Темный карнавал Брэдбери Рэй

Звук от падения Дяди Эйнара на залитый лунным светом луг под вышкой был сопоставим со звуком падения из окна большого телефонного справочника.

Он поднялся с земли только ранним утром следующего дня. Пропитанные росой крылья дрожали крупной дрожью. Было еще темно, но на востоке рассвет уже наложил на небо бледную повязку. Вот-вот на ней должно было проступить розовое пятно – и тогда лететь уже будет нельзя. Теперь единственное, что ему оставалось, – это укрыться в лесу. Забраться в самую чащу и ждать, пока новая ночь спрячет его крылатый полет в темноту.

И вот так он встретил свою жену.

В тот день (довольно теплый для первого ноября в штате Иллинойс) хорошенькая молодая Брунилла Уэксли отправилась на поиски заблудившейся коровы, а точнее, ее вымени. Она пробиралась сквозь заросли с серебряным ведерком в руке и умоляла невидимую корову вернуться домой, а не то от несдоенного молока у нее лопнет брюхо. Тот факт, что корова наверняка пришла бы домой сама, если бы ее соскам действительно нужна была дойка, Бруниллу Уэксли не волновал. Ей просто нравилось бродить по лесу – жевать одуванчики, дуть на чертополох… Именно этим она и занималась, когда наткнулась на Дядю Эйнара.

Он спал под кустом и производил впечатление человека, накрытого зеленым тентом.

– Ой, – вздрогнув, сказала Брунилла, – мужчина. В плащ-палатке.

Дядя Эйнар проснулся. И палатка раскинулась у него за спиной, как большой зеленый веер.

– Ой, – сказала Брунилла, искательница коров, – человек с крыльями.

Она восприняла его именно так. Да, его вид ее поразил. Но поскольку в жизни ее никто не обижал, она ничего и не боялась. Для нее это был просто уникальный случай – встретить крылатого человека. И повод для гордости. Брунилла завела с ним разговор – и уже через час они стали лучшими друзьями. А еще через два часа она вообще забыла, что у него есть крылья. А он как-то незаметно рассказал ей, как он оказался здесь, в лесу.

– То-то я и смотрю, ты какой-то помятый, – сказала она. – Правое крыло совсем неважно выглядит. Давай зайдем ко мне, надо привести его в порядок. Все равно ты не сможешь долететь на нем до Европы. Да и кому охота жить в Европе – в наше-то время?

Дядя Эйнар поблагодарил ее, но все еще сомневался – соглашаться ему или нет.

– Если что, я живу одна, – сказала она. – это потому, что я уродина, – ты, наверное, уже заметил.

Он сказал ей, что нет, нет, конечно, это не так.

А она сказала:

– Ты очень любезен. Но это так, зачем себя обманывать. Все мои родные умерли, у меня есть ферма, большая, и я там совсем одна, а до Меллин-Тауна далеко. В общем, компания мне не помешает, а то так и поговорить не с кем.

И что, она его совсем, ни чуточки не боится? – поинтересовался он.

– Нет, скорее завидую и горжусь, – ответила она. – Можно? – И она очень осторожно, но с явной завистью погладила рукой его большие зеленые перепончатые полотнища.

Даже от этого легкого касания он вздрогнул и чуть не прикусил язык. Да, пожалуй, ему ничего не остается, как пойти к ней, чтобы смазать мазью ссадины, и… о боже! Такой ужасный ожог, и прямо под глазами!

– Счастье, что ты не ослеп, – сказала она. – Как же все это произошло?

– Высоковольтная вышка… – только успел сказать он, как они уже оказались у нее на ферме, потому что прошагали больше полутора километров, не сводя друг с друга глаз.

Миновал день, потом другой. И вот он поблагодарил ее у дверей, сказал, что ему пора отбывать и что огромное ей спасибо за мазь, за заботу и за ночлег. Сейчас как раз смеркается, а к утру, часам к пяти-шести, ему надо успеть перелететь океан и пересечь континент.

– Спасибо, всего хорошего… – сказал он, улетая в сумеречную темноту – и с ходу врезался в клен.

– Боже! – вскрикнула она и бросилась к его бесчувственному телу.

Ну, вот, собственно, и все. Очнувшись через час, он понял, что не сможет больше летать по ночам. Что у него пропало тонкое ночное чувствование. Та крыльевая телепатия, что подсказывала ему, где на пути расставлены башни и деревья, где протянуты провода. Та особая острота и ясность зрения и ума, что вела его меж скал, столбов и сосен. Все, все пропало. Все треснуло от страшного удара в лицо, распалось в голубых электрических искрах. Весь его чувствительный дар. И, возможно, навсегда.

– Как же я полечу обратно в Европу? – жалобно простонал он.

– Ну-у… – скромно опустив глазки, сказала она, – ну кому нужна эта Европа?

Они поженились. Причем узами брака их связал не кто-нибудь, а дальний родственник, один из Эллиотов-отщепенцев. В Семье его называли «священник Эллиот», и это всех всегда страшно веселило – что кто-то из загробных Эллиотов (кроме шуток) служит христианским проповедником христианского Евангелия. Это был прекрасный повод поупражняться в остроумии. Как бы там ни было, в назначенный день священник Эллиот прибыл из Меллин-Тауна, и вместе с ним прибыли другие Эллиоты – Отец, Мать и Лора. Церемония была короткой, и, несмотря на то что мисс Брунилле она показалась немного странной, путаной и даже мрачноватой, закончилось все вполне жизнерадостно. Стоя рядом со своей новоиспеченной невестой, Дядя Эйнар думал о том, что да, в дневное время (единственное время, когда не требуется особое зрение) лететь в Европу он не рискнет – сразу заметят и собьют. Только вот нужно ли ему это теперь? Ведь теперь с ним Брунилла, а рядом с ней меркнет даже Европа…

Тем более что полетать ночью можно и без особого зрения – если лететь вверх, в открытое небо. И так же обратно вниз. Поэтому в брачную ночь Дядя Эйнар взял Бруниллу на руки и улетел с ней прямо в облака.

Было около полуночи, когда какой-то фермер километрах в восьми оттуда взглянул на низкое облако и обратил внимание, что оно как-то странно светится и потрескивает.

– О, зарница, – сплюнув, сказал он.

Они не спускались на землю до утра – вернулись только с росой.

Ну вот, теперь она замужем. И за кем! От этой мысли Брунилла сама летала как на крыльях. Она страшно гордилась тем, что она единственная женщина в мире, которая умудрилась выйти замуж за крылатого мужчину.

– Ну, кто еще может этим похвастаться? – спрашивала она у своего зеркала.

Ответ был очевиден: «Никто!»

Ну, а Дядя Эйнар нашел в ней таившиеся за ее лицом неисчерпаемые богатства красоты, доброты и ума. Он поменял свой рацион, чтобы питаться в соответствии с ее представлениями. Он был осторожен с крыльями в доме, потому что лучший способ сберечь нервы – это просто не бить посуду и не опрокидывать лампы. Он изменил свой режим сна, поскольку он ведь все равно не может летать по ночам. А Брунилла, в свою очередь, переделала стулья – так, чтобы они были удобны для его крыльев (где-то что-то подложила под обивку, где-то, наоборот, – убрала). Но больше всего он любил ее за то, что она говорила.

– Мы все – как куколки в коконах, – сказала она однажды, – видишь, сейчас я – уродина. Но в один прекрасный день я выберусь наружу, расправлю крылья и стану такой же красивой, как ты.

– Да ты уже давно выбралась, – сказал Дядя Эйнар.

Брунилла немного подумала и признала, что он прав.

– Кажется, я даже знаю, какой это был день, – сказала она, – это случилось в лесу, когда я искала потерявшуюся корову, а нашла плащ-палатку!

Они оба рассмеялись, и Брунилла была ужасно красивая в этот момент – как будто в доказательство того, что встреча с ним вытащила ее из ее уродства, как меч из чехла.

У них появились дети. Поначалу Дядя Эйнар боялся, что они будут крылатыми.

– Ничего, – сказала Брунилла. – Это даже хорошо. Меньше будут путаться под ногами.

– Зато… – хватая ее, воскликнул он, – будут путаться в волосах!

– О, нет! – воскликнула она.

Детей у них родилось четверо – три мальчика и девочка. Природа наградила их таким количеством энергии, что лучше бы у них были крылья. Повылезали, как поганки, за какие-то несколько лет, и теперь, чуть жаркий летний денек – просили отца, чтобы он сидел с ними под яблоней и, обмахивая их прохладными крыльями, рассказывал им сумасшедшие звездные истории о своей юности и воздушных путешествиях. Что он и делал. Он рассказывал им о том, какие бывают виды ветров и какие на ощупь облака. Как тает во рту звезда и какого вкуса воздух высоко в горах. И о том, что ты чувствуешь, когда камнем падаешь с вершины Эвереста и уже в самом низу, перед ударом об лед, распускаешь крылья и превращаешься в большой зеленый цветок…

Вот такая у него была семейная жизнь.

Прошло шесть лет – и вот сегодня Дядя Эйнар все так же сидел здесь, под яблоней. Сидел – и не находил себе места. Сам того не желая, он превратился в злого и раздражительного брюзгу. А все потому, что после стольких лет его суперчувствительность так и не вернулась. Он по-прежнему не мог летать по ночам. А мог только уныло торчать во дворе – как зеленый пляжный зонтик, который беспечные отдыхающие – те, что прятались под его тенью летом, под конец сезона выкинули за ненадобностью. Неужели он так и будет сидеть здесь вечно и бояться летать днем, потому что – а вдруг кто-то увидит? И теперь навсегда обречен быть летающим сушителем стираного белья для милой женушки или обдувальщиком детишек во время жары? Что, правда?

Нет, поначалу он был даже не против. Молодая жена Брунилла, потом – дети, которых надо растить. Какое-то время ему этого хватало. Но теперь беспокойство вернулось с новой силой. Он был не у дел. Ведь главным делом его жизни всегда были полеты. Со всеми поручениями Семьи он справлялся быстрее урагана. А в былые времена – и быстрее телеграфа. Бывало, просвистит, как бумеранг, туда-сюда над горами и долами – и, смотришь, уже пушинкой летит вниз, приземляется. Никогда он не нуждался в деньгах – отбою не было от желающих нанять крылатого человека…

А что теперь?! Его крылья так и затрепетали от обиды.

– Папа, помаши на нас, – сказала малышка Мэг.

Дети стояли перед ним, глядя на его хмурое лицо.

– Нет, – сказал он.

– Ну помаши на нас, пап, – сказал Рональд.

– Вообще-то не жарко, март на дворе. К тому же скоро пойдет дождь, – сказал Дядя Эйнар.

– Не пойдет. Ветер подулит – и все. И сдулит все облака, – сказал Стивен, который был не больше пчелы.

– А ты пойдешь смотреть на нас, а, пап? – спросил Майкл.

Он сжал себя, как кулак.

– Нет-нет, бегите, – сказал он им. – Папа будет думать свою думу.

В тот день он был закрыт для всего и для всех. Ему было не до супружеской любви, не до детей от этой любви и не до любви к этим детям. Брунилла на заднем крыльце развешивала одежки.

– Как ты это сделал – сухие, как будто выпрыгнули из тостера, – радостно сказала она, пытаясь поднять ему настроение.

Брунилла любила, чтобы все кастрюли и сковородки были начищены и блестели – так же, как и лица людей. И задумчивость, которой он предавался в последнее время, была для нее все равно что ржавчина, которую ей никак не удается оттереть.

– Рад стараться, – машинально ответил он, думая совершенно о другом.

Он думал о небе. О том, прежнем, небе. Ночном, звездном, лунном, ветреном, прохладном, полночном, и рассветном, и облачном – и каком угодно…

Неужели отныне ему суждено лишь низенько летать над пастбищем, в вечном страхе быть замеченным – и из-за этого рискуя сломать крыло об силосную башню или врезаться в забор? Глубина его отчаяния была черна, как бездонный колодец!

– Пап, ну пойдем, посмотришь на нас, – продолжала канючить Мэг.

– Март же, – сказал Рональд.

– Март, – согласился Дядя Эйнар. – Зима бежит – хвостом стужу ворожит.

– Мы же на гору идем, – сказал Майкл, и глаза его загорелись, как два круглых фонарика. – Там будут дети со всего города.

Дядя Эйнар укусил себя за руку – несильно, с краешку.

– На какую гору? – спросил он.

– На Змей-гору, на какую же еще! – пропели они хором.

Он наконец взглянул на них.

Каждый из четверых прижимал к груди большого бумажного змея. И у всех были одни и те же симптомы: учащенное дыхание, красные от возбуждения щеки, звериный блеск в глазах, маленькие пальчики вцепились в моток белой веревки. Змеи были выкрашены красной, синей, зеленой и желтой краской, а снизу у них болтались хвостовые отростки, сделанные из ситцевых и шелковых лоскутков.

– Мы же будем запускать наших змеев! – сказал Рональд. – Разве ты не хочешь пойти посмотреть?

– Нет, – грустно сказал он, – меня там могут увидеть. Вы же знаете – меня никто не должен видеть, иначе могут быть неприятности.

– А ты спрячься в лесу – и смотри оттуда. Мы очень хотим, чтобы ты их увидел, – сказала Мэг.

– Змеев? – спросил он.

– Да. Мы сами их сделали, – с гордостью сказал Майкл. – Мы же знаем как.

– Откуда это вы знаете как?

– Ты же наш папа! – хором воскликнули они. – Поэтому и знаем!

Дядя Эйнар перевел взгляд с одного на второго, со второго – на третьего, а с третьего – на четвертого. И вздохнул.

– Праздник воздушных змеев, говорите?

– Да, сэр!

– И я выиграю, – сказала Мэг.

– Нет, я! – заспорил Майкл.

– Я, я! – пропищал Стивен.

– Бог есть! – проревел Дядя Эйнар, хлопнув крыльями так, словно ударял по литаврам. – Дети! Дети, я люблю вас, я вас обожаю!

– Папа, что с тобой? – спросил Майкл, пятясь назад.

– Ничего, черт возьми! Ничего-о-о! – пропел Эйнар, расправил свои крылья во всю их ширь и размах, и они… «Бум-м!» – стукнулись друг об друга, как тарелки, и от их удара дети с хохотом повалились с ног. – Можно! Теперь мне можно! Я снова свободен! Свободен! Как дым из трубы! Как перышко на ветру! Брунилла, слышишь! – крикнул в дом Дядя Эйнар, и она сразу же выглянула. – Я свободен! – Он поднялся на цыпочки и стал как будто выше ростом. – Ты понимаешь, Брунилла? Мне больше не нужна ночь! Теперь я смогу летать днем! Мне не нужна ночь! Теперь я буду летать каждый день, в любой день года. И никто не узнает меня, никто не собьет меня, и я… и мне… Господи, да что я тут трачу время на болтовню… Смотрите!

И пока взволнованные члены семьи приходили в себя от потрясения, Дядя Эйнар оторвал от одного из бумажных змеев ситцевый хвост, привязал его к поясу в районе крестца, схватил клубок бечевки – и один конец зажал между зубами, а другой сунул детям. Сразу после этого он взмыл в воздух и полетел – все выше и выше, навстречу мартовскому ветру!

А в это время его дети бежали через луга и пастбища, гомоня и спотыкаясь, с веревкой, выпущенной в светлое небо дня. А Брунилла осталась на ферме, где они жили, и стояла там, махая рукой и тихо посмеиваясь, потому что знала, что отныне в ее семье все будет хорошо.

Наконец дети добрались до этой несчастной Змей-горы, и теперь стояли там вчетвером, раздирая моток веревки нетерпеливыми и дрожащими от гордости пальцами, и каждому хотелось потянуть и поуправлять. Дети из Меллин-Тауна, которые бежали мимо со своими бумажными змеями, чтобы запустить их по ветру, увидели, как в небе, паря и пикируя, летает огромный зеленый змей, и воскликнули:

– Ого, смотрите, какой змей! Вот это змей! Ничего себе! Вот это да! Мне бы такого змея! Надо же, какой змей! Где вы только такого взяли!

– Его сделал наш папа! – вскричали Мэг, Майкл, Стивен и Рональд.

После этого они с победным ликованием потянули за веревку – и гудящий, подобный грому зеленый змей взмыл в небо и нарисовал на облаке страшно большой и страшно волшебный восклицательный знак!

The Wind

Ветер

В тот вечер телефон зазвонил в шесть тридцать. Дело было в декабре, уже стемнело. Томпсон поднял трубку:

– Алло.

– Алло, Херб?

– А, это ты, Аллин.

– Жена дома, Херб?

– Конечно. А что?

– Вот черт.

Херб Томпсон помолчал.

– А что случилось? Голос у тебя какой-то странный.

– Просто я хотел, чтобы ты заехал ко мне сегодня вечером.

– Но у нас гости…

– Я думал, ты заедешь и останешься с ночевкой. А когда жена уезжает?

– На следующей неделе, – сказал Томпсон. – Должна поехать в Огайо, дней на девять. Мать у нее заболела. Тогда и приеду.

– Я так хотел, чтобы ты приехал сегодня.

– Да я бы тоже хотел. Но тут компания, все такое. Жена меня убьет.

– Да, жаль, что ты не сможешь приехать.

– Да что такое? Опять ветер?

– Да нет. Нет.

– Говори – ветер? – строго спросил Томпсон.

Голос в трубке медлил.

– Ну да, да! Ветер.

– Хм, вроде небо ясное, ветер несильный.

– Ну, мне-то в самый раз. Вон как садит из окна – занавески колышутся. Меня не обманешь.

– Слушай, а может, ты приедешь сам и переночуешь у нас? – сказал Херб Томпсон, оглядывая освещенный холл.

– Да нет. Уже не успею. Он может перехватить меня по дороге. А ехать далеко – я бы не стал так рисковать. Спасибо, конечно. Ну да. Отсюда порядка тридцати миль[32]… Нет-нет. Спасибо.

– Выпей снотворное.

– Я уже где-то час стою в дверях, Херб. И смотрю, как он нарастает. Там облака, на западе, и одно – как бы разрывается на части. Это точно он.

– Я же говорю – прими сильное снотворное. И если что – звони мне. В любое время, когда захочешь. Даже поздно.

– В любое время? – сказал голос в трубке.

– Конечно.

– Хорошо, буду звонить. Как же все-таки жаль, что ты не можешь приехать. Хотя, конечно… Я бы не хотел, чтобы с тобой что-нибудь случилось. Все-таки ты мой лучший друг. Нет. Лучше встречусь с этой тварью один на один. Извини, что побеспокоил тебя.

– Брось, старина! На то мы и друзья. Слушай, кажется, я понял. Тебе надо сесть писать. Просто садись – и весь вечер пиши, – сказал Херб Томпсон, стоя в холле и переминаясь с ноги на ногу, – отвлечешься, выкинешь из головы все Гималаи, Долины ветров и тревожные мысли про шторма и ураганы. Напишешь очередную главу для новой книги о путешествиях…

– Да, наверное, так и надо сделать. Скорее всего. Не знаю, может, так и сделаю. Может быть, да-да. Наверное, так и сделаю. Спасибо большое, извини, что беспокою тебя.

– Спасибо тебе и… о, черт! Вешай трубку, отбой. Жена зовет ужинать.

Херб Томпсон повесил трубку.

Затем подошел к столу и сел. Жена села напротив.

– Это Аллин? – спросила она.

Он кивнул.

– Ну-ну. Нос по ветру, в голове ветер, куда ветер – туда и он… – сказала она, передавая ему тарелку с едой.

– Но он на самом деле был в Гималаях во время войны, – сказал Херб Томпсон.

– И ты веришь тому, что он рассказывает про эту долину?

– Ну, история впечатляющая.

– Лазят, лазят по горам, невесть где. И чего лазят – непонятно. Лишь бы нервы себе пощекотать.

– Там был снег, – сказал Херб Томпсон.

– Да неужели?

– Ну да, снег с дождем, и с градом, и ветер… Аллин мне много раз об этом рассказывал. Очень подробно. Он был на большой высоте. Облака, все такое. И вся долина гудела от ветра…

– Не сомневаюсь, – мрачно сказала она.

– Как будто там дул не один ветер, а все ветра сразу. Ветра всего земного шара. – Он поднес ко рту вилку. – Ну, так говорит Аллин.

– А потому что не надо было вообще туда соваться, – сказала она. – Влезут черт-те куда, а потом сами же черт-те чего и насочиняют. Ветры у него, видите ли, разгневались. До того он им помешал, что аж слежку за ним открыли…

– Не смей шутить над ним, он мой лучший друг, – оборвал ее Херб Томпсон.

– Но это так глупо!

– Тем не менее. Ему многое пришлось пережить уже после того случая. Шторм в Бомбее, потом через два месяца – ураган на островах в Тихом океане. И еще недавно, в Корнуолле.

– Я не испытываю симпатии к человеку, который постоянно нарывается на штормы и ураганы, а потом страдает из-за этого манией преследования.

Снова зазвонил телефон.

– Не бери, – сказала она.

– А вдруг что-то важное.

– Это опять Аллин – и ничего более.

Телефон прозвонил раз десять, а они все так же сидели и не отвечали. Потом замолчал. Они закончили ужин. Легкий ветерок из приоткрытого окна на кухне шевельнул занавески.

Телефон зазвонил снова.

– Я не могу, когда он так звонит, – сказал Херб и снял трубку. – А, это ты, Аллин, привет.

– Херб! Он уже здесь! Он дошел!

– Ты слишком близко к микрофону, отодвинься чуть-чуть[33].

– Я стоял в дверях и ждал его. Я видел, как он перемещался вдоль шоссе и раскачивал по очереди все деревья по дороге сюда, прямо одно за другим – пока не дошел до деревьев перед домом… А потом уже собрался нырнуть в мою дверь, но я захлопнул ее прямо у него перед носом!

Томпсон ничего не ответил. Он просто не мог придумать, что ему говорить, потому что из дверей холла за ним наблюдала жена.

– Как интересно, – сказал он наконец.

– Он там везде вокруг дома, Херб. Теперь мне уже не выбраться, все бесполезно. Но я обманул его! Я специально подставился, чтобы он подумал, что я у него в руках. А как только он спустился за мной, я тут же захлопнул дверь и запер ее! Я был готов к этому, я готовился несколько недель…

– О, Аллин, старина! Как интересно, расскажи поподробнее, – весело проговорил в телефон Херб Томпсон, покрываясь потом, – жена не сводила с него глаз.

– Это началось два месяца назад…

– О, да? Надо же…

– Я уж было подумал, что мне удалось соскочить. Что он больше не будет преследовать и пытаться поймать меня. Но он просто затаился. И тогда, два месяца назад, я опять его услышал. Он смеялся и что-то шептал прямо у дома, со всех сторон. Негромко, но отчетливо. Это длилось примерно час. Потом стихло.

Томпсон кивнул в телефон:

– Ну что же, прекрасно. Здорово.

Жена все так же смотрела на него.

– А на следующую ночь он пришел опять. Хлопал ставнями, выдувал искры из дымохода… И так пять ночей подряд – и с каждым разом все сильнее. Один раз я открыл входную дверь – он ворвался и пытался вытянуть меня из дома. Слава богу, силенок не хватило. И вот сегодня – опять.

– Рад слышать, что тебе лучше, – сказал Томпсон.

– Мне – лучше? Ты о чем? А, нас подслушивает твоя жена…

– Да.

– Понятно. Да, я понимаю, что я несу чушь.

– Вовсе нет. Говори, я слушаю тебя.

Жена Томпсона ушла на кухню. Теперь можно было вздохнуть свободно. Он сел на маленький стул возле телефона.

– Ну, давай, Аллин. Освободись, вывали все это из себя – и нормально заснешь.

– Он окружил дом. Он гудит, как огромный пылесос. Рвет фронтоны. Валит деревья…

– Странно, а у нас здесь вообще нет ветра.

– Еще бы. Ему же не нужен ты, ему нужен только я!

– Ну, наверное, можно и так это объяснить…

– Это убийца, Херб, страшный первобытный убийца, который алчет добычи. Да, Херб, он как гигантская ищейка – рыщет, сопит и вынюхивает меня. Я чувствую, как он засовывает в дом свой огромный холодный нос и всасывает им воздух. И пытается выдавить меня наружу. Я в гостиной – он тащит меня из гостиной. Я на кухню – он за мной. А теперь пытается залезть в окна… Но я их укрепил, а на все двери поставил новые петли и замки. И дом крепкий. Раньше добротно строили. Я включил свет по всему дому. Да, теперь весь дом освещен, хорошо освещен. Пока включал, ветер шел за мной из комнаты в комнату, в каждое окно заглядывал… О господи!

– Что случилось?

– Он только что сорвал входную дверь!

– Тебе надо приехать сюда, Аллин, и ночевать здесь…

– Нет! Это невозможно. Мне нельзя выходить из дома. Я не справлюсь с ним. Поверь, я очень хорошо знаю этот ветер. Это большой и умный зверь. Я тут попытался прикурить сигарету. Что ты думаешь, он тут же напустил сквозняк – и спичка потухла. Он прямо удовольствие получает от таких игр, хочет подольше меня подразнить. Как будто знает, что у него вся ночь впереди. Ну вот, опять! Нет, ты только посмотри, что он вытворяет. Прямо здесь, на столе в библиотеке. Это же одна из моих старых книг о путешествиях, нет, это надо видеть… Прилетел не пойми из каких щелей, откинул обложку – и теперь одну за другой переворачивает страницы! Нет, ну ты посмотри! Предисловие листает. Ветерок, будь он неладен. Помнишь предисловие к моей книге о Тибете, Херб?

– Да.

– Всем, кто проиграл поединок со стихиями, посвящается эта книга – от автора, которому удалось от них спастись…

– Да-да, я помню.

– Свет погас!

В телефоне раздался треск.

– Ну вот, отключились линии электропередачи. Только что. Ты еще здесь, Херб!

– Да, пока я тебя слышу.

– Ну да, то есть ветру стало завидно, что у меня в доме светло, и он оборвал линии электропередачи. Думаю, следующим будет телефон. Прямо какой-то вечер при свечах. Их было двое – он и ветер! Подожди-ка…

– Аллин?

Тишина. Херб Томпсон наклонился к рупору телефона. Жена выглянула из кухни. Херб подождал.

– Аллин?

– Я здесь, – сказал голос в трубке. – Из-под двери шел сквозняк, пришлось подоткнуть щель внизу, чтобы не дуло по ногам. Господи, как хорошо, что ты не приехал, Херб. Я бы не хотел, чтобы ты оказался здесь сейчас. Только что он разбил окно в гостиной! Это ураган, настоящий. Он срывает со стен картины. Ты слышишь?

Херб Томпсон прислушался. В трубке громко вопили сирены, что-то свистело и стучало. И поверх всего этого голос Аллина кричал:

Страницы: «« « ... 7891011121314 » »»