер Рен стал черным. Черным, как грязь, черным, как ночь.
Бальзамирующей жидкостью были чернила.
– И вам привет, Эдмунд Уорт!
Ах, какое красивое тело у Уорта. Мощное, с мускулами, пришпиленными от одной огромной кости к другой огромной кости. С грудью, похожей на валун. Женщины теряли дар речи, когда он проходил мимо, мужчины смотрели на него с завистью и надеялись, что когда-нибудь смогут взять это тело поносить, поедут в нем домой к жене и преподнесут ей приятный сюрприз. Но тело Уорта всегда было только его собственностью. Он использовал его исключительно для задач и удовольствий определенного рода, благодаря чему был кумиром всех любителей греха.
– Вот вы и здесь, – сказал мистер Бенедикт, любуясь на прекрасное тело.
И погрузился в воспоминания о своем собственном теле, в его далеком прошлом.
Однажды он чуть не задушил себя одним из тех приспособлений, которые прибивают гвоздями в дверном проеме, а потом подкладывают под челюсть и висят на нем, надеясь добавить хоть сантиметр к своему смехотворно короткому скелету. В другой раз, в рамках борьбы со смертельно-бледной кожей, мистер Бенедикт решил позагорать на солнце, но сгорел, и потом кожа отваливалась от него розовыми листьями, а под ней была другая кожа – еще более розовая, влажная и чувствительная. А глаза, через которые выглядывает наружу ваш разум? Что делать, если у вас не глаза, а близко посаженные стеклянные глазенки, хлопающие над вечно уязвленной скобочкой рта? Вы можете перекрасить дом, сжечь мусор, переехать из трущоб, застрелить свою мать, купить новую одежду, купить машину, заработать денег, обновить все – любую внешнюю деталь своего окружения. Но что делать мозгу, который недвижим, как сыр, застрявший в горле у мыши? Что делать, если телесное окружение мозга столь жестоко его предало? И данные ему от природы кожа, тело, цвет, голос, запах не позволяют ему войти в огромный яркий мир, где мужчины щекочут подбородки прекрасных дам (а потом целуют их в губы), жмут друг другу руки и обмениваются ароматными сигарами…
Размышляя таким образом, мистер Бенедикт стоял над великолепным телом Эдмунда Уорта.
Он отрубил Уорту голову, положил ее в гроб на маленькую атласную подушечку, лицом вверх, затем сложил в гроб сто девяносто фунтов[26] кирпичей, набил подушками черный сюртук и белую рубашку с галстуком, чтобы они выглядели как верхняя часть тела, и накрыл все это до самого подбородка одеялом из синего бархата. Иллюзия удалась.
Само тело он поместил в холодильный отсек.
– Когда я умру, я отдам особый приказ, мистер Уорт, чтобы моя голова была отрублена и похоронена вместе с вашим телом. К тому времени я приобрету помощника, готового совершить этот подлый поступок за деньги. Если кто-то не имеет тела, достойного любви, при жизни, может же он обрести такое тело хотя бы после смерти?
Спасибо.
Он захлопнул крышку над Эдмундом Уортом.
Поскольку в городе становилась все более популярной привычка хоронить людей с закрытыми во время службы крышками гробов, возможности мистера Дж. Бенедикта вымещать злобу на своих незадачливых гостях были поистине безграничны. Одних он запирал в их ящиках вверх ногами, других – лицом вниз или с непристойными жестами. А какую замечательную шутку удалось ему провернуть с компанией старых дев, которые разбились на машине по дороге на послеобеденный чай! Они были известными сплетницами, вечно склонявшими друг к другу головы пошептаться. И чего уж никак не могли предположить зеваки на тройных похоронах (где все три гроба были с закрытыми крышками), так это того, что, как и в жизни, все трое сгрудились в одном гробу, склонив друг к другу головы в вечной, холодной, окаменевшей болтовне. Два другие вместилища скорби он заполнил галькой, ракушками и ошметками от пляжного зонтика. Это была трогательная служба. Все плакали.
– Трое неразлучных наконец-то разошлись, – всхлипывали все.
– Да, – кивал мистер Бенедикт, пряча лицо от горя.
Впрочем, мистер Бенедикт был не лишен и чувства справедливости. Например, одного богача он похоронил совершенно голым. Какого-то бедняка, напротив, – в золотых одеждах, с пятидолларовыми золотыми монетами вместо пуговиц и двадцатидолларовыми монетами на веках. А адвоката вообще не похоронил, а сжег в мусоросжигателе – в его гробу не лежало ничего, кроме хорька, пойманного в лесу как-то раз в воскресенье.
В другой раз некая старая дева стала жертвой ужасного подлога. Под шелковым одеялом вместе с ней оказались погребены останки старика. Во время службы она лежала, глубоко оскорбленная холодными органами, которые тайно занимались с ней холодной любовью, как с помощью рук, так и с помощью других внедренных в нее частей тела. Потрясение от процесса было написано у нее на лице.
В тот день мистер Бенедикт переходил от тела к телу в своем морге, беседуя со всеми завернутыми в простыни фигурами и рассказывая им все свои секреты. Последним телом этого дня было тело некоего Мерривелла Блайта – древнего старика, страдающего приступами и периодически впадающего в кому. Уже несколько раз мистера Блайта приносили мертвым, но всякий раз он в нужный момент приходил в себя и успевал предотвратить преждевременные похороны.
Мистер Бенедикт приподнял простыню с лица мистера Блайта.
И мистер Мерривелл Блайт… захлопал гла-зами.
– А! – вскричал мистер Бенедикт и уронил простыню обратно.
– Эй, вы! – послышался из-под простыни громкий возглас.
От неожиданности мистер Бенедикт почувствовал головокружение и едва не упал лицом на каменный стол.
– Снимите меня отсюда! – раздался голос мистера Мерривелла Блайта.
– Вы живы! – воскликнул мистер Бенедикт, снова отдергивая простыню.
– Боже мой, что я услышал, что я услышал за этот час! – запричитал старик на столе, вращая глазами в белых орбитах. – Я лежал здесь и не мог шевелиться, но я слышал, слышал все, что вы тут говорили! Вы – грязная, гадкая тварь, мерзкое животное, вы – дьявол, вы – чудовище… Снимите меня отсюда. Я расскажу мэру, совету, и всем, какая вы гадкая, мерзкая тварь! Вы – осквернитель и садист, вы – извращенный негодяй, страшный человек! Погодите, я расскажу, я все расскажу про вас! – кипел старик. – Помогите мне встать…
– Нет! – воскликнул мистер Бенедикт, падая на колени.
– Грязная тварь! – всхлипывал мистер Мерривелл Блайт. – Подумать только, все эти годы в нашем городе творилось такое, а мы и не подозревали, что ты тут делаешь с людьми! Скотское животное!
– Не надо, – прошептал мистер Бенедикт, пытаясь подняться и падая опять, парализованный ужасом.
– Ты уже все сказал, – презрительно и сухо проговорил старик.
– Простите, – прошептал мистер Бенедикт.
Старик попытался подняться.
– Не надо! – сказал мистер Бенедикт и с силой придавил его обратно.
– Отпусти меня! – сказал старик.
– Нет, – сказал мистер Бенедикт.
После чего потянулся за шприцем – и вонзил его старику в руку.
– Эй, кто-нибудь! – заорал старик, обращаясь ко всем закутанным в простыни фигурам. – Помогите! – Он приподнялся и бросил подслеповатый взгляд в окно, на церковный погост с покосившимися памятниками. – И вы, те, что уже в могилах! Спасите! Слышите вы меня?
Старик упал на спину, дыша со свистом и исходя пеной. Он понял, что умирает.
– Вы все, вы слышите… – бормотал он. – Он сделал это со мной, и вы, и вы, все вы… он натворил уже слишком много, он уже давно… Не оставляйте этого так! Не дайте, не дайте ему больше ни с кем так поступать! – Старик слизывал пену с губ, становясь все слабее. – Сделайте с ним что-нибудь!
Мистер Бенедикт стоял над ним, потрясенный, и повторял:
– Они ничего не смогут сделать со мной. Они ничего не смогут. Я говорю вам, они не смогут.
– Вылезайте из могил! – прохрипел старик. – Помогите мне! Сегодня, или завтра, или когда, только выходите! Поставьте его на место, эту мразь! – Из глаз его полились слезы.
– Глупо, все это так глупо, – оцепенело проговорил мистер Бенедикт. – Вы умираете и ведете себя так глупо… – Бенедикт еле шевелил губами. Его глаза были широко раскрыты. – Ну, давайте уже, умирайте. Скорее.
– Вставайте! – крикнул старик. – Выходите все! На помощь!
– Пожалуйста, замолчите, – сказал мистер Бенедикт. – Я не хочу это слышать.
В комнате вдруг стало очень темно. Это подступала ночь. Еще некоторое время старик бредил, все больше слабея. Наконец, он с улыбкой сказал:
– Много они вытерпели от тебя, тварь. Ну, ничего. Сегодня ночью они тебе устроят… – И умер.
Люди рассказывают, что в ту ночь на кладбище был какой-то взрыв. Или даже серия взрывов. Будто бы там очень странно пахло, что-то двигалось, и вообще происходило всякое буйство и светопреставление. Какие-то вспышки, молнии пополам с дождем. Будто бы сами собой звонили колокола на колокольне, переворачивались памятники. Что-то странное и неосязаемое носилось в воздухе… А что-то и впрямь летало по воздуху. В морге и вокруг него слышались беготня и крики, метались какие-то тени. Свет то включался, то выключался. Судя по звукам, там происходила возня, кого-то толкали, пинали и тащили. В итоге все окна оказались разбиты, двери сорваны с петель, листья – с деревьев. А под конец с грохотом хлопнула железная калитка, на какое-то время появился мечущийся в разные стороны мистер Бенедикт, потом резко погас свет, и он исчез. Напоследок раздался мучительный вопль. Он мог принадлежать только мистеру Бенедикту.
И после этого – все. Полная тишина.
Горожане пришли в морг на следующее утро. Они обыскали здание морга и церковь, потом отправились на кладбище.
Там они не нашли ничего. Ничего, кроме крови – огромного количества крови, разбрызганной и разлитой повсюду, куда мог видеть глаз. Как если бы ночью у небес открылось бурное кровотечение.
И никаких признаков мистера Бенедикта.
– Где же он может быть? – удивленно спрашивали все.
– Кто же знает, – растерянно отвечали все.
И в конце концов ответ был найден.
Они прошли через все кладбище и оказались в густой тенистой чаще деревьев, где рядами стояли самые старые, самые стертые временем и покосившиеся памятники. Здесь было так темно, что даже птицы не пели на деревьях. Если сквозь листву удавалось пробраться солнечному лучу, он давал не больше света, чем какая-нибудь тусклая, зыбкая, почти нереальная лампочка в театральной кулисе.
Они остановились у одного надгробия.
– Смотрите! – воскликнули они.
Все подошли и склонились над сероватым, покрытым мхом камнем. И хором вскрикнули.
Надпись на камне, настолько слабая и неровная, будто ее только что судорожно нацарапали торопливыми пальцами (а вернее, ногтями), гласила: М-Р БЕНЕДИКТ.
– Посмотрите сюда! – крикнул кто-то.
Все обернулись.
– И здесь, и здесь, и на этом камне, и на этом! – воскликнул какой-то односельчанин, указывая на пять других надгробий.
Все бросились обходить камень за камнем, чтобы взглянуть на каждый из них – и тут же отшатнуться.
На каждом камне теми же ногтями было нацарапано одно и то же: М-Р БЕНЕДИКТ.
Горожане были в страшном недоумении.
– Но это невозможно, – робко сказал один из них. – Не может же он быть похоронен под всеми этими надгробиями?
Долго стояли они так, нервно переглядываясь, в тишине под темными деревьями, и ждали хоть какого-то ответа. Пока кто-то из них не прошептал дрожащими губами самое простое:
– А может, и может…
Let's Play ‘Poison’
Давай играть в «Яд»[27]
– Ненавидим тебя! – крикнули Майклу все шестнадцать мальчиков и девочек, находившихся в классной комнате.
После чего бросились к нему и окружили его всей толпой. Майкл заорал. Перемена уже закончилась, а учителя, мистера Ховарда, все еще не было в классе.
– Не-на-ви-дим! – И шестнадцать мальчиков и девочек, толкая друг друга, сбившись в кучу и тяжело дыша, подняли окно.
До тротуара было три пролета. Майкл вырывался. Но они все равно схватили Майкла и вытолкнули его в окно.
В этот момент их учитель, мистер Ховард, уже входил в класс.
– Стойте! – крикнул он.
Но Майкл упал и пролетел три пролета. И умер.
И с этим было ничего не поделать. Полиция лишь выразительно пожала плечами. Детям всего по восемь-девять лет, что с них взять – не понимали, что делают. Так бывает.
На следующий день у мистера Ховарда произошел какой-то слом. Он сказал, что больше никогда в жизни не будет преподавать!
– Но почему? – спросили его друзья.
Мистер Ховард ничего не ответил. Он молчал, в глазах его стоял ужас. Позже он признавался, что скажи он тогда им правду – они бы решили, что он свихнулся.
Мистер Ховард вообще уехал из Мэдисон-Сити. И в течение семи лет жил в небольшом городке Грин-Бей, что по соседству, – на доходы, получаемые от написания рассказов и стихов.
Он так и не женился. Те немногие женщины, с которыми он сближался, всегда хотели детей.
Осенью, на седьмой год его добровольного ухода на пенсию, заболел его близкий друг, учитель. Не найдя подходящей замены, позвонили мистеру Ховарду. И убедили его, что он просто обязан взять ведение уроков на себя. Зная, что это назначение вряд ли продлится дольше нескольких недель, мистер Ховард на свою беду согласился.
В то сентябрьское понедельничное утро мистер Ховард медленно расхаживал между рядами школьных парт и вещал.
– Иногда мне кажется, что дети – это захватчики из другого измерения… – Он остановился, и некоторое время его блестящие темные глаза бегали по лицам его немногочисленных слушателей.
Одну руку он держал за спиной сжатой в кулак. Другая рука (похожая на какое-то бледное животное), пока он говорил, сначала забралась на лацкан его пиджака, затем спустилась обратно и принялась теребить тесемку его очков.
– А иногда, – продолжал он, глядя на Уильяма Арнольда и Рассела Ньюэлла, Дональда Бауэрса и Чарли Хенкупа, – иногда мне кажется, что дети – это маленькие монстры, которых вытолкали взашей из ада, потому что дьявол с ними больше не справляется. И уж в чем я точно не сомневаюсь – это в том, что наша обязанность – вправить им их нецивилизованные мозги.
Большинство произнесенных им слов звучало непривычно для пребывающих в разной степени немытости ушей Арнольда, Ньюэлла, Бауэрса и прочей компании. Но тон его внушал страх. Девочки откинулись, прижав к спинкам стульев свои косички, как будто это были колокольчики для вызова темных ангелов, за которые он вдруг мог их подергать. И все до одной, словно загипнотизированные, смотрели на мистера Ховарда.
– Вы принадлежите к другой расе. Вместе со всеми вашими мотивами, убеждениями и непослушаниями, – сказал мистер Ховард, – вы не люди. Вы – дети. А посему до тех пор, пока вы не станете взрослыми, вы не имеете никакого права требовать для себя каких-то привилегий. А также задавать вопросы старшим, которые знают все гораздо лучше, чем вы. – Он сделал паузу и опустил свой изящный крестец на стул, стоящий за аккуратным, обеспыленным письменным столом. – Живут, понимаете ли, в мире фантазий, – сказал он, сурово нахмурив брови, – вот как получите разок по руке линейкой, будут вам и фантазии, и мечты, и фея-дребедень с Питером Пеном. – Он фыркнул. – Что, испугались? Испугались. Вот и отлично! Прекрасно и замечательно. Вы этого заслуживаете. Хочу, чтоб вы поняли раз и навсегда – я вас не боюсь. Так и запомните. Я вас – не боюсь. – Под взглядом направленных на него глаз у Ховарда начала дрожать рука, и он невольно заерзал в кресле. – Эй! – Он метнул взгляд через весь класс. – О чем это вы там шепчетесь? Какая-нибудь некромантия или что-то в этом роде?
Одна из девочек подняла руку:
– А что такое некромантия?
– Мы обсудим это, когда два наших юных друга, мистер Арнольд и мистер Бауэрс, объяснят нам причину своего шепота. Ну-с, молодые люди?
Дональд Бауэрс поднялся со своего места.
– Вы нам не нравитесь, – сказал он, – это все, о чем мы говорили.
Он снова сел.
Мистер Ховард приподнял брови.
– Что ж, ваша искренность мне по душе. За честность спасибо. Но и дерзкого неповиновения я терпеть не намерен. Останетесь сегодня на час после уроков и помоете доски.
Возвращаясь домой из школы в сопровождении стайки весело семенящих вокруг него осенних листьев, мистер Ховард заметил четырех своих учеников. Поравнявшись с ними, он громко стукнул тростью по тротуару.
– Так, дети! Что это вы тут делаете?
Двое мальчиков и одна из девочек испуганно дернулись, как будто он постучал тростью им по плечам.
– Ой! – вскрикнули они все хором.
– Ну-с, – требовательно сказал он, – извольте объяснить. Чем вы занимались, когда я подошел?
Уильям Арнольд сказал:
– Мы играли в «Яд».
– Яд! – Лицо учителя скривилось, старательно выражая сарказм. – Яд, значит. Играли в яд. Ну-ну. Ну и как же играть в яд?
С явной неохотой Уильям Арнольд отбежал в сторону.
– А ну вернись! – крикнул мистер Ховард.
– Я же показываю вам, – сказал мальчишка, перепрыгнув через цементную плитку тротуара, – как мы играем в «Яд». Каждый раз, когда мы подходим к мертвецу, мы через него прыгаем.
– Кто-кто через кого прыгает? – переспросил мистер Ховард.
– Если вы прыгнете на могилу мертвеца, это значит, что вы отравлены, и тогда падаете и умираете, – более чем доходчиво объяснила Изабель Скелтон.
– Мертвецы, могилы, отравленные, – насмешливо сказал мистер Ховард. – И откуда у вас в голове все эти мертвецы?
– Видите? – сказала Клара Пэррис, указывая своей «Арифметикой». – На этом квадрате имена двух мертвецов.
– Полная глупость, – постулировал мистер Ховард, прищурившись. – Это просто имена подрядчиков, которые смешивали и укладывали цементный тротуар.
Изабель и Клара буквально задохнулись от возмущения и обратили обвиняющие взгляды на двух мальчиков.
– Вы же говорили, что это надгробные камни! – почти хором воскликнули они.
Уильям Арнольд посмотрел на свои ноги.
– Да. Так и есть. Ну, как бы… А вообще… – Он поднял голову. – Уже поздно. Мне пора домой. Всем пока.
Клара Пэррис посмотрела на маленькие буквы, вырезанные на тротуаре.
– Мистер Келли и мистер Террилл, – прочла она имена. – Значит, это не могилы? И мистер Келли и мистер Террилл не похоронены здесь? Вот видишь, Изабель, я же тебе говорила. Я тебе тысячу раз говорила.
– Нет, не говорила, – надулась Изабель.
– Преднамеренная ложь. – Мистер Ховард нетерпеливо постукивал тростью. – Фальсификация высшей пробы. Стыдно, мистер Арнольд, мистер Бауэрс. Чтоб больше этого не было, вы поняли?
– Да, сэр, – пробормотали мальчики.
– Повторите!
– Да, сэр, – снова ответили они.
И мистер Ховард стремительно зашагал по улице. Уильям Арнольд подождал, пока он скроется из виду, и сказал:
– Надеюсь, птичка не промахнется, когда будет какать ему на нос.
– Клара, ну давай дальше играть в «Яд», – с надеждой сказала Изабель.
Клара надулась.
– Нет, уже неинтересно. Я пошла домой.
– Я отравлен! – закричал Дональд Бауэрс, падая на землю и весело пуская пену изо рта. – Смотрите, я отравлен! А-а-а!
– Ну ты! – сердито взвизгнула Клара и убежала.
В субботу утром мистер Ховард выглянул из окна и выругался, увидев там Изабель Скелтон, которая делала мелом на тротуаре какие-то пометки, а потом скакала по ним, что-то монотонно и нараспев бубня себе под нос.
– А ну-ка прекратить!
Мистер Ховард вылетел на улицу и в порыве гнева едва не повалил Изабель на тротуар. Схватив ее, он сначала с силой ее встряхнул, а потом грозно навис над ней и над следами ее мелка.
– Я же просто играла в классики, – всхлипнула Изабель, закрывая глаза руками.
– Мне все равно, во что ты играла. Ты не должна здесь играть, – сказал он.
Нагнувшись, он стал стирать меловые линии своим носовым платком.
– Маленькая ведьма, – бормотал он, – пентаграммы, стишки, заклинания… Строит из себя невинную овечку. У-у, чертова кукла! – Он с трудом сдержался, чтобы ее не ударить.
Изабель с плачем убежала.
– Давай-давай, чеши отсюда! Дура малолетняя! – злобно крикнул он ей вслед. – Беги и расскажи своим подельничкам, что у тебя ничего не вышло. Придется им попробовать другой способ! Не на того напали. Вам не удастся обвести меня вокруг пальца!
Мистер Ховард вернулся в дом, налил себе крепкого бренди и выпил его до дна. Весь оставшийся день ему слышалось, как дети пинают банку, играют в «Энни-Энни», в прятки, в палки, в салки, в скакалки… Звуки маленьких монстров мерещились ему в каждом кусте и в каждой тени, не давая ни минуты покоя.
«Еще неделя такой жизни, – подумал он, – и я совсем окочурюсь. – Он прижал руку к больной голове. – Господи, ну почему мы не рождаемся на свет сразу взрослыми?»
Прошла еще неделя. И еще сильнее выросла ненависть между ним и детьми. Ненависть – и страх. Все нарастало, как снежный ком. Нервозность, внезапные истерики по пустякам и следовавшие за ними периоды молчаливого ожидания… Дети, которые сидят на деревьях и смотрят на него сверху, срывая поздние яблоки… И поселившийся в городе меланхоличный запах осени… И дни, которые становятся все короче… И ночь, которая приходит слишком рано.
«Но они же не тронут меня – они не посмеют меня тронуть, – думал мистер Ховард, высасывая один стакан бренди за другим. – Какая-то глупость, почему я вообще об этом думаю. Скоро я буду далеко отсюда. И от них. Скоро я…»
Белый череп маячил в окне!
Было восемь часов вечера четверга. Всю неделю он занимался тем, что делал детям замечания и устраивал им гневные разносы. Приходилось постоянно отгонять их от водопроводного котлована перед домом. Им, конечно же, страшно нравились все эти раскопки, тайники, трубы, каналы и траншеи. Так и норовили полазить по рвам, в которых прокладывали новые трубы. Слава богу, завтра все это закончится – рабочие разровняют лопатами землю, утрамбуют ее и уложат новый цементный тротуар. И дети будут ликвидированы…
Белый череп маячил в окне!
Это было точно дело рук мальчишек. Кто-то из них прижимал череп к стеклу, двигал и стучал им в окно. Снаружи доносились ребячьи смешки.
Мистер Ховард выскочил из дома.
– Ах, вы ж!.. – Он бросился в гущу троих уже убегающих мальчишек и с криками и руганью устремился за ними.
На улице было темно, но он видел их мелькающие то спереди, то сзади фигуры. В их перемещениях явно был какой-то скрытый смысл, но Ховард не мог вспомнить – какой именно. Пока не стало слишком поздно.
Земля разверзлась под ним. Мистер Ховард упал в яму – и при этом страшно ударился головой о проложенную там водопроводную трубу. Уже теряя сознание, он смутно почувствовал, как следом за ним в яму обрушивается лавина холодных влажных окатышей грязи, которые сыплются на его брюки, ботинки, пальто, позвоночник, затылок, голову, набиваются в рот, в уши, глаза и ноздри…
Соседка, которая пришла к мистеру Ховарду на следующий день с яйцами, завернутыми в салфетку, минут пять стучалась к нему в дверь. А потом, когда решила все-таки открыть дверь и вошла, не обнаружила ничего, кроме зеркальных крупинок ковропыли, плавающих в солнечном воздухе. Просторные холлы были пусты, в подвале пахло углем и гвоздями, а на чердаке не нашлось ничего, кроме крысы, паука и пожелтевшего письма.
– Странная история, – любила она говорить впоследствии, – что же все-таки случилось с мистером Ховардом…
И взрослые, которые, в общем-то, никогда не отличались особой наблюдательностью, так и не обратили внимания на детей, играющих в «Яд» на улице Оук-Бэй, хотя с той осени миновало уже много лет.
Даже когда дети перепрыгивали через одну из квадратных цементных плиток, а потом оборачивались и разглядывали то, что на ней написано. «М-р ХОВАРД R.I.P.[28]» – гласила надпись.
– А кто это – мистер Ховард, а, Билли?
– А, кажется, это парень, который укладывал цемент.
– А что значит R.I.P.?
– Да кто его знает… Эй, ты – отравлен! Ты наступил!
– А ну-ка, дети, пошли отсюда. Дайте дорогу матери с ребенком! А ну, пошли, пошли!
Uncle Einar
Дядя Эйнар
– Ну же, это займет всего одну минуту, – сказала Дяде Эйнару его дражайшая супруга.
– А если я откажусь, это займет у меня всего одну секунду, – парировал он.
– Ну вот, я все утро тружусь в поте лица, – сказала она, потирая свою худенькую спину. – А ты отказываешься мне помочь? Гроза будет, слышишь, как гром гремит.
– И пусть гром гремит! – мрачно выкрикнул он. – Я не хочу быть пронзенным молнией ради того, чтобы просушилось твое белье.
– Но ты же такой ловкий, у тебя так быстро это получается, – попыталась умаслить его она, – раз, и все.
– Нет. – Огромные тарпаулиновые[29] крылья нервно и возмущенно загудели у него за спиной.
Жена протянула ему тонкую веревку, к которой было прицеплено штук сто свежевыстиранных одежек. Он повертел ее в пальцах, и на лице его появилась гримаса отвращения.
– Господи, до чего я докатился, – с горечью пробормотал он, – до чего!
Злые едкие слезы подступили у него к глазам.
– Не плачь, а то оно еще больше промокнет, – сказала она. – Просто подпрыгни и чуть-чуть с ними прошвырнись. И все…
– Прошвырнись… – с горькой усмешкой сказал он, чувствуя себя смертельно, глубоко и опустошительно уязвленным, – я уже сказал: пусть гром гремит, пусть льется дождь![30]
– Слушай, если бы сегодня был погожий солнечный день, я бы тебя не просила, – резонно заметила она. – Просто если ты этого не сделаешь, вся моя стирка пойдет насмарку. Придется развешивать белье в доме…
Этот аргумент стал решающим. Если он что-то и ненавидел, так это белье, развешанное по всему дому и свисающее отовсюду, словно гирлянды с флажками. Продираться сквозь них, просто чтобы попасть из одной комнаты в другую…
Дядя Эйнар подпрыгнул. И взмахнул своими огромными зелеными крыльями.
– Но только до ограды пастбища, – сказал он.
– Ты ж мой милый! – Она с облегчением рассмеялась.
Один взмах – и он подлетел кверху, как раскрывшаяся пружина, пережевывая крыльями холодный воздух и будто совокупляясь с ним. Вы бы не успели даже произнести «У Дяди Эйнара зеленые крылья», как он с шумом, на бреющем полете облетел свои угодья в сопровождении трепещущего шлейфа нанизанной одежды – и она мгновенно высохла в воздушных волнах от его крыльев!
– Лови! – Уже через минуту он вернулся из своего путешествия и плавно опустил сухую, как попкорн, одежду на чистые покрывала, которые она в ряд расстелила на место приземления.
– Спасибо, милый! – крикнула она.
– А! – Он махнул рукой и улетел сидеть под яблоней[31] и думать свою думу.
У Дяди Эйнара были чудесные крылья. Они были похожи на атласные паруса цвета морской волны, они шуршали и хрустели, когда он чихал или слишком резко поворачивался. Дядя Эйнар был одним из немногих в Семье, чей дар был заметен простому глазу. Вся остальная братия – Кузены, Племянники и прочие родственники, разбросанные по захолустьям всего мира, сидели там тише воды, ниже травы. И делали свои делишки незаметно. Если в кого-то внедрялись, то по-тихому. Иногда – разумом, иногда – ногтями или зубами. По небу перемещались в виде сухих листьев. По лесам – в виде волков. Им нечего было опасаться обычных людей. Другое дело – человек с огромными зелеными крыльями.
Не то чтобы он ненавидел свои крылья. Вовсе нет. В юности он вообще летал целыми ночами. Ночь – это лучшее время для крылатых людей. Дневной свет всегда таит в себе опасности – с этим ничего не поделаешь. Зато по ночам можно свободно парить над самыми дальними землями и морями. И ничего тебе не угрожает. Летай себе и наслаждайся полетом.
Но теперь он больше не мог летать по ночам.
Однажды, несколько лет назад, он летел с семейного Праздника Возвращения (из Меллин-Тауна, штат Иллинойс, – домой, в Европу, на какой-то высокогорный перевал), изрядно перебрав там густого темно-красного вина.
– Спокойно, прорвемся… – пьяным голосом уговаривал он себя, пробиваясь между утренними звездами (сверху) и лунными Меллин-Таунскими холмами (внизу). Как вдруг небо перед ним треснуло…
Высоковольтная вышка!
Он бился, как утка, пойманная в сеть! Вокруг все шипело! Провода взрывались голубыми искрами, черня ему лицо. Только чудом, каким-то немыслимым взмахом крыльев ему удалось отбиться от электричества и отпрыгнуть назад. Он упал.
Читать бесплатно другие книги:
