Наваждение. Лучшая фантастика – 2022 Бурносов Юрий

Михаил Гаёхо

Человек послушный

В сказанном слове – веление выслушать.

Возможно, проф. Б. Ф. Поршнев

– Скажи, – спросил Жваков у Бакина, – если бы тебе предложили отдать свой какой-нибудь жизненно важный орган для продления жизни нашему дорогому и любимому, ты бы согласился?

– Странный вопрос, – сказал Бакин и задумался. – Наверное, он с каким-нибудь подвохом.

«Без всякого подвоха», – хотел сказать Жваков, но не успел.

В аудиторию вошел человек и нарисовал на белой доске фигуру, очерченную неровной извилистой линией.

И они стали смотреть.

– Это, допустим, мозг, – сказал человек. – Сходства, конечно, мало, но это несущественно. Я мог бы придать ему форму круга или даже прямоугольника. И так было бы в своем роде даже нагляднее – не отвлекало бы от сути. А в мозгу – мысли. – Человек поменял цвет фломастера и изобразил внутри фигуры несколько красных закорючек.

– Кто это? – шепотом спросил Жваков у Бакина.

– Хиросиг, профессор, – шепотом ответил Бакин.

– До мыслей, пожалуй, еще далеко. – Человек добавил несколько закорючек к своему рисунку. – Скажем так: заготовки возможных мыслей – слова, образы, элементы образов… И сознание – да, скажем так, сознание – выхватывает, словно луч фонарика из темноты…

Человек замолчал.

В кармане Жвакова завибрировал фон.

– Не могу сейчас говорить, я тебе перезвоню, – сказал он шепотом в трубку. – Это Валентина, – повернулся он к Бакину.

– Мозг слишком сложен, – сказал человек. – К тому же анализировать мозг посредством мозга… – Человек постучал себя по лбу, пожал плечами, поморщился. – Я предложил бы рассмотреть феномен сознания на более простой модели – скажем так, на элементарной модели.

– Ты бы ее выслушал, Валентину, – сказал Бакин.

– Не могу в две стороны слушать одновременно, – сказал Жваков.

– Поставь себе сопроцессор.

– Не хочу.

– Правильно, я тоже не собираюсь, – одобрил Бакин.

– Самый простой пример – это электрон, элементарная частица. Когда-то считали, что он вращается по орбите вокруг ядра атома. – Человек взял фломастер и в стороне от нарисованной ранее фигуры изобразил окружность с жирной точкой в центре.

– Хотя предлагают постоянно, – сказал Бакин.

– Аналогично, – кивнул Жваков.

– На самом деле он пребывает в виде некоего облака, – сказал человек, – в котором он в каждый момент времени находится как бы везде и нигде конкретно.

– Хиросиг – это его имя или он хиросиг в каком-то другом смысле? – спросил Жваков.

– Не знаю, – сказал Бакин.

– Везде и нигде конкретно, – повторил человек и очертил извилистой линией нарисованную окружность, изобразив таким образом подобие облака. – Но с какой-то вероятностью нахождения в каждой точке.

– Если хиросиг говорит «вероятность» вместо «плотность вероятности», я начинаю сомневаться в компетенции хиросига, – заметил Жваков.

– Это если смотреть на предмет снаружи, – продолжал человек. – А если – изнутри? С точки зрения самого электрона? Представим, что электрон как элементарная частица наделен некоторым элементарным сознанием (элементарной частице – элементарное сознание), а именно: он может сознавать, что существует и что находится в определенной точке пространства. – Человек ткнул фломастером в нарисованную окружность. – Хорошо было бы представить, что электрон своим сознанием охватывает все облако своего пребывания (иными словами – универсум), но будем оставаться в рамках принятой парадигмы элементарности.

– «Универсум», «парадигма» – я тащусь от таких слов, – сказал Жваков.

– Однако утверждать, что электрон находится в какой-то конкретной точке, мы не имеем права, – продолжал человек, – и перед нами стоит задача понять, как в этих принятых нами рамках можно было бы интерпретировать то облако вероятностей, картину которого видит внешний наблюдатель.

– Мне кажется, этот хиросиг не совсем четко интерпретирует слово «интерпретировать», – заметил Жваков. – Что ж, хиросигу дозволено.

– Проблема решается, если мы допустим, что сознание электрона поочередно сосредоточивается на разных точках, то есть перемещается внутри универсума по некоторой траектории. – Человек повел фломастером поверх уже нарисованной окружности, пройдя несколько небрежных витков, и продолжил процесс, пока рисунок не сделался похож на спутанный клубок ниток. – При этом через одни области облака-универсума эта траектория будет проходить чаще, через другие – реже, так что в итоге окажется, что вероятность нахождения в любой области универсума с точки зрения электрона и с точки зрения внешнего наблюдателя будет одинакова.

– Электрон неисчерпаем, – сказал Жваков.

– Внешний наблюдатель – тоже, – заметил Бакин.

– Это вроде бы сказал Шредингер? – поинтересовался Жваков.

– Скорее уж Черчилль.

– Я иногда путаю Черчилля и Чемберлена, – сказал Жваков, – хотя между ними вроде ничего общего.

– Кроме того, что они оба на одну букву, – заметил Бакин.

– И даже на две, – кивнул Жваков. – Но Черчилль это «наше все», а Чемберлен – «наш ответ Чемберлену».

– Обратим внимание, – сказал человек, – что с точки зрения электрона его движение по траектории внутри облака-универсума осуществляется в его, так сказать, собственном времени, и это не есть время внешнего наблюдателя. Таков общий принцип – существует процесс сканирования универсума сознанием, которое не в состоянии охватить весь универсум в целом. Этот процесс разворачивается во времени, которое, собственно, и возникает в ходе развертывания процесса.

– Ты хорошо его понимаешь? – спросил Бакин.

– Не понимаю только, к чему это. – Жваков пожал плечами.

– Вернемся к тому, с чего начали. – Человек сделал шаг к нарисованной им ранее картинке мозга. – То облако кружащихся в мозгу мыслеобразов, о котором мы начали говорить, являет собой универсум, подобный универсуму электрона, но процесс движения сознания от мысли к мысли – как электрона от точки к точке – затруднен ввиду помех от внешнего мира и беспрепятственно может совершаться разве что во сне. И мы наблюдаем неоднократно, как немерено длинный сон может уложиться в пару секунд реального, внешнего времени.

– Не знаю, есть ли смысл в том, что он говорит, но хиросигу дозволено, – сказал Жваков.

– Теперь поднимемся на уровень выше, – сказал хиросиг. – Наш внешний большой мир, в котором живем, является всего лишь точкой в некотором универсуме, можно даже сказать – мультиверсуме, который наше сознание не может охватить в целом.

В кармане Жвакова снова завибрировал фон.

– Опять Валентина, – сказал Жваков, – я, пожалуй, поговорю с ней.

Он вышел, а когда вернулся – через не такое уж короткое время, – человек у доски уже закончил свое выступление, и слушатели начали расходиться.

– Было что интересное? – спросил Жваков, выловив Бакина из толпы выходящих.

– В коротких словах так: если тебе не повезло по жизни, можно подкрутить что-то здесь, – Бакин поднял ко лбу руку и постучал, – в своем малом универсуме, и перенестись сознанием в то место большого мультиверсума, в котором тебе повезло. А в мультиверсуме есть все варианты.

– Нехило, – сказал Жваков.

– Кончилось тем, что материалы отправили в облако.

– Ты голосовал «за»? – поинтересовался Жваков

– Всегда голосую «за», – сказал Бакин. – Твою кнопочку я, кстати, тоже нажал.

– Зря, я бы воздержался.

– Вот и воздержался бы сам, а не исчезал неизвестно куда. А мог бы для интереса проголосовать и против. Мы бы тогда поспорили: удастся облаку выполнить задание или нет.

– Думаю, удастся, – сказал Жваков. – Интеллект облачных серверов на порядок выше интеллекта всех ученых мозгов человечества вместе взятых. А может, уже и на два порядка. Если задача, поставленная человеком, имеет решение, они найдут его моментально.

– Если только задача имеет решение, – уточнил Бакин.

– Почему-то я верю в интуицию этого хиросига, – вздохнул Жваков. – И в то, что решение найдется. А если затраты не окажутся чрезмерны, то и машина будет построена. Что меня, надо сказать, вовсе не радует.

– Почему?

– Мир заполняется чудесными предметами, которые мы используем, не зная, что они собой представляют. Волшебные палочки, зеркала, горшочки, о которых мы не понимаем, как они устроены, да и руководство пользователя осилить не можем. А его чаще всего и нет – руководства. Тоска.

– Будем жить осторожно, – сказал Бакин.

– Будем, – согласился Жваков.

– И на следующую голосовалку я не подписываюсь, – сказал Бакин.

– Аналогично, – кивнул Жваков.

– Есть идея, – сказал Бакин. – Тут мне выдали купон на фестиваль военной реконструкции. Реквизитом снабжают. Кормят. И три балла в час к гражданскому рейтингу.

– За хиросига давали восемь.

– На реконструкции часов будет больше.

– Идет, – сказал Жваков. – Будет клево погрузиться лет на дцать в прошлое.

– Может, и Валентину привлечь? – предложил Бакин. – Как она там?

– Нормально, – сказал Жваков, – я позвоню ей. Только она застряла в своем монастыре и обратно не собирается.

– Это все-таки монастырь?

– Я называю это «монастырь». Кроме того, там монахи.

Некоторое время они шли молча, потом Жваков сказал:

– Вернемся к вопросу: если бы тебе предложили отдать свой какой-нибудь орган для продления жизни нашему дорогому и любимому, ты бы согласился?

– Что это тебя так волнует? Это как-то связано с тем монастырем? – спросил Бакин.

– Никак не связано и никак не волнует, – сказал Жваков и повторил свой вопрос: – Так согласился бы или нет?

– Думаю, это будет предложением, от которого нельзя отказаться.

– Я серьезно.

– А какой смысл? Разве нет технологии выращивания органов для пересадки?

– Но ты, возможно, был бы горд и счастлив, если бы в груди великого человека билось твое живое сердце, а не искусственно выращенный имплантат. Поправлюсь, – сказал Жваков, не увидев на лице Бакина признаков понимания, – ты мог бы представить, что при некотором повороте событий… возможно, что-то поняв в этой жизни… ты был бы горд и счастлив от такой перспективы?

– Представить можно, – сказал Бакин. – Но думаю, это был бы уже не я.

– Знаешь, – сказал Жваков, – я пошарил в облаках и не нашел никакого упоминания о выращивании органов на замену. Общество добровольных доноров – да, существует. И у них есть особая книга памяти – для исполнивших долг самопожертвования, как они это называют.

– И что?

– А ничего. Значит, бывают люди, – сказал Жваков и, помолчав, добавил: – Не люблю монахов.

* * *

Людей было много. Сперва везли на автобусах, потом всех пересадили на грузовые машины. Поперек кузова там были положены доски для сидения.

– «Студебеккер», – сказал некто блондинистый, голубоглазый, но с широким лицом монголоида. На его бейджике было написано «Ираклий», фамилия была длинной и незапоминающейся. – Ленд-лизовская машина. Полный привод на три оси, грузоподъемность две с половиной тонны. – Он читал это с экрана своего гаджета (специальное приложение перед тем было загружено). – Танк Т-34 – средний танк, самый массовый в Великую Отечественную. Вес 27 тонн, лобовая броня 45 миллиметров.

– Значит, прокатимся еще и на танке, – сказал Жваков. – Или на всех не хватит?

– У противника «Панцеркампфваген IV», – продолжал монголоид, – вес 25 тонн, броня 50 миллиметров.

– И постреляем, быть может, – сказал Бакин.

– Винтовка Мосина 7,62 мм, пистолет-пулемет Шпагина, он же – автомат ППШ. На той стороне пулемет эм-же 34, калибр 7,92.

У Жвакова зазвонил фон.

– Привет, – сказал он в трубку. – Привет, – повторил громче, перебивая шум мотора. И после паузы: – Подожди. А без меня что – совсем никак?.. Не могу. У меня аллергия, ты знаешь… Пусть фобия… А ты сюда не можешь?.. Давай не будем спешить, подумаем и поговорим спокойно, обсудим… Может быть, завтра. Пока.

– Это Валентина, – сказал Жваков.

– Все та же проблема? – спросил Бакин.

– Кто сказал, что есть какая-то проблема? – спросил Жваков.

* * *

«Студебеккеры» остановились на пустыре у длинного одноэтажного здания. Широко открытые двери по всей длине. Входили и переодевались в солдатское. Брюки, гимнастерка, пилотка и – куда от них денешься – сапоги. Инструкция по наматыванию портянок была в приложении. Выдали оружие – винтовки, автоматы – имитация, разумеется. На всех, конечно, не хватило, но исторической реальности эта нехватка могла соответствовать. Жваков достал гаджет (тот же фон, естественно, но в другой ипостаси), чтоб сфоткаться в новом прикиде, но тут же убрал под осудительными взглядами соседей.

И пошли наконец – длинной неровной колонной. По пыльной дороге, хранящей следы колес на застывшей грязи. Непонятно, откуда могла взяться такая. В обе стороны до горизонта тянулись холмистые поля, в низинах – кустарник. Одинокие деревья местами. И никаких зданий, построек, несущих приметы настоящего времени, ни одного самолета в небе – нереальная, в общем, картина.

Шли долго. Жваков начинал понимать, что сапоги с портянками – не такая уж клевая обувь. Он хромал (впервые в жизни поняв, что значит натереть ногу), другие идущие тоже хромали.

– Так вот походишь и будешь знать, как оно было на самом деле, – сказал голос сзади.

– Да, были люди, – отозвался другой.

– А я что-то не догоняю, – сказал Жваков, – я думал, что на реконструкции воспроизводится какое-то конкретное сражение – подвиг панфиловцев, например, Бородинская битва, Ледовое побоище.

– На этой дороге, – сказал Ираклий, – в сорок втором была уничтожена наша колонна пехоты. Это место уже близко – вон там, у того тополя. – Он показал на дерево, до которого оставалось около километра. Жваков определил бы точно, но лишний раз доставать гаджет не хотелось.

Когда приблизились к ориентиру, оркестр заиграл марш. «Запевай», – прозвучала команда. И запели. Слова мало кто знал, но мелодию подхватили. Звучало нестройно, многоголосо и мощно. Жваков пел, не разбирая собственных слов. Бакин тоже пел, они воодушевлялись, они понимали теперь, как это выглядит – с песней идти в атаку.

Вдруг барабан споткнулся, сбился с ритма. Труба взвизгнула. Колонна остановилась, замерла в ожидании. И зазвучало все по-иному. Барабан гремел то ли по-индийски, то ли по-африкански, а может, на языке австралийских аборигенов. Гремел-гремел-гремел. Трубы визжали пронзительно. Визжали-визжали-визжали. Люди слушали. Слушали, слушали. Кто-то в изнеможении опустился на землю, кто-то застыл на месте, кто-то высоко подпрыгивал, поднимая руки, – подпрыгивал, высоко поднимая руки, – высоко поднимал-подпрыгивал, поднимал-подпрыгивал, поднимал-подпрыгивал, можно сказать – плясал, можно сказать – скакал. Что-то пошло не так, думал Жваков, что-то не так, а с другой стороны, может, так и надо? Может, так и надо?

И тут застрочил пулемет. Жваков сразу понял, что это реальный пулемет и что бьет с пригорка метрах в трехстах левее дороги. Люди падали под пулями. Колонна смешалась. Кто-то бежал, кто-то отползал в сторону. Кто-то с оскаленным лицом строчил из своего ППШ, и желтый огонек подсветки вспыхивал у дула. А те, что плясали-прыгали и скакали-скакали, продолжали свое, их даже стало больше. Труба визжала, барабан гремел, пулемет строчил – кто бы нажал кнопку и выключил это, кто бы выключил, – а они скакали свое под визг и грохот.

Жваков отполз к обочине и скатился в придорожную канаву. Бакин оказался рядом, монголоид Ираклий – тоже. Оба невредимы, но оказавшийся с ними третий (если считать от Жвакова, то четвертый) отрешенно рассматривал свою простреленную ниже локтя руку.

Дождавшись паузы между очередями, Жваков высунул голову из канавы. Вдоль всей дороги вповалку лежали тела. «А с другой стороны, может, так и надо?» – пробормотал он. Слышны были стоны раненых. Музыка смолкла, и стоны были слышны, слышны стоны. Кажется, раненых полагалось пристрелить, чтоб не мучились, но реального оружия в руках Жвакова все равно не было.

В воздухе возник новый звук – отдаленный гул мотора. Из-за пригорка, откуда бил пулемет, медленно выкатился танк. Тот самый «Панцеркампфваген» – плавно, словно мишень в тире. Его башня стала разворачиваться в сторону Жвакова, и Жваков нырнул обратно в канаву. Прогремел выстрел, и сверху что-то посыпалось. Мелкие частицы опускались, кружась, как чаинки в стакане.

– Осколочными бьет, – объяснил Ираклий. – А здесь, – он положил руку на пристегнутый к ремню округлый предмет, похожий на панцирь небольшой черепахи, – генератор защитного поля. Поэтому будем живы.

– Что это за поле? – спросил Жваков.

– Оно защищает, – ответил Ираклий. И добавил, прислушиваясь к шуму боя: – А это Т-34 вступили неслабо. Никаких средств не жалко для воссоздания нашего славного прошлого.

Жваков промолчал. Взял фон, набрал номер.

«Министерство гражданского согласия предупреждает, – включился режим громкой связи, – что в случае разглашения вами информации о событиях, свидетелем которых вы стали, с вашего гражданского рейтинга будет списано 78 баллов».

– Привет, – сказал Жваков, дождавшись соединения. – Как там у тебя, все в порядке?.. Действительно в порядке?.. У меня тоже. Но подписался тут на одну хрень и какое-то время буду занят… Все-таки решила? А тебе это точно надо?.. Подожди. Тебе надо?.. Давай договоримся, ты ничего не делаешь… Категорически ничего… Ничего не делаешь, пока я здесь не закончу и, может, приеду. Попробую какие-нибудь таблетки от аллергии… Хорошо, пусть от фобии… Завтра, наверное, не получится. – Покосившись на соседа, Жваков добавил: – Тебе привет от Бакина. Пока.

– Догадываюсь о теме, – сказал Ираклий. – Кто-то хочет вступить в Общество добровольных доноров, а кто-то другой боится последствий. Опасается, что их донорский лозунг: «Пусть твое сердце забьется в груди великого человека» – может воплотиться слишком буквально.

Жваков кивнул.

– Ерунда. Пересадка органов – это прошлый век. Сейчас великому человеку доступны другие технологии. Неограниченное продление жизни – вполне.

– Бессмертие?

– Было бы странно, если бы они не могли его себе обеспечить.

– Тогда зачем эта хрень с пересадкой органов?

– В человеке заложено стремление к жертвенности, и надо время от времени давать ему безобидный выход. Приятно принести себя в жертву в отдаленной перспективе, которая никогда не станет реальностью. Кроме того, есть лица женского пола, которые склонны шантажировать близких угрозой подобного рода… Так что предоставьте событиям идти своим путем и не парьтесь.

Бой затих вдалеке. Жваков и Бакин выглянули из канавы.

«Панцеркампфваген» уже догорал, поднимая в небо столб черного дыма. А на дороге… на дороге было то, что на ней было.

– Никогда в жизни не видел столько трупов, – пробормотал Бакин.

– Может быть, так и надо, – сказал Жваков.

– Целью того, что впоследствии стало называться войной, первоначально были именно трупы, остающиеся на поле битвы, – сказал Ираклий, – только в наше время их уже не подают к столу.

* * *

В двенадцатиместной палате лежали двенадцать человек.

Правая нога каждого была закована в гипс до колена и поставлена на вытяжку. Это не была вытяжка в правильном медицинском смысле (спица, вставленная в пятку, и никакого гипса), а только имитация правильной вытяжки. При этом перекинутый через спинку кровати трос с грузом крепился не к спице, а к прочному кольцу, охватывающему лодыжку. Весьма вероятно, что автор этой конструкции не слишком хорошо представлял себе, что такое вытяжка, а имел целью только обеспечить уровень телесного неудобства, достаточный для того, чтобы реконструкторы, которым не повезло получить ранение во вчерашней битве, могли бы в какой-то степени представить себя в роли тех, которые получили.

Из двенадцати счастливчиков пять человек, не считая Ираклия, спаслись под колпаком защитного поля. Ираклий достал устройство из своей сумки, положил перед собой на одеяло и обратился к спасшимся.

– Этот генератор, – сказал Ираклий, – достался мне не просто. Добывая его, я в свое время потерял некоторое количество баллов гражданского рейтинга. Исходя из принципа справедливости, я полагаю, что те, кто нашел укрытие под защитой поля этого генератора, должны в какой-то степени возместить мне потерянные баллы. По пять баллов с человека, многого я не прошу.

– Это принцип? – спросил Бакин.

– Безусловно, – сказал Ираклий.

– А что, существует способ передать эти баллы? – поинтересовался Жваков.