Темный карнавал Брэдбери Рэй

– Вот что, папа, – резко повернулась к нему Тильди, – в жизни я люблю смеяться, играть и петь. А замуж – это не мое. Знаешь почему?

– Почему? – спросил папа.

– Никак не получается найти человека с такой же философией, как у меня.

– И какая же у тебя философия?

– Что смерть – это глупость! И это так и есть, папа. Смерть забрала маму, когда мы больше всего в ней нуждались. Не станешь же ты утверждать, что это очень умно?

Папа посмотрел на нее, и его взгляд сразу стал влажным, серым и поблекшим. Он похлопал ее по плечу.

– Ты, как всегда, права, Тильди. Но что мы можем поделать? Смерть приходит ко всем.

– Сопротивляться! – воскликнула она. – Бить ниже пояса! Бороться! Не верить в нее!

– Это невозможно, – грустно сказал папа. – Каждый из нас одинок в этом мире.

– Ну, надо ведь кому-то начинать, папа. Вот я и начала и теперь исповедую свою собственную философию, – заявила Тильди, – я считаю, что это глупо: то, что люди живут какие-то жалкие несколько лет, а потом их бросают в яму, как сырые семена, и из них ничего не прорастает, кроме запаха. Какую пользу они приносят? Лежат там миллион лет, и все без толку. А ведь большинство из них – прекрасные, милые и приличные люди, или уж, во всяком случае, пытаются ими быть.

А через несколько лет папа умер. Тетя Тильди помнила, как она пыталась его отговорить от этого, но он все равно умер. И она убежала. Она не могла оставаться с ним после того, как он остыл. И стал опровержением ее философии. Она не присутствовала на его похоронах. Все, что она сделала, – открыла антикварную лавку при входе в этот старый дом и долгие годы жила в нем одна, пока к ней не переехала Эмили. Тильди не хотела брать девочку к себе. Почему? Да потому что Эмили верила в смерть. Но ее мать была старой подругой Тильди, и она обещала ей, что выручит.

– Эмили, – продолжала тетя Тильди, обращаясь к человеку в черном, – была первой за много лет, кто стал жить со мной в этом доме. Замуж я так и не вышла. Мне не нравилась сама эта идея – прожить с человеком двадцать-тридцать лет, чтобы в один прекрасный день он умер у тебя на руках. От этого моя философия рассыпалась бы, как карточная башенка. Я вообще сторонилась мира. И всегда с большим подозрением относилась к людям, если они при мне хоть раз упоминали о смерти.

Молодой человек терпеливо и вежливо слушал. После чего поднял руку. Судя по блеску на его щеках, он, похоже, знал все – ей даже рот не надо было открывать. Ему было известно, что всю последнюю войну (1917 года) она прожила, не читая газет. Он знал про то, как однажды она стукнула зонтиком по голове какому-то посетителю и выгнала его из магазина только за то, что он всенепременно желал поведать ей об Аргоннском сражении!

А еще темный молодой человек, улыбающийся ей с антикварного кресла, знал, что, когда появилось радио, тетя Тильди осталась верна старым добрым грампластинкам. На которых Гарри Лаудер поет Roamin' In The Gloamin'[47], а мадам Шуман-Хайнк[48] – колыбельные. И нет никаких перерывов на новости, то есть бедствия, убийства, отравления, смертельные случаи, несчастные случаи и ужасы. Только музыка, одна и та же, каждый день. Все эти годы тетя Тильди пыталась приобщить Эмили к своей философии. Но у Эмили были свои взгляды – на некоторые вещи. При этом она была достаточно любезна, чтобы, уважая образ мыслей тети Тильды, не говорить при ней ни о чем смертельном.

И вот все это молодой человек знал. Тетя Тильди фыркнула.

– Тоже мне, ума палата. Не знаю уж, откуда вам все это известно… – Она пожала плечами. – Только не думайте, что можно вот так просто прийти и уговорить меня на эту вашу дурацкую корзину – со мной этот номер не пройдет. Если вы хоть пальцем меня тронете, я плюну вам прямо в лицо!

Молодой человек улыбнулся. Тетя Тильди снова фыркнула.

– И нечего мне тут глазки строить. Оскалился, точно пес шелудивый. Стара я уже, чтобы любовью-то заниматься. Давно уж все усохло да быльем поросло, старый тюбик с краской – и тот свежее.

Раздался какой-то шум. Это каминные часы пробили три. Тетя Тильди бросила на них пристальный взгляд. Странно. Вроде бы один раз они уже пробили три – минут пять назад. Это были ее любимые антикварные часы. Бледный костяной фарфор, вокруг циферблата вьются голенькие золотые ангелочки, звон приятный такой. Как у курантов на колокольне, только потише и понежнее.

– Вы что – так и собираетесь тут сидеть, молодой человек?

Он так и собирался.

– Ну, тогда, если вы не возражаете, я немного вздремну. Прикорну маленько. Только вы там и сидите, в кресле. И не вздумайте вставать. И чтоб никаких поползновений в мою сторону. Ну, а я хоть глаза прикрою чуток. Вот так. Вот и чудненько…

Славный, тихий, спокойный денек. Никакого шума. Тишина. Только часы все не угомонятся со своим тиканьем (прямо как термиты в деревянной стене). Старая комната, кресло Морриса[49], и так чудно пахнет полированным красным деревом, промасленной кожей. Книги чопорно сидят на своих полках. Хорошо…

Вы ведь не станете вставать с кресла, мистер? Лучше не вставайте. Одним-то глазком я за вами приглядываю. Да-да. Одним-то глазком… О-ох… Хм-м… Хр-р…

Что-то так стало легко… Дремотно… Глубоко… Как будто бы под водой… Хорошо…

Кто это там шевелится у меня в темноте, в закрытых глазах?

А кто поцеловал меня в щеку? Это ты, Эмили? Нет? Нет. Наверное, в мыслях. Приснилось. Само собой, приснилось. Это просто сон, сон, сон…

АСЬ? ЧЕГО ГОВОРИТЕ? А!

– Погодите, сейчас только очки надену. Так!

Часы снова пробили три. Эх вы, часики-старички! Придется отправить вас в починку.

Молодой человек в темном костюме стоял у двери. Тетя Тильди кивнула.

– Вы уже уходите, молодой человек? И правильно делаете! А ну как приедет Эмили – тогда вам точно не поздоровится. Что, пришлось сдаться, да? Не смогли меня убедить? Вот такой я упрямый осел. Не вытащить вам меня из этого дома, не выйдет. И не вздумайте являться сюда снова, молодой человек, не утруждайте себя.

Молодой человек со степенным достоинством поклонился.

Больше он сюда не явится. Никогда.

– Вот и прекрасно, – сказала тетя Тильди. – Я всегда говорила папе, что одержу верх. Буду сидеть в этом окошке еще тысячу лет и вязать свое вязанье. Или им придется выгрызать меня отсюда вместе с куском пола.

В глазах темного молодого человека промелькнули веселые искорки.

– Хватит стоять тут с таким видом, как будто вы кот и только что проглотили птичку! – прикрикнула на него тетя Тильди. – Убирайтесь! И забирайте с собой ваш старый дурацкий плетеный ящик!

Четверо мужичков, тяжело ступая, направились к парадной двери. Тильди внимательно следила за тем, как они выносят плетеный ящик. Вроде тяжелым он быть не должен… Тогда почему от его веса они так… пошатываются?

– А ну-ка, стойте! – Тетя Тильди встала, вся в трепетном негодовании. – Вы украли что-то из моего антиквариата? Книги? – Она взволнованно огляделась по сторонам. – Нет. Часы? Нет. Что у вас там, в вашей корзине?

Темный молодой человек бодро присвистнул и, повернувшись к ней спиной, проследовал за четырьмя пошатывающимися мужичками. У двери он указал тете Тильди на плетеный ящик, точнее, на его крышку. Мимикой и жестами он словно спрашивал – не хочет ли она открыть ее и заглянуть внутрь.

– Непотребство смотреть? – вскричала Тильди – Мне? Этого еще не хватало! А ну вон отсюда! Я сказала – вон его отсюда несите!

Темный молодой человек нахлобучил на голову шляпу и на прощание отдал тете Тильди честь.

– Всего хорошего! – сказала Тильди. – Ступайте уже!

Дверь захлопнулась. Так-то будет лучше. Слава богу, ушли. Жалкие глупые людишки, с гнилыми помыслами. Да и черт с ней, с этой корзиной. Даже если что-то украли – неважно. Главное, что отвязались.

– О, смотрите-ка, – обрадованно сказала тетя Тильди, – а вот и Эмили идет, приехала из колледжа. Как раз вовремя. Красавица моя. Вон как вышагивает. Ой, а что это она сегодня какая-то бледненькая. Странная какая-то. И идет так медленно. С чего бы это? Прямо лица на ней нет. Бедная девочка. Устала, наверное. Пойду-ка принесу кофейник и поднос с пирожными.

Эмили уже поднималась по ступенькам. До тети Тильди (которая пошла поскрести по сусекам) доносились ее медленные, неторопливые шаги. Да что с ней такое стряслось? Всегда такая бойкая, а тут еле ползет. Входная дверь настежь распахнулась. Эмили вошла в холл и остановилась там, держась за латунную дверную ручку. Почему она не заходит? Странная девочка.

– Эмили? – позвала тетя Тильди.

Глядя в пол и подволакивая ноги, Эмили прошла в гостиную.

– Эмили! Я так тебя ждала! Ко мне тут приходили некие жалкие и глупые людишки с корзиной. Пытались продать мне кое-что, чего мне не надо. Как же хорошо, что ты дома. Сразу так уютно.

Тетя Тильди вдруг поняла, что Эмили уже целую минуту смотрит на нее, не отрывая взгляда.

– Эмили, что случилось? Перестань так на меня смотреть. Вот, возьми, я принесла тебе кофе.

– Эмили, почему ты отступаешь от меня?

– Эмили, да что же ты так кричишь, детка! Ну не ори же так, Эмили! Не надо! Это же с ума можно сойти – так орать. Ну, Эмили, ну встань с пола, отойди от стены. Эмили! Перестань кричать, детка. Я не причиню тебе вреда!

– О господи… Не одно, так другое.

– Ну, Эмили, ну что случилось, девочка?

Эмили застонала сквозь пальцы, пытаясь прикрыть ими лицо.

– Деточка, деточка, – взмолилась Тильди. – На-ка вот, попей водички. Глотай, Эмили. Вот так.

Глаза Эмили расширились, как будто она что-то увидела – она задрожала и закрыла их, словно хотела спрятаться внутрь себя.

– Тетя Тильди, тетя Тильди, тетя Тильди, тетя…

– А ну-ка стоп! – Тильди дала ей пощечину. – Да что такое с тобой?

Эмили с трудом заставила себя снова открыть глаза. И вытянула пальцы. Они исчезали внутри тети Тильди.

– Что за дурацкая идея! – вскричала Тильди. – Ну-ка, убери руку! Убери, я говорю!

Эмили отпрянула и дернула головой, так что в ее золотистых волосах вздрогнули искры.

– Тебя здесь нет, тетя Тильди. Ты умерла. Ты мне снишься.

– Но ты же не спишь.

– Ты умерла!

– Успокойся, детка.

– Ты не можешь быть здесь.

– Во имя Гесема, Эмили!

Тетя Тильди взяла Эмили за руку. Рука прошла сквозь ее ладонь. Тетя Тильди вскочила и в ярости топнула ногой.

– Чтоб тебе, чтоб тебе, чтоб тебе… – злобно бормотала она, – лжец! Обманщик! Грязный воришка! – Ее тонкие руки сжались в твердые жилистые бледные кулачки. – Темное адское отродье! Он украл его, украл! Просто спер его, гнусно выкрал, да-да, выкрал! Да чтоб он… да я ему…

Тетя Тильди не находила слов. Гнев так и бушевал в ней. Голубые глаза горели огнем. Она шипела и брызгала слюной. Потом решительно повернулась к Эмили.

– А ну-ка, вставай, детка! Ты мне нужна. Встань, сейчас же!

Эмили лежала на полу, и ее трясло.

– Здесь – только часть меня! – объявила тетя Тильди. – Клянусь стариком Гарри[50], я должна добрать недостающее. Немедленно. Принеси мою шляпку!

– Я боюсь, – честно призналась Эмили.

Тильди уперла кулаки в бедра.

– Меня?

– Да.

– С чего? Я что – таракан? Ты знаешь меня всю свою жизнь! Сейчас не время распускать сопли. А ну живо вставай – а не то сейчас кто-то получит в нос!

Эмили с плачем поднялась на ноги и стояла, как зверек, которого загнали в угол и он ищет глазами, куда сбежать.

– Где твоя машина, Эмили?

– Внизу в гараже, мэм.

– Отлично. – Тетя Тильди пропихнула Эмили в парадную дверь. – Так… – Ее цепкий взгляд метнулся туда-сюда по улицам. – В какой стороне у нас морг?

Держась за перила крыльца, Эмили ощупью спустилась вниз.

– Что вы собираетесь делать, тетя Тильди?

– Что делать? – вскричала Тильди, ковыляя следом за ней, в то время как ее щеки сотрясались в своем бледно-впалом бешенстве. – Вернуть свое тело, а что же еще! Вернуть тело! Поехали!

Машина взревела, и Эмили, вглядываясь в извилистые, мокрые от дождя улицы, изо всех сил вцепилась в руль.

– Скорее, детка, скорее! – потрясая зонтиком, торопила ее тетя Тильди. – Скорее, пока они не впрыснули в мое тело какой-нибудь сок и не нарезали его кубиками – как это у них там принято, в морге. Знаю я этих зануд гробовщиков – так все разрежут и зашьют, что и пользоваться будет нечем!

– Боже мой, тетя, тетечка, ну отпустите меня, не заставляйте меня туда ехать! Это не поможет, ну правда, ничего не получится… – ныла девушка.

– Ха! – Это все, что могла на это ответить старушка. – Ха!

– Приехали, тетя, – сказала Эмили, подъезжая к обочине, после чего рухнула на руль.

Но тетя Тильди уже выскочила из машины и рысцой бежала в сторону морга, туда, где из блестящего черного катафалка выгружали плетеный ящик.

– Эй, вы! – атаковала она одного из четырех мужичков с плетеным ящиком. – Опустите корзину!

Четверо мужичков почти не обратили на нее внимания. Один сказал:

– Отойдите в сторону, леди. Мы делаем свою работу. Не мешайте нам ее делать, пожалуйста.

– Но это мое тело запрятано там, внутри! – Она махнула зонтиком.

– Мне об этом ничего не известно, – сказал второй мужчина. – Пожалуйста, не стойте на пути, мадам. Эта штука тяжелая.

– Сэр! – крикнула тетя Тильди, оскорбленная до глубины души, – чтоб вы знали: я вешу всего сто десять фунтов![51]

Он небрежно взглянул на нее.

– Ваш объем бедер меня не интересует, леди. Я просто хочу поскорее пойти домой. Жена убьет меня, если я опоздаю к ужину.

В сопровождении тети Тильди четверо проследовали по коридору в комнату предварительной подготовки.

Корзинщиков ожидал какой-то человек в белом халате – с радостной улыбкой и выражением нетерпения на худом лице. Тетя Тильди не придала значения ни этому выражению алчности, ни тому, как он выглядел. Корзину поставили на место, и четверо мужичков удалились.

Человек в белом халате (вероятно, санитар) взглянул на тетю и сказал:

– Мадам, здесь неподходящее место для леди.

– Ну, наконец-то, – удовлетворенно сказала тетушка, – я рада, что вы так считаете. И я полностью разделяю ваши чувства – если бы я еще могла убедить тех парней. Ведь ровно это я и говорила тому молодому человеку в черном!

Санитар морга явно был озадачен.

– Какому молодому человеку в черном?

– Тому, что ошивался возле моего дома, вот какому.

– Никто из наших работников не подходит под это описание.

– Это неважно. Вы же сами только что вполне разумно сказали, что здесь не место для благородной леди. И я не хочу, чтобы я здесь оставалась. Я хочу домой. Хочу приготовить ветчину для воскресных гостей, скоро Пасха. И потом я должна покормить Эмили, довязать свитера, завести часы…

– Мадам, вы, несомненно, очень философская и филантропическая натура, но мне надо работать. Только что привезли тело.

Последнее он произнес с видимым удовольствием – и тут же приступил к отбору ножей, пробирок, баночек и инструментов. Тильди мгновенно ощетинилась.

– Если вы хоть пальцем дотронетесь до этого тела, я вас прибью!

И выставила зонтик – как обычно.

Он отмахнулся от нее, как от мошки.

– Джордж, – с подчеркнутой деликатностью позвал он, – будь добр, проводи эту дамочку на выход.

Тетя Тильди свирепо посмотрела на приближающегося Джорджа.

– А ну-ка, парниша, сделай так, чтобы я увидела твой зад!

Джордж взял ее за запястья.

– Пройдемте, пожалуйста.

Но Тильди тут же высвободилась. Без проблем. Ее плоть как бы проскользнула. Это удивило саму Тильди. Надо же, какой неожиданный талант открылся на старости лет.

– Видите? – сказала она, весьма довольная своей новой способностью. – Вы не сможете сдвинуть меня с места. Я хочу забрать назад свое тело!

Санитар небрежно откинул плетеную крышку. И через некоторое время, после серии сравнительных осмотров, понял, что тело внутри… Да нет, показалось… Этого не может быть… Разве так бывает?… Да нет… Нет… Это просто невозможно, но…

– А-а! – на выдохе вскрикнул он и обернулся.

С глазами, огромными, как блюдца.

– Мадам, – осторожно сказал он. – Вот эта леди… она – ваша родственница?

– Очень близкая родственница. Так что поосторожнее с ней.

– Наверное, сестра-близнец? – Он с надеждой ухватился за соломинку ускользающей логики.

– Нет, идиот. Это я, ты не понял? Я!

Некоторое время санитар обдумывал эту идею. Потом покачал головой.

– Нет, – заключил он, – нет. Этого не может быть. – И продолжил возню с инструментами. – Джордж, проводи ее. Позови кого-нибудь себе в помощь. Я не могу работать в присутствии дам со странностями.

Мужички собрались вчетвером и подошли к ней вплотную. Неприступная, как гипюровая крепость, тетя Тильди вызывающе скрестила на груди руки.

– И с места не сдвинусь, – сказала она.

После чего повторила эти слова еще раз десять, пока ее передвигали, как пешку по шахматной доске – из комнаты обработки в отдел хранения, оттуда – в вестибюль и в комнату ожидания… И уже последним ходом – в ритуальный зал, где она уселась на стул в самом центре приемной, чтобы принять последний бой среди запаха цветов, с видом на скамьи, уходящие в серое безмолвие.

– Здесь нельзя сидеть, мэм, – сказал один из мужчин. – Здесь будет покоиться тело до завтрашней службы.

– Вот здесь и буду сидеть – до тех пор, пока не получу свое.

Сжав зубы, тетя Тильди продолжала сидеть – ее бледные пальцы теребили кружево на горле, а одна из ее высоких (выше лодыжек) туфель с пуговками – что-то раздраженно выстукивала. Стоило кому-нибудь приблизиться к ней на расстояние удара – как он тут же получал хлопок зонтиком. При любой попытке к ней прикоснуться – Тильди просто проскальзывала.

Шум услышал из своего кабинета главный управляющий морга мистер Каррингтон – и вышел разобраться, в чем дело.

– Тише, тише… – прошипел он, приложив палец к губам. – Имейте уважение. А это что еще? О, мадам, могу я вам чем-нибудь помочь?

Она оглядела его с ног до головы.

– Можете.

– Чем я могу быть вам полезен, мэм?

– Пойдите в ту дальнюю комнату, – приказала ему тетя Тильди.

– Э-э-э… так.

– И скажите этому вашему… юному натуралисту, чтобы он перестал рукоблудничать с моим телом. Я вообще-то незамужняя дама. И я желаю, чтобы все мои родинки, родимые пятна, шрамы и прочие частности, включая вывихнутую лодыжку – остались моей личной тайной. Еще не хватало, чтобы он лез в него, копошился там, разрезал и наносил увечья…

Для мистера Каррингтона все это звучало несколько загадочно, поскольку он еще не сопоставил тела. Он смотрел на тетю Тильди пустым, ничего не понимающим взглядом.

– Разложил меня на столе, понимаете ли, как будто голубя потрошить собрался и чучело набивать! – сказала она ему.

Мистер Каррингтон отправился разбираться. В течение пятнадцати минут друг за другом последовали: озадаченная тишина, ожесточенные споры за прикрытой дверью и сверка записей с санитаром. После этого Каррингтон вернулся, при этом его лицо было на три тона белее прежнего.

– Ну? – сказала тетушка.

– Э-э-э… Это нарушение правил. Вы не имеете права здесь сидеть.

– Почему это?

Каррингтон уронил очки, затем поднял их.

– Вы усложняете нам работу.

– Да, усложняю! – рассвирепела тетушка. – Во имя святого Витта! Послушайте, вы… Мистер… Кровопивец? Костолом? Или как вас там… Вы же говорили, что…

– Все – он уже выкачивает из тела кровь.

– Что?!

– Да-да, уверяю вас. Так что можете отправляться на выход, теперь уже ничем не поможешь. Кровь вот-вот вытечет, и тело наполнят прекрасным свежайшим формальдегидом. – Он нервно хохотнул. – А также санитар проведет небольшое вскрытие, чтобы определить причину смерти.

Вспыхнув, тетушка вскочила на ноги.

– Резать? Меня?

– Э-э-э… ну да.

– Да какое он имеет право! Он же не патологоанатом!

– Ну, иногда мы разрешаем.

– А ну-ка быстро идите и скажите этому Потрошителю, чтобы он закачал всю мою благородную голубую кровь – да-да, Новой Англии – обратно в мое хрупкое тело! А если он уже успел что-то вытащить – так пусть прицепит обратно – и чтоб все работало как положено! А после починки пусть передаст его мне на хранение! Слышите!

– Уже невозможно ничего сделать, мэм.

Ничего.

– Ну, что ж. У меня есть что вам на это ответить. Я просто здесь останусь. Еще на пару сотен лет. Слышите? И каждому, кто попробует ко мне приблизиться, я буду плевать эктоплазмой[52] прямо в левую ноздрю!

Каррингтон прокрутил эту мысль в своем слабеющем мозгу, и у него вырвался стон.

– Но это разрушит наш бизнес. Вы не можете так поступить.

Тетушка любезно улыбнулась.

– Да что вы говорите?

Каррингтон метнулся по темному проходу между скамей. И, судя по доносящимся издалека звукам, сделал несколько телефонных звонков. Через полчаса к моргу с ревом подъехали машины. По проходу проследовали трое заместителей управляющего морга вместе со своим истерическим начальником.

– Что, собственно, случилось, мэм? – спросили они.

И тетушка выдала каждому по порции отборной дьявольщины.

Они устроили совещание, предварительно уведомив санитара, чтобы он приостановил свой промысел – по крайней мере, до тех пор, пока не будет достигнуто соглашение. Санитар вышел из своей комнаты и теперь стоял, с приветливой улыбкой покуривая большую черную сигару.

Тетушка уставилась на сигару.

– А куда вы стряхивали пепел? – в ужасе воскликнула она.

Санитар сделал затяжку и невозмутимо усмехнулся.

Совещание прервалось.

– Мадам, при всем уважении, вы же не хотите выгнать нас отсюда, чтобы мы оказывали свои услуги на улице?

Тетушка смерила стервятников взглядом.

– Было бы неплохо.

Каррингтон вытер со щек пот.

– Можете получить свое тело обратно.

– Ха! – крикнула тетушка, после чего осторожно уточнила: – Без повреждений?

– Без повреждений.

– Без формальдегида?

– Без формальдегида.

– И с кровью…

– С кровью, господи, да, с кровью – только забирайте и уходите!

Чопорный кивок.

– На том и порешим. Приведите ее в порядок. И по рукам!

Каррингтон щелкнул пальцами санитару.

– Что ты там стоишь, ты, умственно отсталый. Тебе сказали – приведи в порядок!

– И поаккуратнее там с сигарой, – предупредила Тильди.

– Осторожней, осторожней, – сказала тетя Тильди. – Поставьте корзину на пол, чтобы я могла в нее наступить.

На тело она почти не взглянула. Единственным ее комментарием было: «Выглядит натурально». После этого она навзничь улеглась в корзину.

Она ощутила обжигающий, прямо-таки арктический холод. Архинеприятную тошноту. И адское головокружение. Как будто две капли материи пытаются слиться воедино. Как вода пытается просочиться в бетон. И все это было так долго. Так мучительно. Как если бы бабочка пыталась втиснуться в сброшенную сухую оболочку застывшей куколки!

За всеми ее корчами наблюдали работники морга. Мистер Каррингтон был искренне взволнован. Он заламывал пальцы и жестикулировал, что-то бормоча и делая руками подбадривающие движения. Санитар же (который явно был настроен скептически) наблюдал за происходящим с видом праздным и насмешливым.

Просочиться в холодный, нескончаемый гранит. Просочиться внутрь промерзшей древней статуи. Везде надо протискиваться.