Наваждение. Лучшая фантастика – 2022 Бурносов Юрий
– Вот посудите сами, братцы, – густой бас точно рисовал его внешность: окладистая борода, кустистые брови, барабанный живот, – отчего нас всегда должно быть тринадцать? За так, думаете?
– Больше не прокормим, – как всегда по делу выдал Петр.
– Идить ты, Петр Евсеич, вечно сбиваешь с мысли истинной! Вот же ж мнение твое всегда такое, – щелкают мясистые пальцы, ищется нужное слово, – прогнатичное. А мое мнение другое, братцы. Я думаю, мы здесь в этом забытом Богом месте аки апостолы со Спасителем.
Надсадное заливистое карканье заглушило набившую оскомину теорию Юрка. Гаврила машинально подался вперед, подхватывая Евсея за плечо. Тот зажал рот тряпкой и не давал кашлю вырвать из себя нутро.
– Держи. – Григорий протянул стакан, когда Евсей чуть отдышался.
Пока Батя глотал водку, Григорий крутил в руках пистолет.
– Славная у тебя, Евсей, керамика, – снова начал он их давнюю игру. – Вот только никак я не пойму, а пружина-то у него из чего?
Григорий по привычке ждал «да если б я знал, сам бы сделал, а не такие деньжищи платил» или «из поросячьего хера», и даже, на худой конец, «вот я подохну – разберешь да глянешь», но Евсей вдруг спросил:
– Чего ты хочешь, Гринь?
Григорий пожевал губами и тихо ответил:
– Предчувствие у меня плохое. Как тогда, помнишь, когда мы на близнецов напоролись? Не пойму отчего. Может, из-за бойни завтрашней, а может, из-за бабы этой с кошкой ейной. А может, и из-за Степки. Я, конечно, все понимаю – чему быть, того не прикопать, но зря ты его на Белый Рынок одного отправил. Да и братцы нервничают, не одобряют.
– Это из-за котопоклонницы-то? – словно прожаренные кукурузные зерна прохлопал Евсей. – Не одобряют, значит. Ясно. А тут, Гриня, нельзя, чтоб одобряли. Тут надо, чтобы верили. Не хотят верить – пусть боятся. Только так. По-другому – все, край нам. Верить надо. И мне, и в судьбу. Все, что на хороводе было, – демонстрация силы. Чтоб видели, что правда – она на нашей стороне, и кара настигнет любого, хоть свой ты, хоть чужой. – Григорий нахмурился. – А бабу мы эту найдем, не переживай, Гринь. Слово даю, найдем. Выпей вот.
– А со Степкой как? – утер губы Григорий.
– Со Степкой? – Евсей занюхал бинтом. – А ты видел, как он сегодня на хороводе решался долго?
– Думаешь, не вернется?
– Тебе виднее, ты ж его в сыновья к себе выбирал, – скользнула в голосе издевка и тут же истаяла. – Может, и нет. Но если так, то пусть уж сейчас, а не в бою дрогнет.
– Так-то оно так, – согласился Григорий и замешкался, взвешивая слова.
У костра их словно услышали, и Юрок снова забасил:
– Так и так получается, братцы, оказались мы заживо в аду, и выходит, что не Лукавый в райские кущи войска провел, а Господь нанес упредительный удар. А мы, стало быть, у него в авангарде.
– Это ты мощно загнул, Юр Петрович!
– А что, нет, что ли? Так и есть – геенна. Тут и круги тебе, как у писателя того, Гете, и грешники, и нечисть всякая. Взять вот хотя бы близнецов, да, Петр Евсеич?
У костра загудели, зашумели наперебой:
– Да, расскажи. Расскажи, Петр Евсеич, еще разик! Расскажи, как тебе ухо близнецы отгрызли!
– Зубами, – внушительно ответил Петр. – Хорош балаганить, братцы, давайте лучше тару заготавливать.
На улице разочарованно э-эхнули, и снова забулькало водкой, зазвякало стеклом.
– Значит, говоришь, предчувствие. – Евсей в задумчивости тихонько проворачивал вокруг оси стоящую на табурете спиртовку. Невысокое пламя шевелилось, отражалось в темных линзах очков. Но двигалось само по себе, то распадаясь конфорочным цветком, то выгибаясь зигзагом. – Не то все, – вдруг негромко сказал Евсей. – Все не то. Камень не камень, вода не вода. Даже огонь вот – и не огонь вовсе. Все, что отравлено Подколпачьем, меняется навсегда. Оно зреет, растет, запускает всюду тонкие корни, неприметные до поры. С этим невозможно бороться. Можно только вырезать, как опухоль. – Евсей помолчал, словно вспоминая что-то. – Даже люди здесь не люди – нелюди. Нелюди, рожающие нелюдей.
– А мы как же? – спросил Григорий и вздрогнул, когда Евсей посмотрел на него: свет спиртовки скользнул по выпуклым линзам, и Григорию померещилось, что за черными стеклами вспыхнули на секунду жаркие угли.
– И мы тоже, Гриня. Мы тоже.
4
Графинчик
Из пяти домов, являвших собой населенный пункт Галушкино, три давно уже пустовали, и, чтобы вечно темные окна не навевали тоску, Егорыч заклеил их фанерой, а потом разрешил младшенькой разрисовать все поверх петушками да рыбами. Больше киски получились, так это ж не беда!
В просторном «дедовском» доме жила сварливая бабка Агафья, вдова Егора Фадеича, отставного майора-кавалериста, ветерана Отечественной и Японской, кавалера двух орденов Славы. Жив был дед Егор, была и семья. Умер – развалилась, как перепеченный пирог, крошка туда – крошка сюда. Тихий скромный Афонька обзавелся семьей, сосватав из Хороброво красавицу Снежану, перебрался жить во флигелек, освободив его от столетнего хлама, устроился в колхоз трактористом, потом выучился на комбайнера и превратился в Афанасия Егоровича, передовика производства и примерного семьянина.
Однажды страна взяла и развалилась, центровой колхоз превратился в окраинный, вскоре захирел, а потом и вовсе перестал быть. Совсем дела стали плохи, но тут приехали немцы, и строгий аскетичный фермер Мюллер оценил по достоинству отсутствие в Афанасии Егоровиче всякой склонности к горячительным напиткам. Оглянуться не успели, как из колхозников стали фермерами. Днем Афанасий Егорович пахал на немчуру, а ночью – на себя. Заматерел, осунулся, но это ж для мужика не беда!
Снежана тем временем подарила мужу-передовику трех погодков-мальчишек, а чуть погодя – красавицу-дочку. Ясны соколы выросли, да и подались по дедовой стезе – в Суворовское училище. Пустовато стало во флигельке – только дочка Яна сидит у окошка да в альбомах рисует. То петушков, то рыбок, то собачек.
В соседнем доме агроном допился до белой, трижды в райцентр его на «Скорой» увозили, а на четвертый не успели. В «дедовском» бабка все бушевала, то мебель возьмется передвигать, то еще что… Однажды взялась колодец землей засыпать – говорит, там кошка дохлая плавает. Еле отговорили. Так бабка Агафья еще два месяца с коромыслом на речку ходила – из колодца брать воду брезговала.
Мало было культурной жизни в Галушкино – соседей раз-два да обчелся: в других домах совсем древние старухи век коротали, – но это ж не беда! Работал Афанасий Егорович на тракторе немецком, жил-поживал, добра наживал. Иногда со Снежаной и Яной в райцентр выбирались на ярмарку, а пару раз и до Карачарска доезжали, в кинотеатр.
Жизнь казалась правильной и устойчивой, как дедовой рукой справленный табурет, пока не приключилась гроза. На закате потянулись с запада тучи, тяжелые, медленные, как жеребые кобылицы. По горизонту заискрились зарницы, прямые и яркие белые спицы, да не по одной, а целыми пучками. Зарокотало издалека, а потом и вблизи. Будто за облаками железные шары по крытой железом крыше покатились.
Яна перепугалась, спряталась в чулане, насилу нашли. Снежана ей стишки читать стала, успокоила, а тут – будто мир пополам порвали – так громыхнуло, что и Афанасий Егорович чаем поперхнулся. И еще раз, и снова, и десятикратно. Не выдержали, спустились в подпол, чтобы только этой грозы не слышать. Так всю ночь и просидели – дом ходуном, воздух тугой, искристый, влажный, давит на плечи, не дает разогнуться.
Под утро выбрался Афанасий Егорович из подпола, принял Яну на руки, помог Снежане подняться, смотрят – а уже светло. Только странный рассвет, желтый, ядовитый, непонятный. Выглянули в окошко, а в небе – черт-те что, облака – не облака, но и не ясно. Висит туман цвета молочной кукурузы, густой-прегустой, и светится.
Не война ли началась, испугалась Снежана. Афанасий Егорович успокоил ее, как мог, да и вышел на крыльцо. Вот тут-то его и подкосило. Трактор, привезенный Мюллером из самой Федеративной Республики Германии четверть века назад, тот самый трактор, за который Афанасий Егорович у юриста, что из города приезжал, в специальных бумагах расписывался, чудо зарубежной техники – на глазах всего хутора Галушкино оплывал бесформенной массой.
Перекосились дверцы, лопнули петли, вытек блестящей лужей мотор из-под передних колес. Замер в дверях Афанасий Егорович, ни шагнуть, ни зажмуриться. А когда от трактора остались только четыре покрышки да канитель разноцветная, которой Снежана руль оплела, пластмассовые колпаки от фар да прочая мелочь, ремни да резинки, то повернулся Афанасий Егорович, схватился за дверную ручку, а та как кусок прелой резины оторвалась. И бросился он тогда в дом бабки Агафьи, то есть матери своей. Ни слова не говоря, вбежал в столовую, из буфета схватил хрустальный графинчик запыленный, да и опрокинул его себе в горло до последней капельки.
Так в один миг на смену Афанасию Егоровичу, трактористу-передовику, пришел Егорыч, мужик добрый и хозяйственный, но запойный. Но в наших краях – кто ж не пьет? Это ж не беда!
Поразбежался народ из окрестных сел, мало кто остался. Не всякому хватит терпежу терпеть гнет, да на небо не глядеть, где вместо божественной синевы – кислый желток Колпака. Но Егорыч справился, и Снежана осилила, и даже красавица Яна научилась терпеть. Соорудил Егорыч из дерева лопаты да грабли. Двери и окна, из которых петли вытекли, веревками подвязали, обувку подклеили и стали дальше жить.
А тут однажды пошла Яна на речку гулять. Зовет ее Снежана домой, а дозваться не может. Побежала искать. Видит, а в камышах будто зверь какой ворочается – ветра нет, а шомпола камышовые туда-сюда ходят. Снежана снова Яну позвала, та не откликается.
Тут и Егорыч с поля подоспел, будто почуял что. Заходят они в камыши, а там Яна сидит, улыбается, и смотрит ясно-ясно, аж искорки в глазах играют. Яничка, спрашивают, обедать же пора, ты что не отзываешься? А красавица-дочка в ответ: курлы! И улыбается.
Вот это уже беда. Вытащил ее Егорыч с поля на руках, принес в дом. Но не докричаться, не достучаться. Курлы! Мурлы! Улыбается Яна, обедает с родителями, а потом садится рисовать. Вместо петушка теперь киску рисует. И вместо рыбки – киску. И вместо собачки…
Добежал Егорыч до дедова дома, до заветного графинчика, и пролетело два года, как один день.
5
Лампасы
Татарина на хуторе уважали, но не любили. Придет, рассядется, разложит свое барахло, и давай нотации читать. Участковый – от слова «участие», понимаешь.
– Ты, Егорыч, мне зубы не заговаривай! Мало ли кто из нас старше? Думаешь, седой – так с тебя и спроса нет? Ты мужик – это да. Но вслушайся: ты – мужчина! – Татарин многозначительно поднял указательный палец. – Отец семейства. Надежда и опора. Разве ж полагается настоящему мужчине женщину бить? Протрезвел, так и глаза прячешь!
Муторно Егорычу, нехорошо, противно. Встал, навис над маленьким сухоньким участковым, дыхнул перегаром, спросил:
– Равиль, ты дверь видишь? Порог видишь? Вот за порогом – твой социум. Там мне мозги полощи, на совесть дави, примеры приводи. А здесь – мой дом, ясно тебе? Я здесь хозяин, а ты – гость.
Снежана за печкой загремела посудой, совсем засмущалась. Яна у окошка замерла, легла подбородком на руки, смотрит за птицами, что на столбах бывшей линии электропередачи расселись.
А Равилю хоть бы что. Перед ним на столе – бутафория, непонятно что. Пластмассовые трубки, изолента, порошки разноцветные в прозрачных коробках.
– Егорыч, ты мне порог не показывай. Сор в избе не спрячешь. По-хорошему прошу: прекращай рукоприкладство. Постыдись.
Тут Егорыча и прорвало:
– Мне – стыдиться? В моем доме? Кого? Тебя? Ты кем себя возомнил, участковый Шарипов? От твоей власти под Колпаком одни лампасы остались, понял? Совсем заигрался, Шериф надувной!
И неосторожно протянул руку к воротнику участкового. Даже и понять не успел, как оказался на полу, в локоть будто шуруп-саморез ввернули, в глазах темно, а от пыли в носу чихать хочется.
Равиль подержал Егорыча для порядку, а потом отпустил.
– Угостил бы чайком, хозяин.
Маленький, щуплый, да сила не в мускулах. В голосе, что ли? Во взгляде?
– Еще раз Снежану с фингалом увижу – разговорами не отделаешься, учти.
Егорыч молча поставил перед участковым дымящуюся кружку.
– Ты пойми, Егорыч, – вдруг тихо сказал Равиль. – Не в лампасах дело. Ты задумывался, сколько людей под Колпаком жить осталось? Не так уж и мало. А власть ушла. Всякая. А где нет власти – там анархия, произвол, жестокость. Но я-то пока здесь. И мне никто смены не присылал. Стало быть, я пока при исполнении. Так что не обижайся.
6
Укроп
На Белом Рынке Шерифа уважали, но не любили. Скорее, мирились с его существованием.
Равиль вышагивал по вотчине Водопьяна спокойно и уверенно. Отвечал скупым кивком на приветствия. Не реагировал на разговорчики за спиной.
– Видел, как пузо выпятил? Купленный с потрохами, а гонору как у короля!..
– Такой же мент, какой циркач был! Ни два, ни полтора. Слышал, как он с лонжи навернулся?.. Да уж лет пятнадцать как…
– Сам чокнутый, и Шайтан его такой же! Где это видано, чтобы…
– Стволы у него – будьте-нате! Одноразовые, зато безотказные. Недаром Шерифом назвали – после того, как троих мародеров под Хотеевкой уложил. Ты не смотри, что как вобла сушеная…
Равиля не интересовал пустопорожний треп. Он давно перестал переживать по поводу того, что о нем говорят люди.
Белый Рынок – вот что волновало Шерифа по-настоящему. Раскинувшийся в пыли на перекрестке двух дорог областного значения, обросший сараюшками, палатками, павильончиками, подмятый спорыми ребятами Водопьяна Белый Рынок давно превратился в ворота Подколпачья во внешний мир. И ворота открывались в обе стороны.
Ушлые ходоки, протаскивающие через дыру в границе контрафакт и контрабанду, превращались здесь в достопочтенных торговцев. Искатели приключений околачивались в поиске проводников в третий круг. Заезжие торговцы, способные хотя бы какое-то время терпеть гнет Колпака, с успехом сбывали очень и очень специфические товары, предназначенные исключительно для Подколпачья.
Все это укладывалось в странную, но очевидную схему мира, возникшую после Той Ночи. Шерифа заботили закон и порядок на вверенной ему территории. Воришек на рынке почти не встречалось – как и во всем Подколпачье в целом. Почти – и Шериф бдил. Насилие и обман в любых проявлениях – это он старался пресекать. А соваться в дела Водопьяна – для этого Равиль был недостаточно глуп. В конце концов, он участковый, а не ОБЭП.
И Шериф проходил по Рынку, олицетворяя давно исчезнувшее из Подколпачья государство. Торговцы ностальгически засматривались на его сизую форму, мятую фуражку без кокарды, кожаный ремень, стянутый на поясе деревянной пряжкой. Шериф нес бессменное дежурство, и кому-то от этого становилось спокойнее.
Многое удавалось узнать о людях по их средствам передвижения. Вот простые крестьяне – привезли на тачках скромный урожай. Вот ходок-одиночка – у киоска прислонен грузовой самокат. Самоделка – деревянная рама, пластиковые колеса, раз прокатишься – все печенки отобьешь. Вот серьезная телега – такую ходоки-артельщики волокут вчетвером, а то и вшестером. Того стоит – на телеге можно и тонну груза увезти. А вот экипаж поинтереснее – ходка. Сверху лыжи, снизу колеса. И упряжь. И дремлют в тени под навесом ездовые псы, отмахиваясь лапами и хвостами от надоедливых мух. Где же еще могут понадобиться лыжи, как не в третьем круге, где то засуха, то буран, то вообще что угодно. Мало кому бывает нужно туда – соответственно и цена высока. У хозяина этих псин можно поинтересоваться насчет пляшущих камней. Милицейская форма их не смутит – криминала здесь нет.
Равиль краем глаза зацепил крестьянина, толкающего перед собой пустую тачку. Лицо налито кровью, зубы стиснуты, взгляд уперт под ноги. Странный товарищ. И явно нездешний.
Равиль даже замедлил шаг, чтобы рассмотреть незнакомца повнимательнее. Забинтованная кисть явно болит – вон как поджимает пальцы. Остановился, читает вывески. Куда пойдет? В «Бытовую Химию и Дешевое Топливо». Не заглянуть ли туда же?
Но в этот момент Шерифа окликнули.
– Равиль Каюмович! Равиль Каюмович! Ну это же я, Маргарита!
Дебелая продавщица зелени протянула ему навстречу унизанные деревянными перстнями пальцы. В тени фиолетовых век, за безвкусным агрессивным макияжем – человек, не лучше и не хуже других. Когда-то Шериф спас ее от спятившего мужа. Очень давно, задолго до Той Ночи. А она до сих пор имя-отчество помнит. Бывает же.
Маргарита заговорила сбивчиво и путано:
– Вас ждала, весь день, весь день! Кому ни скажу – на смех, а я же не чтобы так! В Привольном – знаете Привольное? – теперь уж и нет его, только дома брошенные, так у меня там невестка… да что вы все оглядываетесь? Вот попробуйте укроп – это же чудо, что за укроп! Вернулась вчера, переночевала – и бегом из-под Колпака! В Карачарск, говорит, хоть пешком, хоть ползком. Я, конечно, не все поняла, но она про Атамана говорила! Равиль Каюмович, может такое быть? Это ж небылицы! Но это ж невестка!
– Да ну что вы, Маргарита, панику поднимаете? – не слишком уверенно сказал Равиль. – Атаман – миф. Ходит в третьем круге черт с рогами, всех из Подколпачья гонит…
– И с ним – двенадцать приспешников, одной кровью с Атаманом повязаны, своей воли лишены, но силой наделены нечеловеческой… – охотно подхватила Маргарита, выпучив глаза. – Равиль Каюмович… А невестка моя – она ж оттуда… Из третьего круга аккурат…
Щелкнуло что-то в голове, собралось в картинку. Шериф, так и не дослушав зеленщицу, бросился опрометью к павильону бытовой химии. В душном сумраке налетел на прилавок, напугав молоденькую продавщицу.
– Угорь здесь? – выпалил Равиль.
– Спит он, – неохотно ответила девушка. – Позвать?
– Зина, кто сейчас был? Что брал?
– Да что случилось-то, Равиль Каюмович? Приходил тут один… Отшельник, что ли? Масла взял, водки взял…
– И все? – уфф, отлегло от сердца…
– Не все, – сказала Зина. – Еще бензина и пороху.
7
Грифель
Воняло гарью и паленым мясом. Евсей прокашлялся, сплюнул медь и закричал:
– Как? Как так вышло, братцы? Как близнецов проглядели? – Голос был слаб и едва перекрывал гудение горящей хаты. – Кто в разведке был?
– Игнат был, – хмуро ответил Григорий.
Евсей машинально глянул на горящую избу, что стояла на отшибе. Виноватый Игнат лежал в ней на широком столе, а рядом Андрей, которого насадили на вилы первым. Там же, кто на лавке, кто на полу, лежали Демьян и его старший, Сашка.
– Евсей, – начал было Григорий.
Евсей дернулся:
– Ну что ты смотришь на меня? Что смотришь? Туда вон посмотри! – Он схватил Григория за грудки и встряхнул. Но тут же словно обессилел, опустил руки. – Каких ребят потеряли, каких ребят! И это за раз!
– Они нас ждали, Евсей. – Григорий дышал глубоко, чтобы не сорваться. – Ты же сам видел – сразу за вилы похватались, без разговоров. Упредил кто-то…
– Да пошел ты! – Махнул рукой Евсей и зашагал к телегам.
У повозок сгрудились уцелевшие бойцы. Гаврила и Егор слушали бубнящего что-то Юрка, Петр в сторонке деловито перетягивал бинтом предплечье. На земле, привалившись головой к заднему колесу телеги, лежал парнишка лет восемнадцати. Он прижимал к животу набухшую красным тряпку и едва слышно постанывал. Евсей вгляделся в бледное лицо и вдруг понял, что не может вспомнить, как зовут этого пацана. Он вспомнил, что привел его Гаврила, что в ту ночь было душно, а к утру пошел дождь. Что парень забавно окает и любит песню о Тереке и казаках, но вот его имя словно выпало, стерлось из памяти.
– Перевязать бы надо, – тихо сказал Евсей
– Кого? – удивился Петр. – Стаса? Бинтов жаль.
Евсей присел на корточки, склонился над парнем:
– Ну-ка, Станислав Гаврилович, дай-ка глянем, что у тебя там, – нежно, как младенцу, развел парню руки и приподнял тряпку. На заляпанной бурым коже, чуть левее желудка, зияло крохотное отверстие, миллиметров шесть в диаметре. Крови было немного.
Внутрь пошла, подумалось Евсею, все.
Он сглотнул медную кислятину, и уши вдруг отложило, словно из них вынули затычки.
– Да помилует нас всемогущий Бог и, простив грехи наши, приведет нас к жизни вечной, – наконец-то сложилось бормотание Юрка в связную речь. – И отпущение грехов наших даруй нам, всемогущий и милостивый Господь. Аминь.
– Аминь, – вторил ему Евсей. Но вместо благости ощутил в груди знакомое жжение. Сердце начало колотиться в ребра, кровь побежала быстрее, защекотала вены.
Евсей молча поднялся на ноги и обвел взглядом свое малолюдье:
– Ну что, братцы? Сглазили нас. – Бойцы, не сговариваясь, встали в хоровод. – Как есть сглазили. Так что пока ту ведьму с кошкой ее не порешим, не будет нам покоя. Кто со мной?
– Да чего там, все пойдем, – почесал бороду Юрок.
– Батя, – внезапно открыл глаза малец. Удивительно синие, как небо за лимонным Колпаком, они смотрели отчаянно ясно. – Кончи меня, Батя. Край мне.
– Да ты чего, братка? – Евсей потрепал вихрастую голову. – Вскорости Степан подоспеет, свезет тебя к доктору. Залатают, не мандражируй. Ты, главное, дождись его, ладно? Мы дальше пойдем, так что надежа только на тебя, Станислав Гаврилович. – Евсей вынул из планшета блокнот и чиркнул карандашом пару строк. Дернул лист, свернул трубочкой, крепко-накрепко стянул ниткой, завязал узлов. – Вот, передашь Степану. Он разберется. Сделаешь?
– Да, – выдохнул Стас.
– Не подведи, – Евсей погрозил пальцем. Потом покопался в кармане кителя и выудил две белые капсулы. – Под язык положи. Хорошая штука, не раз выручала. Перевяжи бойца, Петр, – приказал Евсей. – Давай, давай, делай. Рану обработай. Юрок, воды ему принеси. Остальным – собираться. Лишнего не брать. – Евсей прищурился на багровую полоску зари между Колпаком и горизонтом и громко, чтобы все слышали, добавил: – Мы ненадолго.
Пока бойцы устраивали Стаса и спешно рассовывали скарб по станковым рюкзакам, Евсей присел на облучок и достал карту. Он зачеркивал на ней слово «Хороброво», пока не сломался грифель.
8
Копыто
Покрышку нашел Егор, метрах в двухстах ниже по течению, на мелководье.
– А говорил, не развяжется. – Егор кивнул на болтающуюся в быстрой воде веревку. На нее налипла тина, и веревка казалась повредившейся в уме змеей, которой вздумалось прокусить резиновый круг.
– Глаза разуй, видишь, срезали ее! – закипел Гаврила.
Евсей устало опустился на сухую корягу, закурил:
– Ну что, Гринь?
Григорий уже взобрался вверх по песчаному обрыву и что-то разглядывал в траве.
– Ботинки армейские, сорок третьего размера, килограмм шестьдесят, от силы семьдесят. Поели на бережку, потом сюда выбрались. И двинули в третий круг. Верхом.
– Как верхом? – встрепенулся Евсей. В четыре шага взлетел на кручу и склонился рядом с Григорием над здоровой проплешиной в ковыле.
На земле виднелся четкий отпечаток копыта. Широкий чуть овальный след больше всего походил на лошадиный, если бы не раздваивался у самого носка.
– Что за хрень, – Григорий досадливо крякнул.
– Это ты мне скажи! Ты же у нас лесничий, – эхом отозвался Евсей.
– Егерь, – угрюмо поправил Григорий. – Видишь, – ткнул он в землю, – у лошади один палец, а тут вроде два, но как бы срослись через подкладку, и копыто, получается, не до конца расщеплено, – задумался он и вдруг выдал: – Как у лося.
Евсей чуть не поперхнулся дымом:
– Лось? Здесь? Да еще под седлом?
– Я сказал – как у лося! – не выдержал Григорий. – Ляд его знает, что тут за пять лет с сохатыми случилось, под Колпаком! Здесь же ни лошадей, ни коров нет давно! Странная животина, и скорость сразу набрала – будь здоров, – кивнул он на примятую траву.
– А ну глянь-ка, Григорий Евсеевич, – позвал Егор.
Под ощипанным ракитовым кустом лежали подсохшие уже лепехи.
– Нет, не лось, – уверенно сказал Григорий.
– Точно, следопыт? – почесал ухо Петр.
– Да что я, лосиного дерьма не видел? Ты вообще чего лезешь, а? Я ж тебя не учу запалы делать!
– Ладно, братцы, не гоношитесь! – расцепил их Евсей. – Заняться нечем – наберите лучше воды. Я в третьем круге даже из колодца пить побрезгую.
Братцы обменялись взглядами и, сквозь зубы матерясь, повернулись к реке.
– Ты чего вспыхнул? – ухватил Григория за рукав Евсей. – Это ведь на нас уже третий круг давить начал, тебе ли не знать?
– Да не лось это! – по инерции отмахнулся егерь.
– Да хрен с ним, с лосем, – не отпустил Евсей. – У нас и так дело табак, а тут вы еще раздухарились. Поножовщины мне не хватало в отряде. Держи себя в руках, Гриня!
– Да понял я, понял. – Григорий высвободился из сжимающей клешни. – Нервничаю я. Братцы-то не знают, что в третьем с людями делается. А я как вспомню…
– Держи себя в руках, – как заклинание повторил Евсей. – Накати соточку и успокойся. Ездока мы этого нагоним. Глубоко не уйдет. Ему теперь привалы нужны, два рта лишних поить-кормить. Дальше лесополоса будет. А по ней щебенка. Нагоним быстро.
– Твои бы слова, – вздохнул Григорий и крикнул остальным: – Братцы, смотрите в оба. Кто дым заметит или след какой – с меня магарыч.
9
Нечист
Магарыч достался востроглазому Гавриле. К поляне неподалеку от опушки заходили кольцом. Шли медленно, пригнувшись, аккуратно раздвигая кривые ветви орешника.
Непоседливый Егорка юркнул пластуном вперед так быстро, что Евсей, кравшийся слева от него, даже цыкнуть не успел.
– Да тут же нет никого. – Егор вытянулся на краю поляны в полный рост. – Слышь, Батя…
И тут со стороны Юрка зашумело, задвигалось и гулко бахнуло. В зарослях вспучился пурпурный шар и сразу же погас под истошные крики.
Братцы вскинулись на ноги.
– Гха! Гха, Шайтан! – зычно крикнули за деревьями, и тут же зафырчало, затопало.
Ломая ветки, братцы кинулись на звук.
– Твою маму, – выдохнул Гаврила.
Между осин распластался навзничь Юрок. Узнать его можно было только по брюху, одежде да остаткам бороды. Выше обожженного рта чернело закопченное месиво.
– Да он живой еще. – Григорий вытер пальцы о штаны.
Петр нагнулся и поднял из травы трубку, обмотанную синей изолентой. Покрутил в руках, ковырнул ногтем. Понюхал.
– Термит. Гляди, Евсей, какой у нас рукастый лосиный наездник завелся. Термитную ракетницу из папье-маше смастерил! – восхитился Петр. – И как я сам до такого не дотумкал? Просто ведь, как велосипед. Капсульный взрыватель, типа хлопушечного…
– Ты человек вообще, нет? – кинулся на него Гаврила. – Тут братец наш помирает, а ты хайло свое раскрыл? Да я…
– А ты попробуй, морячок, – никто не заметил, как Петр выхватил нож.
Евсей заложил руки за спину, расстегнул кобуру.
– А ты не тыкай, гнида. – Гаврила сжал в кулаке кнут.
– Да вы чего, братцы? – встал между ними Егор. – Гаврила, чего ты? – тронул он за плечо своего старшего.
– Не лезь! – Гаврила наотмашь врезал ему по лицу. Парень пошатнулся.
– Стоять всем! Постреляю! – заорал Евсей, срывая очки.
И тут воздух наполнился смехом. Сначала глубоким и утробным, но быстро скатывающимся на заливисто-истеричный. Выгибаясь дугой, хохотал на земле Юрок. Его зубы на выжженном лице желтели старым, порченным уксусом жемчугом.
– Вспомнил! Я вспомнил, братцы, – отдышался он. – И говорил Господь Моше и Аарону, сказав им: но такого не ешьте из жующих жвачку и имеющих копыто: верблюда, ибо он жует жвачку, но копыта, как у чистых животных, не имеет. Нечист он для вас. Верблюда. Нечист, – тоненько захихикал Юрок. – Ну, я эту тварь седую подранил, да. Засадил пику по самую рукоять. Далеко не уйдешь теперь, мент узкоглазый. Сука. И когда пойду я по долине, – голос Юрка упал до шепота.
– Бредит? – Гаврила враз забыл про сшибку.
– Может, – подал голос егерь. – Только юшка по следам на запад тянется.
– Значит, так, – борясь с кашлем, начал Евсей. Григорий встал рядом, стиснул рукоять тесака. – Мы уже к третьему кругу впритирочку, так что бросьте лаяться. Это все Колпак давит, мозги сворачивает. Дальше будет хуже, уж поверьте. Кто в себе не уверен, пусть назад идет, мне малахольные в третьем не нужны. Душите в себе ненависть, а не можете – плескайте ее на нашего наездника. Есть вопросы?
Братцы хмуро переглянулись. Петр сплюнул сквозь зубы, сунул ножик за пояс. Гаврила тронул за плечо Егорку. Тот утер разбитый нос, но руки не сбросил.
– Значит, нет вопросов, – убрал пистолет в кобуру Евсей. – Подите погуляйте. Мне с Юрием Петровичем пошептаться надо.
– Яму рыть? – сухо спросил Петр.
– Некогда, – просто ответил Евсей и надел очки.
10
Цирк
Шайтан держался гораздо дольше, чем позволяла кровоточащая рана в боку. Он тыкался Шерифу в плечо, смотрел, не мигая, умными темными глазами, всхрапывал – и продолжал шагать. Верный друг, когда-то выкупленный за банку самогона из областного шапито, подслеповатый и хромой, отдавал старый долг, из последних сил уводя Шерифа и беглянок все ближе к третьему кругу.
После почти часовой гонки Анастасия спешилась и теперь молча семенила за спиной у Равиля, ведущего верблюда под уздцы. Девочка дремала, крепко обхватив дряблый седой горб.
Холмы, перелески, мелководные ручьи – все знакомо и незнакомо. Во втором круге можно было почти не опасаться колпацких ловушек – только гнет напоминал, как глубоко забрались путники. После каждого сдвига – а каждые две-три недели Колпак, словно живое существо, начинал ходить ходуном, пока не устраивался по-новому, – что-то неуловимо менялось. Как рожица, нарисованная на воздушном шарике: так сомнешь – улыбнется, так – загрустит…
Они никак не могли заговорить – слишком страшный намечался разговор. И каждому было, о чем помолчать.
Стемнело – до той степени, что темнеет под Колпаком. В тусклом латунном свете пропало ощущение перспективы, ветви кустов и деревьев превратились в черную аппликацию.
Как же мне вывести их, думал Равиль, чтобы не заплутать в лабиринтах третьего круга? Я же не проводник, и каждый шаг вглубь – неоправданный риск. Как повернуть, как оторваться от преследования, если на пути к дому – беззащитные деревни, если Шайтан метит маршрут кровавым пунктиром, если ему, Шерифу, на самом деле никуда не надо – те, за кем он пришел, теперь у него за спиной?
Равиль снова и снова вспоминал минувший день – чужака на рынке, исчезнувшего как сквозь землю; впрочем, в Подколпачье такому давно не удивлялись: был человек – нет человека… И насмешки Водопьяна, к которому пришлось прибежать за подмогой, просить людей для рейда в глубь второго и третьего круга, и унизительный отказ. И торопливые сборы – все запасы пиротехники перекочевали из подпола в седельные сумки. И сумасшедшую скачку на Шайтане, пульс, колотящийся в ушах, и слабость в коленках, когда на пороге галушкинского флигелька появилась живая и невредимая Яна с плюшевым котом в обнимку… И душистый чай в цветастой кружке, принятой из рук Снежаны, и умеренную приветливость хозяев. Шериф даже заулыбался, заново проигрывая шутливые фразы Егорыча.
Но было и другое. Черная копоть на западе, со стороны Хороброво, ползущая к Колпаку жирными столбами. Женщина, привязанная, как животное, к тяжеленной грузовой покрышке. Бурые пятна на подоле ее платья. Потный бородатый мародер, всаживающий Шайтану в брюхо грязный деревянный штык. Шипящая оскалившаяся дочь Анастасии – благодаря ей Шериф и успел вовремя выдернуть хлопушку…
Равиль не сомневался, что по их следу идут. Тринадцать человек – это очень много, даже если не все имеют оружие и умеют с ним обращаться. Даже если у них нет керамических «глоков», самострелов и гарпунных ружей.
За первые годы после Той Ночи Шериф насмотрелся всякого и не питал иллюзий, будто отсутствие металлов помешает людям со всей присущей им изобретательностью мастерить орудия убийства. Когда появился Колпак и местные жители в панике хлынули прочь, на пустеющие земли пришли охотники за чужим добром. Каменный век перепутался с атомным: дубина здесь соседствовала с биноклем, кремень и огниво – с пластиковой взрывчаткой, домотканая холстина – с новейшими полимерами.
А люди были все те же. Что в каменном веке, что сейчас – разные.
Когда опустели хутора и села, когда в одночасье рухнула власть, чтобы больше не вернуться в Подколпачье, лейтенант Шарипов остался там, где предписывала должностная инструкция. Вытек «макаров» из кобуры, просочились сквозь ткань и обожгли плечи звездочки с погон, но от этого Шериф не перестал быть Шерифом.
Шайтан оказался единственным копытным, не погибшим в первые же часы после возникновения Подколпачья. Коровы и овцы впадали в ступор, свиньи задыхались и умирали в конвульсиях, лошади, ломая все преграды, калеча себя и наездников, бросались прочь – и скакали, скакали, скакали прочь из-под Колпака, пока не падали в пене. И только безучастный Шайтан, стечением обстоятельств занесенный в чуждые ему степи, продолжал пожирать сорняки на заднем дворе и валяться в пыли у заднего крыльца…
– Равиль Каюмович, – Анастасия нагнала его и пошла рядом, – а правду говорят, вы раньше в цирке работали? Акробатом?
– В прошлом веке, – буркнул Шериф. – Пока молодой был.
Читать бесплатно другие книги:
