Темный карнавал Брэдбери Рэй

Двери «Скорой» захлопнулись. Толпа принялась заглядывать в окна. Он видел их – это была та самая толпа, которая набегает всегда, чтобы ни случилось, так быстро, что в это невозможно поверить, собирается в круг – и смотрит, заглядывает, щупает, глазеет, выспрашивает, мешает, показывает пальцем и своим бесстыдным любопытством нарушает покой человека в его боли.

«Скорая» тронулась с места. Он откинулся назад, но… лица продолжали маячить перед ним, даже когда он закрыл глаза.

И колеса крутились у него в голове целыми днями. Одно колесо, четыре колеса – и крутятся, и крутятся, и вертятся…

Спаллнер понимал, что тут что-то не так. Что-то не так с этими колесами, со всей этой аварией, и с топотом, и с этим людским любопытством. А потом, когда лица толпы смешались с колесами и что есть силы закружились перед ним все вместе, то тогда…

Он проснулся.

Солнечный свет, больничная палата, чья-то рука щупает ему пульс.

– Как вы себя чувствуете? – спросил врач.

Колеса исчезли, и мистер Спаллнер огляделся.

– Хорошо… наверное.

Он сразу попытался говорить. Об аварии.

– Доктор?

– Да?

– Эта толпа… она действительно была вчера вечером?

– Два дня назад. Вы здесь с четверга. Но с вами все в порядке. У вас все хорошо. Только не пытайтесь вставать.

– Эта толпа. И еще – эти колеса. Так ведь бывает, что человек после аварии немного… ну, немного не в себе?

– Иногда бывает, на какое-то время. Потом обычно проходит.

Он лежал и снизу вверх смотрел на врача.

– А бывает, что сбивается чувство времени?

– Бывает. Из-за панических состояний.

– Когда минута кажется часом, а час – минутой?

– Да.

– А можно я вам кое-что расскажу. – Он ощутил под своим телом кровать и солнечный свет на своем лице. – Только не думайте, что я сошел с ума. Знаю, я ехал слишком быстро. Я сожалею об этом. Я помню, как переехал через бордюр и врезался в стену. Я был ранен, не мог говорить. Но все же какие-то вещи запомнились. И больше всего – толпа. – Он замолчал ненадолго, а потом заговорил снова, потому что внезапно понял, что именно его беспокоит. – Толпа собралась туда слишком быстро. Уже через тридцать секунд после удара они все стояли надо мной и смотрели… ну разве это не странно, что они так быстро сбежались туда прямо среди ночи…

– Это вам только показалось, что прошло всего тридцать секунд, – сказал врач, – прошло, вероятно, минуты три-четыре. Просто ваши ощущения…

– Да, понимаю, мои ощущения сбились, авария и все такое. Но я был в сознании! И я запомнил одну деталь, которая не вписывается в общую картину. Вы будете смеяться. Но после аварии моя машина повисла вверх колесами, и когда толпа собралась, эти колеса все еще крутились! Да, они крутились!

Врач улыбнулся.

Человек в кровати продолжал:

– Я уверен! Колеса крутились – и крутились довольно быстро. Передние колеса! Мы же знаем, что сами по себе колеса вращаются не очень долго, трение тормозит их. А они действительно крутились!

– Вы что-то путаете, – сказал врач.

– Я ничего не путаю. Улица была пустая. Ни единой души. А потом – авария, и эти крутящиеся колеса, и почти сразу все эти лица надо мной – тут же, без промедленья. И по тому, как они смотрели на меня, я понял, что не умру…

– Обычный шок, – сказал врач, выходя на солнечный свет.

Через две недели Спаллнера выписали из больницы. Домой он поехал на такси. Все две недели, что он пролежал, не вставая, на спине, к нему приходили люди, и всем он рассказывал эту историю – об аварии, колесах и толпе людей.

И все только смеялись над ней вместе с ним, не более того.

Он наклонился и постучал в стеклянную перегородку таксисту.

– Что там случилось? – спросил он.

Таксист обернулся к нему.

– Извините, велено через город в объезд. Впереди – авария!

– Понятно. Хотя нет! Погодите. Езжайте лучше прямо. Проедем мимо, я думаю, ничего страшного…

Сигналя, такси двинулось вперед.

– Эй! Куда ты прешь! – крикнул таксист. – С дороги! Шваль подзаборная! – И потом тише: – Ну вот, уже набежали, мать их… Только бы совать во все свой нос. Любопытные твари…

Мистер Спаллнер опустил глаза и увидел на коленях свои трясущиеся пальцы.

– Вы тоже это заметили?

– Да уж конечно заметил, – сказал таксист, – как тут не заметить. Вечно их сбегается целая толпа. Можно подумать, убили их родную мамашу.

– Причем сбегаются ужасно быстро, – сказал пассажир на заднем сиденье.

– И та же беда, если пожар или взрыв. Никого-никого, а потом хоп – и уже толпень. Черт знает что!

– А ночью? Вы когда-нибудь видели аварию ночью?

Таксист кивнул.

– Да уж конечно видел. Та же беда. Ночь не ночь – все равно толпень.

Они доехали до места столкновения. На тротуаре лежало тело. О том, что там тело, можно было догадаться, даже если бы его не было видно совсем. По толпе. Вернее, по спинам толпы. Он сидел на заднем сиденье такси, толпа стояла к нему спиной. Прямо тут, рядом. Он открыл окно и чуть было не вскрикнул. Но вовремя спохватился. Ведь если он крикнет, они наверняка обернутся.

Он боялся увидеть их лица.

– Кажется, у меня какая-то склонность к авариям, – сказал он, сидя в своем кабинете.

Это было уже ближе к вечеру. Напротив него за столом сидел его приятель Морган.

– Представляешь, сегодня утром выехал из больницы, и первое, что мне попалось по дороге, – это автокатастрофа.

– Все движется по кругу, – сказал Морган.

– Я должен кое-что рассказать тебе про мою аварию.

– Ты уже рассказывал. Все рассказывал.

– Но это ведь странно все, согласись?

– Угу. Уже согласился. Как насчет того, чтобы немного выпить?

Они проговорили еще с полчаса, а то и больше. Любопытно, что все время, пока шел разговор, где-то на задворках мозга Спаллнера словно тикали часики, не требующие завода. Память крутила там свои крохотные шестеренки. Свои колесики и лица.

Около половины шестого на улице под окном послышался какой-то металлический скрежет. Морган кивнул и выглянул в окно.

– Ну что я тебе говорил? Все идет по кругу. Теперь грузовик и кремовый «Кадиллак». Глянь.

Спаллнер подошел к окну. Стоя там, он с холодным спокойствием смотрел на свои часы, на тоненькую минутную стрелку. Раз, два, три, четыре, пять секунд – побежали первые… Восемь, девять, десять, одиннадцать, двенадцать – люди бегут уже со всех сторон… Пятнадцать, шестнадцать, семнадцать, восемнадцать секунд – еще больше людей, больше машин, больше автомобильных гудков. Спаллнер смотрел на место катастрофы, и из окна ему казалось, что он смотрит на обратную съемку взрыва, в которой осколки засасываются обратно в эпицентр. Девятнадцать, двадцать, двадцать одна секунда – ну вот и все, толпа собралась. Он молча указал на нее рукой.

Толпа собралась невероятно быстро.

Он успел увидеть тело женщины за мгновение до того, как толпа поглотила ее.

Морган сказал:

– Что-то ты мне не нравишься, дружище. Давай-ка лучше выпей еще.

– Да нет, все нормально. Отстань. Все нормально. Я сказал – все нормально. Видишь вон тех людей? Видно тебе? Черта с два. Отсюда мы ничего не увидим!

– Эй, ты куда? – крикнул Морган.

Спаллнер выскочил за дверь. Морган бросился за ним и догнал его уже на лестнице.

– Пошли быстрее.

– Успокойся, ты просто не в себе!

Они вышли на улицу. Спаллнер полез через толпу. Ему показалось, что он увидел ту самую женщину с рыжими волосами, слишком ярким румянцем и слишком красным ртом.

– Вот! Вот! – Он с безумным взглядом обернулся к Моргану. – Ты ее видел?

– Кого?

– Черт, кажется, она смылась. Затерялась в толпе!

Толпа была повсюду: дышала, смотрела, шаркала, перемешивалась, бормотала – и не пускала его, когда он пытался протиснуться вперед. Похоже, рыжая женщина заметила, что он идет за ней, – и сбежала.

Еще одно знакомое лицо! Конопатый мальчик. Конечно, в мире существует не один конопатый мальчик. А впрочем, теперь уже все равно, потому что мальчик тоже сбежал и затерялся в толпе, и Спаллнер не успел его догнать.

– Она умерла? – спрашивал чей-то голос. – Она умерла?

– Она умирает, – ответил кто-то. – Она умрет еще до приезда «Скорой». Не надо было ее трогать. Не надо было ее трогать.

Все лица в этой толпе: знакомые и пока еще незнакомые, неважно, – все они склонились ту-да, все они смотрят вниз, смотрят и смотрят вниз…

– Эй, уважаемый, не толкайтесь.

– А ну полегче, приятель.

Спаллнер вернулся обратно, и Морган подхватил его, не дав ему упасть.

– Ты что – обалдел? Ты же еще не до конца поправился. На кой черт тебе понадобилось туда спускаться? – спросил Морган.

– Не знаю, правда, не знаю. Они перенесли ее, Морган, кто-то переносил ее. Нельзя, ни в коем случае нельзя переносить жертв дорожно-транспортных происшествий. Это их убивает. Это их убивает.

– Ну да. А что еще ты ожидал от людей? Тупые придурки.

Спаллнер аккуратно разложил газетные вырезки.

Морган взглянул на них.

– А это что? Или теперь ты считаешь каждую дорожную заварушку частью себя? В чем смысл?

– Это заметки про дорожные происшествия. И фотографии, – сказал Спаллнер, – посмотри на них. Но смотри не на машины, а на толпу вокруг. – Он ткнул в фотографию пальцем. – Вот. Сравни это фото аварии в районе Уилшира с фото в Вествуде. На них нет ничего похожего. А теперь возьми вот этот снимок из Вествуда и сопоставь его с тем, что был сделан в округе Вествуд десять лет назад… – Он снова ткнул. – Вот эта женщина есть на обеих фотографиях.

– Это просто совпадение. Женщина случайно оказалась там однажды в 1936 году, а потом снова в 1946-м.

– Одно совпадение – да, возможно. Но двенадцать совпадений за десять лет, притом что аварии случались в пяти километрах друг от друга, – это вряд ли. Вот, посмотри… – Он разложил дюжину фотографий. – Она есть на всех!

– Может, она какая-нибудь извращенка?

– Пожалуй, она – нечто большее. Как ей удается так быстро появляться сразу после каждой аварии? И почему на всех фотографиях она в одной и той же одежде – они же были сняты в течение десяти лет!

– Черт возьми, так и есть.

– И, что еще более интересно, почему она стояла и надо мной тоже – в ту ночь, после аварии, две недели назад?

Они выпили. Морган просмотрел все папки.

– Как ты это сделал? – спросил он. – Ты что, еще лежа в больнице нанял службу газетных подборок и они пересмотрели для тебя всю прессу?

Спаллнер кивнул.

Морган отхлебнул из стакана. Было уже поздно. На улице перед офисом зажглись фонари.

– Ну, и что по-твоему, все это может означать?

– Не знаю, – сказал Спаллнер, – не знаю ничего, кроме того, что существует некий всеобщий закон об авариях. На них всегда собирается толпа. Всегда. И всю жизнь обычные люди, такие, как ты и я, недоумевают, почему это происходит и как они умудряются собираться так быстро. Теперь я знаю ответ. Вот! – Он швырнул газетные вырезки. – И это меня пугает.

– Может, все эти люди – охотники за острыми ощущениями, какие-нибудь сенсуалисты[24]-извращенцы, имеющие плотское влечение к крови или даже к смерти?

Спаллнер пожал плечами.

– Да, но разве это объясняет их присутствие при всех авариях? Заметь, несмотря на то, что они придерживаются определенных территорий, – авария в Брентвуде имеет свою группу, Хантингтонский парк – свою, все равно есть какая-то часть лиц, какой-то процент, который появляется везде, при каждой аварии.

– Но это ведь не всегда одни и те же лица? – спросил Морган.

– Естественно, нет. Нормальные люди туда тоже подтягиваются, через какое-то время. Но эти, как я выяснил, всегда оказываются там первыми.

– Ну и кто они, по-твоему? Что им нужно? Есть у тебя хоть какая-то версия? А то ты все время на что-то намекаешь, а толком ничего не говоришь. Сам запугал себя до полусмерти, теперь еще и меня втянул.

– Я попытался к ним подобраться. Но, сколько я ни пытался, кто-то всегда встает у меня на пути. Прямо как специально лезут, чтобы меня не пропустить. За это время тот, за кем я иду, успевает просочиться в толпу и исчезнуть. Такое ощущение, что, увидев, что я иду, толпа предоставляет защиту… определенным лицам.

– Прямо секта какая-то.

– Да, у них есть одна общая черта – они всегда появляются вместе. Во время пожара, или какого-нибудь взрыва, или военной операции. То есть во время любой публичной демонстрации того, что называется смертью. Я не знаю, кто они – стервятники, гиены, святые. Не знаю. Но сегодня же вечером я пойду в полицию. Сколько еще это может продолжаться? Один из них передвинул сегодня тело той женщины. Но ее нельзя, нельзя было трогать. Это просто ее убило.

Он сложил газетные вырезки в свой портфель. Морган встал и надел пальто. Спаллнер щелкнул замком портфеля.

– Честно говоря, я бы вообще подумал, что…

– Что?

– Может, они хотели ее убить?

– Зачем?

– Кто же их знает. Ну что, пошли?

– Нет, прости. Уже поздно. Увидимся завтра. – Они спустились и вышли. – Удачи. Копам привет от меня. Как ты думаешь, они тебе поверят?

– Поверят, поверят, не беспокойся. Хорошего вечера.

Спаллнер ехал медленно.

«Хотелось бы добраться туда живым», – думал он.

Когда прямо на него из переулка выкатился грузовик, он испытал не удивление, а скорее шок. Еще секунду назад он, страшно гордясь собой и своей наблюдательностью, мысленно представлял себе, что он скажет в полицейской управе, – и вот уже грузовик врезается в его машину. Самое печальное, это была даже не его машина. Пока его швыряло то в одну, то в другую сторону, он думал о том, что, господи, какой кошмар, Морган одолжил мне на несколько дней свою вторую машину, пока моя в починке, и вот вам, пожалуйста… Но тут в лицо ему с силой ударило ветровое стекло. Потом его еще несколько раз тряхнуло взад-вперед, как под электрическим током, – и все остановилось и стихло. Осталась только боль, которая заполнила его целиком.

Спаллнер услышал их шаги. Пока он возился с дверью машины, они бежали, бежали и бежали. Наконец замок щелкнул. Пьяно вывалившись на тротуар, мистер Спаллнер лежал и теперь слушал звуки их приближения ухом, прижатым к асфальту. Они были похожи на капли дождя, которые бьют по земле, когда начинается ливень, – сильные, слабые, средние. Это длилось всего несколько секунд – бегут, бегут, бегут, бегут… прибежали. Из последних сил, уже зная, что он там увидит, он повернул голову и посмотрел.

Там была толпа.

Его нос уловил смешанный запах множества человеческих выдохов, душное тепло людей, которые всасывали и всасывали воздух, необходимый человеку просто чтобы жить. Толпились, нависали – и всасывали, всасывали воздух возле его лица, так что ему было почти нечем дышать. Он хотел как-то сказать им, чтобы они отошли подальше, что он не выживет в вакууме. Из головы сильно текла кровь. Он попробовал пошевелиться, но понял, что у него что-то с позвоночником. Позвоночник явно был поврежден – во время удара он просто этого не почувствовал. Из-за этого он не мог двигаться.

Говорить он тоже не мог. Он попытался – открыл рот, но не издал им ничего, кроме звука, который бывает при рвотных позывах.

Кто-то сказал:

– Дайте-ка руку. Давайте перевернем его в более удобное положение.

Мозг Спаллнера едва не разорвался на части.

– Нет! Не трогайте меня!

– Давайте перенесем его, – небрежно сказал чей-то голос.

– Идиоты, вы убьете меня, не надо!

Но вслух ничего этого он сказать не мог. Он мог только думать об этом.

Чьи-то руки схватили его. И начали поднимать. Он вскрикнул, к горлу подступила тошнота. Они растянули его как шомпол, и это был шомпол, сплошь состоящий из боли. Их было двое. Один – молодой и шустрый, с худым лицом, бледным, как луна. Другой – очень старый, с морщинистой верхней губой.

Это были лица, которые он уже видел.

– Он… умер? – спросил какой-то очень знакомый голос.

Другой голос, тоже слышанный раньше, ответил:

– Нет. Пока еще нет. Но он умрет до приезда «Скорой».

Это был заговор идиотов и сумасшедших. Как, впрочем, и любая другая авария. Он истерически заорал прямо в их лица, в их плотную стену. Они были тут все, вокруг него – все эти чертовы судьи и присяжные с лицами, которые он уже видел. Он всех их узнал и пересчитал, несмотря на боль.

Конопатый мальчик. Старик с морщинистой верхней губой.

Рыжая женщина с красными щеками. Старуха с родинкой на подбородке.

– Я знаю, зачем вы здесь. Затем же, зачем и на всех других несчастьях. Чтобы определять, кому жить, а кому умирать. Для этого вы меня поднимали. Вы знали, что это меня убьет. И знали, что останусь жив, если не будете трогать.

Для этого и собираются толпы, с тех пор как свет стоит. Так ведь гораздо проще убивать. Есть надежное алиби: вы просто не знали, что двигать раненого опасно. Вы же не хотели его убивать.

Он смотрел на них, нависших сверху, и чувствовал себя человеком, который лежит глубоко под водой и смотрит на людей, стоящих на мосту.

– Кто вы такие? Откуда вы приходите, почему так быстро? Вы – толпа, которая всегда мешает пройти. Расходует хороший воздух, в котором нуждаются легкие умирающих. Съедает пространство, необходимое больным для уединения. Топчет людей ногами, чтобы убедиться, что они уже умерли. Все это вы. И я всех вас знаю.

Это было похоже на вежливый монолог. В ответ – только лица. Старик. Рыжая женщина.

Кто-то поднял его портфель.

– Чей это? – спросили они.

– Он мой! Это улики против вас всех!

Тишина. Только глаза поблескивают из-под шляп и из-под шапок волос. Все взгляды – только вниз, только на него.

Лица.

Сирена. Где-то недалеко. Это «Скорая».

Глядя на лица, на их строение, форму, количество и состав, Спаллнер понимал, что уже слишком поздно. Он прочел это на их лицах. Они знали.

Он попытался что-то сказать. И у него даже немного получилось:

– Кажется, я… скоро… присоединюсь к вам. Думаю… теперь я… стану членом вашей… команды.

Он закрыл глаза и стал ждать судмедэксперта.

The Handler

Кукловод

Мистер Бенедикт вышел на крыльцо своего домика и стоял там, мучительно стесняясь солнца и собственной неполноценности. Мимо пробежала собачка. У нее были такие умные глаза, что мистер Бенедикт невольно потупил взгляд. В кованую решетку ворот церковного кладбища заглянул какой-то ребенок – и мистер Дж. Бенедикт сразу попал в сети его праздно-дотошного детского любопытства.

– Вы – похоронщик, – сказал ребенок.

Внутренне съежившись, мистер Бенедикт промолчал.

– Это ваша церковь? – спросил ребенок.

– Да, – сказал мистер Бенедикт.

– А похоронное бюро?

– Да, – смущенно ответил мистер Бенедикт.

– И садик, и памятники, и могилки? – не унимался ребенок.

– Да, – с некоторой гордостью в голосе сказал мистер Бенедикт.

Он не кривил душой. Это было настоящее чудо. Невероятно удачный бизнес, благодаря которому в течение долгих лет все его вечера были заполнены делом. Ему сказочно повезло. Сначала, когда в город переехали баптисты, он основал церковь и церковный погост с несколькими могилами, покрытыми зеленым мхом. Затем он построил себе прекрасный маленький морг (разумеется, в готическом стиле) и увил его плющом. Ну а потом пристроил маленький домик для себя, на задней стороне. Теперь, по мнению мистера Бенедикта, можно было умирать со всеми удобствами. В процессе обработки вас внутри зданий и за их пределами вам был гарантирован минимум неудобств и максимум комплексного благословения. «Без похоронных шествий!» – крупными буквами сообщали его рекламные объявления в утренней газете. «Из церкви в землю – быстрее ветра», «У нас самые лучшие консерванты!»

Ребенок продолжал глазеть на него, и под его взглядом мистер Бенедикт чувствовал себя свечой, пламя которой сдувает ветер. Эта была тотальная неполноценность. Все, что жило и двигалось, вселяло в него меланхолию и чувство вины. Мистер Бенедикт всегда со всеми соглашался, никогда ни с кем не спорил, ни на кого не кричал и никому не говорил «нет». Кем бы вы ни были, если мистер Бенедикт встречал вас на улице, его робкие безумные глазки заглядывали вам в ноздри, или смотрели на ваши уши, или изучали линию ваших волос, но никогда не смотрели вам прямо в глаза. Мистер Бенедикт держал вашу руку в своих холодных ладонях так, как будто ваша рука – какой-то драгоценный подарок, и говорил:

– Вы совершенно, бесповоротно, непререкаемо правы.

При этом, когда вы разговаривали с ним, было ощущение, что он не слышит ни единого вашего слова.

Вот и сейчас, стоя на крыльце, он сказал этому уставившемуся на него ребенку:

– А ты очень милый малыш! – только из-за того, что боялся, что может ему не понравиться.

Мистер Бенедикт спустился по ступенькам крыльца и вышел за ворота. Он ни разу не оглянулся на маленькое здание своего морга. Это удовольствие он приберегал на потом. Крайне важно, чтобы все шло в правильном порядке. Глупо и нерационально прямо сейчас начинать радостно думать о телах, ожидающих в морге его талантов. Нет, все должно идти своим чередом. Завязка, затем конфликт…

Он знал, куда надо идти, чтобы прийти в ярость. Добрую половину дня он проводил, перемещаясь по городку и позволяя всем кому не лень живым горожанам унижать себя, а себе – растворяться в собственной неполноценности, купаться в собственном поту и ощущать, как его сердце и мозг завязываются в трепещущие узлы. Он вел пустые, бессмысленные утренние разговоры с мистером Роджерсом, аптекарем. При этом бережно сохранял и запоминал все мелкие оскорбления и обиды, которые мистер Роджерс ему наносил. Вплоть до интонаций. «Ха-ха-ха», – смеялся мистер Бенедикт очередной шутке над собой, а сам в душе чуть не плакал от жалкого бессилия перед лицом жестокости.

– Ну что, по холодненькому? Или – по два? – сказал ему мистер Роджерс в то утро.

– По холодненькому, – ответил мистер Бенедикт. – Ха-ха-ха!

Выйдя из аптеки, мистер Бенедикт встретил мистера Стьювесанта, подрядчика. Мистер Стьювесант посмотрел на часы, прикидывая, сколько времени он может потратить на Бенедикта, прежде чем отправится по своим делам.

– Привет, Бенедикт! – прокричал Стьювесант. – Как дела? Ну что – все зубы на полку сложил? Или еще не все? Ты что – оглох? Я говорю: «Все зубы на полку сложил? Или…»

– Да-да-да, – пробормотал себе под нос мистер Бенедикт, – а как ваши дела, мистер Стьювесант?

– Бенни, старина, а что это у тебя руки так похолодели? Да ты прямо весь дрожишь от холода. А, кажется, я понял: ты только что закончил бальзамировать фригидную женщину. Да? Ну, ничего, ничего. Бывает и хуже. Верно я говорю? – прогремел на всю улицу мистер Стьювесант, хлопнув его по спине.

– Верно, верно! – с блеклой улыбкой поддакнул мистер Бенедикт. – Хорошего вам дня.

Так все и шло, встреча за встречей, разговор за разговором. Мистера Бенедикта перекидывали от одного к другому, и он служил людям озером, в которое они кидали всякие отбросы. Всякий начинал с мелких камушков, но, увидев, что на поверхности мистера Бенедикта не появляется ни малейшей ряби протеста, переходил на увесистые камни, кирпичи и валуны. У мистера Бенедикта не было дна. Он не давал всплеска, в нем ничего не оседало. Его озеро было безответно.

Перемещаясь от здания к зданию, он накапливал все больше встреч и разговоров и с каждым часом чувствовал себя все более беспомощным и обозленным на человечество. Он ненавидел себя с подлинным мазохистским удовольствием, но сильнее всего его подстегивала мысль о грядущих ночных забавах. Собственно, ради них он снова и снова ранил себя болтовней с этими глупыми, вздорными людишками. Ради них кланялся всем, сложив ручки на животе, как два маленьких пирожка, и смиренно становился посмешищем.

– А, мясорубка! Привет-привет, – говорил ему мистер Флингер, торговец мясными деликатесами. – Как поживают твои вяленые ножки и маринованные мозги?

И вот в какой-то момент нараставшая в неуклонном крещендо неполноценность дошла до своего максимума. Прозвучали финальные литавры оскорблений, следом за ними – мотив ужасающего самоуничижения, и мистер Бенедикт, лихорадочно высматривая точное время на своих наручных часах, развернулся и побежал через город обратно. Он был на пике, он был полностью готов, готов работать, готов делать то, что должно быть сделано, – и получать наслаждение. Ужасная часть дня закончилась, впереди была лучшая его часть! Он нетерпеливо взбежал по ступенькам в свой морг, где в полумраке комнаты его ждала студеная зима. Снежные холмики и смутные очертания предметов, лежащих под белыми простынями.

Дверь распахнулась.

В дверном проеме, обрамленный светом, с высоко откинутой головой, стоял мистер Бенедикт. Одна рука его была поднята в драматическом приветствии, другая – необычайно твердо и уверенно сжимала дверную ручку.

Главный кукловод прибыл.

Сначала он долго стоял в самом центре своего театра. Возможно, у него в голове звучал гром аплодисментов. Он не шевелился – лишь склонил голову в приниженном кивке, как бы в знак признательности публике за столь теплый прием.

Потом аккуратно снял пиджак, повесил его, надел свежий белый халат, с профессиональной ловкостью застегнул хрустящие манжеты, вымыл руки и оглядел своих добрых, очень добрых друзей.

Это была прекрасная неделя. Под простынями лежало множество фамильных мощей, и, стоя перед ними, мистер Бенедикт явственно почувствовал, как он растет, и воздвигается, и простирается над ними все выше и выше.

– Прямо Алиса в Стране чудес какая-то! – воскликнул он, поднимая руки в высоту у себя над головой. – Все выше и выше. Все интересатее и интересатее!

Всякий раз, когда он оказывался в комнате с мертвецами, его охватывало странное недоверие к происходящему – и он ничего не мог с этим поделать. Он был одновременно и восхищен, и озадачен тем, что здесь он – повелитель народов, здесь он может делать с людьми все, что пожелает, а они, в силу необходимости, должны быть с ним вежливы и отзывчивы. Они же не могут убежать. И в этот раз, так же, как и в другие дни, он ощутил эту свободу и радость. Он рос и рос – подобно Алисе из Страны чудес.

– Ого, вот так расту! Расту и расту, я уже выше стола… о, я уже… бумс… моя голова… бумс – потолок…

Когда мистер Бенедикт ходил среди этих завернутых в простыни людей, он испытывал то же самое особое чувство, что появлялось у него после похода на вечерний сеанс в кино. Почему-то именно в эти моменты он чувствовал себя необыкновенно сильным, наблюдательным и очень уверенным в себе. У него было ощущение, что пока он выходит из кинозала, все взгляды направлены только на него, потому что он очень красивый, и такой надежный, и смелый – и все то, чем обладает герой фильма. И голос у него звучит звонко и убедительно, да что там – он может позволить себе вообще ничего не говорить, а просто приподнять левую бровь или сделать тростью выразительный жест. Иногда этот наведенный фильмом гипноз продолжался всю дорогу до дома и переходил в его сны… Пожалуй, да – было только два места, где он чувствовал себя как на седьмом небе. В кинотеатре и здесь – в его собственном маленьком театре холода.

Он двинулся вдоль рядов спящих, поочередно останавливаясь возле всех карточек с именами.

– Миссис Уолтерс. Мистер Смит. Мисс Браун. Мистер Эндрюс. Всем добрый день! А вы как себя чувствуете, миссис Шеллмунд? – спросил он, приподнимая простыню, как будто искал под кроватью ребенка. – Прекрасно выглядите, моя леди.

При жизни миссис Шеллмунд никогда не разговаривала с ним. Она всегда горделиво проплывала мимо, как большая белая статуя, в юбках которой спрятаны специальные роликовые коньки, позволявшие ей скользить с элегантной и невозмутимой решимостью.

– Моя дорогая миссис Шеллмунд, – сказал он, придвигая стул и рассматривая ее через лупу. – Моя леди. А знаете ли вы, моя дорогая леди, что у вас сальные поры? При жизни вы были совсем восковой. Да-да, у вас проблемы с порами. Сало, жир, прыщи. Слишком много жирной пищи, миссис Шеллмунд, – вот в чем ваша главная беда. Была. Все эти бисквиты, мороженое, сливочная помадка… Вы всегда очень гордились своим умом, миссис Шеллмунд, и считали, что я – это так, какая-то мелочь у вас под ногами. Да, вы были высокомерны со мной, миссис Шеллмунд. И вот теперь, учитывая, что ваш чудесный бесценный мозг привык купаться в парфе[25], шипучке, лимонаде и газировке… смотрите-ка, миссис Шеллмунд, что сейчас произойдет…

Он аккуратно начал операцию. Вырезав скальп и череп по кругу, он снял его, как крышку, после чего вытащил мозг. Затем взял кучу всякой сладкой мишуры, которую купил в кондитерской, и, заполнив пустую голову взбитыми сливками, щедро насыпал сверху сахарных нитей, сахарных звездочек, сахарных вошек – и прочей розово-бело-зеленой сахарной ерунды… Поверх всего он написал розовыми завитками «СЛАДКИХ СНОВ», после чего снова надел череп, пришил его и скрыл следы с помощью воска и пудры.

Страницы: «« « ... 56789101112 » ... »»