Наваждение. Лучшая фантастика – 2022 Бурносов Юрий

Полагаю, это он был в отеле, видел меня, но подойти не решился.

Оружия не видно, вне всякого сомнения, забрали, да и карманы, думаю, обчистили. По счастью, те, кто его убил, уже далеко. Интересно, чем он насолил им? Нас не так много, чтобы воевать за ресурсы. Точнее, ресурсов (воды, еды и тех же патронов) пока еще завались, чтобы ради них поднимать шум.

Сейчас мало кто рискует шуметь без нужды.

Полагаю, убийца или убийцы, постреляв, бросились наутек. Местность они не знают, иначе бы поняли, что здесь мало кто есть. Разве что несколько хвачей, да и то в городе.

Хотя, может, за время там появилось что-то куда более интересное.

И опасное.

На обратном пути пес стал носиться по траве, охотясь то ли на мышей, то ли еще на какую мелкую дрянь, а затем и вовсе пропал. Я не очень-то беспокоился. Жил же он как-то без меня.

Осторожность вновь сыграла мне на руку. Я заметил четверых зараженных лишь потому, что то и дело осматривал местность. Может, сперва они от людей и не сильно отличаются, но с каждым днем болезнь становится все заметнее.

Все, кто выжил, теперь, даже не видя глаз, узнают зараженную форму. Походка у них сильно меняется в отличие от человеческой. Когда они спокойны и не бегут со скоростью оголодавшего экспресса, то выхаживают, точно модели на подиуме. А головы у них в этот момент болтаются, словно в шее нет никаких костей.

Туда-сюда. Было бы смешно, если бы не было так страшно.

Они брели по трассе, недалеко от сгоревшей фермы, меньше чем в четверти мили от отеля. А до меня довольно близко, футов восемьсот. Как назло, в этот момент появился пес. Я успел одной рукой схватить его за ошейник, а другой за пасть. Чувствуя мокрую слюну на ладони, смотрел лишь на зараженных.

Дасти, на мое счастье, не стал вырываться, а его рычание было таким слабым, что его не услышали.

Они прошли, скрылись за фермой, направившись к лесу. Я выждал несколько минут, прежде чем отпустить собаку. Хотел вытереть руку от слюны, выругался, понимая, что это кровь. Вся морда спаниеля была в ней испачкана. Он все-таки поймал своего грызуна.

26 июня

Мне повезло. Я был готов. Опять один.

27 июня

На следующий день, как мы прогулялись в поле, все было как обычно. Пробежка утром. Рыбалка. Дасти был какой-то вялый, потом вообще вернулся к дому, ждал меня на крыльце.

Я осторожничал после того, как увидел зараженных. Ходил с еще большей оглядкой, чем прежде. Так что вернулся домой поздно, когда солнце уже достаточно припекало.

Пес тяжело дышал, я подумал, что от жары. Налил ему воды в миску, поднялся в кабинет, сидел у открытого окна, осматривая берег в бинокль. Далеко, у каменистого мыса, сильно выдававшегося в океан, двигались две точки. Наблюдал за ними, пока они не исчезли. Туда никогда не доходил, а они не шли ко мне, так что меня это не очень беспокоило.

Когда спустился на кухню, Дасти лежал ко мне спиной. Я еще увидел, что вода в миске не тронута, и тогда он поднял уши, а потом повернул в мою сторону голову.

Глаза у него были темно-фиолетовые, с алыми белками, а в пасти пузырилась розовая слюна. Он бросился ко мне с непередаваемой скоростью (хотя на самом деле мне так показалось со страху), я опрокинул стол между нами, рванул на лестницу. Это дало мне секунду форы.

Хотя смешная фора. Попробуй-ка убеги от спаниеля. Повезло лишь, что в этой стадии больные подвергаются дезориентации и у них сильная светобоязнь. На лестницу через окно как раз падали прямые солнечные лучи, и пес замедлился настолько, что я успел заскочить в кабинет и захлопнуть дверь.

Он молча и остервенело ударился в нее, а затем начал скрести лапами. Надо сказать, что у меня даже руки не дрожали, это пришло позже. Схватил дробовик, разбил дверное стекло и успокоил его.

Два дня занимался тем, что в костюме, маске и перчатках вымывал дом от малейших капель крови. Когда отмыл, сделал повторную уборку.

Хотя, конечно, это такое себе… с учетом того, что я сжимал рукой окровавленную пасть там, в поле. Полагаю, он вернулся к убитому и нализался его крови, пока я не видел.

Чертова проклятущая тупая псина.

Я достал из аптечки вакцину Джеймса Макгеттигана, сделал себе укол.

Посмотрим, что будет дальше.

Вообще, конечно, настроение ни к черту. Когда расскажу Мадлен, вполне представляю ее реакцию. В лучшем случае она печально покачает головой, в худшем скажет, что предупреждала меня не заводить себе никаких друзей.

Не то нынче время для дружбы.

Ночью была легкая лихорадка, хотел пить.

Реакция на укол. У меня уже было так, когда мы с Мадлен оказались возле Фонтейна. Тогда я заработал царапину от выскочившей на меня толстенной бабищи, чей подбородок и грудь были в розовой слюне.

28 июня

Хороший день. Отличная погода. Штиль.

Но мной овладела некая апатия, особенно если посмотреть на выбитое стекло и разбитый дробью пол. Все как-то осточертело.

Мой стиль жизни осточертел. Я хомяк, живущий в созданной самим собой клетке. Сбежавший от всех, ни в ком не нуждающийся и вздрагивающий от каждого шороха. Хотя, казалось бы, три года с начала эпидемии. Три года с тех пор, как мир неотвратимо изменился, а большинство человечества сгинуло из-за мутации бешенства. Уцелели немногие выжившие и немногие зараженные, кого вирус не смог добить, а оставил, чтобы попытаться распространиться дальше.

Пора бы уже привыкнуть. Но я все еще прячусь, хотя обещал Мадлен, что двинусь на юг, не буду ждать.

Но я ждал. Сперва ее, затем… затем сам не знаю чего. Как говорится, пустил корни. И испугался дальней дороги. Трусость – страшный якорь.

А я трус. Ибо просто боюсь жить в новом мире.

30 июня

Вчера не хотел ничего писать.

Сегодня никуда не пошел. Забил на пробежку, не стал навещать Мадлен. Сидел, с апатией глядя в окно, и раздумывал, не вскрыть ли новую бутылку бурбона прямо с утра пораньше?

Черт меня дернул включить рацию. Я этого не делал с середины июня, уже давно потеряв всякую надежду.

– Меня слышит хоть кто-то?! – с отчаянием спросил женский голос, с трудом пробиваясь сквозь сильный треск, и я разом забыл о желании напиться. – Ну, хоть кто-нибудь?!

Я просто застыл и сидел так почти минуту, прежде чем ответить:

– Эй? Вы еще там? Прием.

Задержка с ответом была долгой.

– Господи! О Господи! – вскричала она. – Пожалуйста! Помогите нам!

Остальная часть слов пропала в треске.

– Я почти не слышу вас. Прием.

– Должно быть, батарея. Я ее сильно разрядила, пытаясь хоть с кем-то связаться. Прием.

Нет. Не батарея. Не только батарея. Проблема в расстоянии. Я потратил неделю, чтобы закрепить армейскую антенну на высотной мачте, стоявшей рядом с отелем, но ее дальности, кажется, не хватало. И мощности рации тоже.

– Тогда быстро и четко. Что у вас случилось, а главное, где вы? Прием.

– Где-то на окраине Кинстона. Мы заперлись в старой баптистской церкви. Здесь рядом лес, через дорогу дилерский центр «Тойоты», еще поля и фермы. Ферма Сандерсона. Да. Много зараженных, они загнали нас в ловушку. Мы даже не ожидали, что их будет столько в этом месте.

Возле Кинстона? Они бы еще в Нью-Йорк заехали, а потом удивлялись, отчего вокруг озверевшие тюльпаны и хвачи с толсторожами.

– Сколько вас? Прием.

– Четверо. Марту укусили, мы сделали ей укол и изолировали, у нее жар. У нас заканчивается еда и мало патронов, чтобы добраться до машины. Вы поможете?

– А их сколько? Прием.

– Не знаю. Двадцать. Тридцать.

До черта.

– На какой стадии? Прием.

– Первая.

Она врала. Столько разом недавно заболевших спустя три года после эпидемии? Если только зараженный заглянул в закрытый монастырь к непорочным монашкам и всех покусал. Хвачи как минимум. А может, и толстоморды.

– Свяжемся через час, – сказал я ей мрачно. – Прием.

– Что?! – в ее голосе проскользнула паника. – Не бросайте нас. Умоляю!

– Выключите рацию, чтобы не тратить заряд, включите через час. Мне следует все обдумать.

Я не дожидался ответа, спустился вниз, бросился к нашей с Мадлен последней машине – совершенно новому серому «Dodge RAM», который приглянулся нам на одной из стоянок, где раньше торговали автомобилями. Я, если говорить образно, держу его под «парами», хоть и не сидел за рулем уже полгода. Ездить на нем на нашем побережье особо некуда. Но бак полный, а в кузове еще и четыре канистры, по пять галлонов каждая, шины накачаны, с аккумулятором все в порядке. Рюкзак с самым необходимым тоже там. Да и стоит он не на виду, в сарае, прикрытый всяким картонным хламом. Но если потребуется быстро уехать, то это лучший вариант.

Я вытащил из кабины пачку дорожных карт, которыми мы разжились на одной заправке, где зараженные оставили после себя лишь обглоданное тело продавца. Быстро перебрал, находя карту штата, думая о том, что все было бы гораздо проще, останься в мире интернет.

Кинстон. Это совершенно другой округ. Ленуар. От меня до них по прямой сто сорок восемь миль. Два с половиной, ну пускай три часа по меркам прошлого мира.

Но только в нынешнем мире совсем другие расстояния, и чтобы их покрыть, требуется совсем иное время. Только идиоты ездят по центральным шоссе – там больше всего зараженных, заторов, брошенных на произвол машин и тех выживших, что предпочитают охотиться на чужаков, заезжающих на их территорию.

Слишком рискованно. Слишком.

Лишь чудом можно объяснить, что я поймал ее радиоволну.

А значит, путь в сто сорок восемь миль растянется миль на двести. Сперва через национальный заповедник, затем вдоль кряжа и болот, мимо редких ферм, по дорогам без асфальта.

За три года этих дорог, отмеченных на карте, уже могло и не быть. Природа на удивление быстро забирала себе свое. Скрывая травой, молодыми деревцами, смывая дождями и укрывая снегом. Дороги портились, трескались, ломались и тонули.

Однажды с Мадлен отрезок в сорок миль мы преодолевали пять дней. Пришлось бросить две машины и идти пешком через леса, полные москитов. И даже там мы встретили этих тварей, уже измененных слишком сильно, чтобы назвать их людьми.

В другой раз, уже оказавшись южнее, вообще пришлось возвращаться и искать дорогу через железнодорожную станцию, где все кишело. Без присмотра людей произошла авария на плотине (ну, мы так подумали), и разлив перед нами был такой, что без лодки никаких шансов двинуться дальше.

Час я прикидывал маршрут, лишь бы оказаться как можно дальше от Джексонвилла. По пятьдесят восьмой, через одичавшие леса Кротана, у Мейнсвилла (черт бы его побрал) на участок шоссе, а с него, если не будет заторов, опять на пятьдесят восьмую. И кроме Трентона, там не будет ничего крупного. Если повезет, если очень повезет… Два-три дня, и я окажусь в пригородах Кинстона.

Меньшая из проблем будет решена. Потому что дальше надо проскочить через город. Насквозь. Церковь на карте не была указана, а вот центр «Тойоты» отмечен. Как назло, западная часть – самая дальняя от меня, и река не даст возможности проехать напрямик. Либо делать крюк в еще два десятка миль через кучу поселков до моста.

Задача.

Я посмотрел на себя в зеркало. Уставшее худое лицо, заросшее щетиной. Глаза красные, губа треснула. Волосы не стриг черт знает сколько времени, и они торчат во все стороны, словно у безумного профессора из комиксов. Только там они обычно белые, а у меня цвета грязной соломы.

Ну что? Ты решил? Ведь она тебе наврала.

Плевать.

Кажется, да. Я решил.

Я устал бояться. Устал жить по расписанию. Устал сидеть на одном месте. Возможно, смерть собаки так на меня повлияла? Не знаю. Я понимаю, что путь на запад, откуда мы с Мадлен когда-то приехали, это, вполне возможно, дорога в один конец.

Ну и черт с ним. Надоело!

Потянувшись к рации, я нажал на кнопку.

2 июля

Уже второе. Да. Три минуты как второе число второго месяца лета. Как только начало темнеть, я остановился, где-то в Кротане. Ночью ехать опаснее, чем днем. Солнечный свет все еще защищает от тех редких личностей, у которых бешенство на ранней стадии. Хоть какой-то бонус.

Да и банально дорогу (точнее, все, что от нее осталось) видно. Не рискуешь влететь в упавшее дерево или в канаву. Так что остановился и вырубился на несколько часов. Разбудил меня стрекот. Надеюсь, что это все-таки цикады, а не какая-нибудь новая форма.

Лес звенел несколько минут, а потом все затихло, но я пока не заснул. Сижу, укрывшись с головой одеялом, пишу при свете фонарика. Почерк оставляет желать лучшего, но вряд ли кто-то это будет читать.

Дороги еще хуже, чем я думал. Надеялся проскочить лес за световой день, но, кажется, придется потратить еще и утро. Надеюсь, что только утро.

За весь день я никого не встретил.

Это хорошо. Однозначно. Никаких людей. Никаких зараженных. Одни комары. Их тут до черта, и они те еще злобные твари. Особенно когда проезжаешь мимо озер.

Видел единственную машину на обочине, въехавшую в кустарник. Внутри – мертвецы.

Сейчас почти весь мир – мертвецы. Все было просто и довольно быстро. Где-то в Техасе, а может, в Нью-Мексико какой-то парень на свою беду решил пострелять луговых собачек. Может, это был фермер, защищавший свое поле. Может, охотник, занимавшийся вармитингом. Никто не успел разобраться. Слишком быстро все случилось.

Но подранок, маленькая проклятущая белка, не успевшая доползти до норы и там сдохнуть, цапнула человека. На беду человечества, у этого грызуна оказалось бешенство, какая-то пограничная, дери ее, мутация. Так говорили в последних новостях.

Ну и понеслось.

Вспышка среди людей с совершенно нехарактерными для этого заболевания симптомами, скоростью, течением и проявлением. И пока хоть кто-то успел опомниться – поздно было вводить карантинные меры.

Все развалилось меньше чем за три месяца.

Специалист по продаже комплектующих для принтеров мало что может рассказать о происходившем дальше. Лишь догадки, редкие разговоры с выжившими, пока мы с Мадлен ехали с запада на восток, став свидетелями мировой агонии.

Бешенство – смертельная болезнь. Вирус пытался передать себя как можно большему количеству носителей. И у него получилось. Я помню тот жуткий июль и август, когда нам приходилось скрываться в Лент-Бетуин-Лейкс, подальше от дорог и городов. Самое тяжелое время.

А потом зараженные начали умирать. И как говорили по рации, это случалось не только у нас.

Миллионы. Миллиарды трупов. Кости так и остались лежать везде.

Но в вирусе вновь произошла мутация, и умерли не все. Выжили тысячи для того, чтобы те немногие, кто остался здоров, не чувствовали себя в безопасности. Эволюция, пускай странная и извращенная, взяла на себя заботу о зараженном материале, и вирус изменил людей.

Появились хищники. Достаточно умные, чтобы охотиться и поодиночке, и стаями. А потом и они стали изменяться.

Кто-то погибал, конечно же, на первой или второй форме, а кто-то двигался дальше. Создания, похожие на людей и совсем на них не похожие. Хвачи, толстоморды, тюльпаны, старенькие мамочки. У них были разные прозвища. В зависимости от штата, полагаю. Но одно содержание – если они видели нас, то старались если не убить, то передать измененный вирус дальше.

Как сказала Мадлен, а она в этом понимает куда больше, чем я: люди стали промежуточным звеном, ступенькой для появления новых видов.

Никто из нас не испытывает никакой гордости по этому поводу.

3 июля

Снова ночь. Пытаюсь собрать мысли в кучу. Очень устал. От всего, что видел. От дороги. От напряжения. По сути, ничего не происходит, а нервничаешь и потеешь, словно свинья на бойне.

Ладно. Начну сначала.

Спал часов пять, проснулся, когда звезды стали бледнеть. Я так и не смог ответить той женщине, что приеду. В рации был только треск. Антенна отказывалась ловить сигнал. Слишком далеко. То ли погода, когда я услышал голос, была хорошей, то ли божественное провидение.

Вполне допускаю, что второе. Пинок мне под зад, чтобы я сорвался с насиженного места.

Но я все же попробовал наладить связь отсюда, хотя и не надеялся. Неудача. Треск. Тишина. Расстояние и лес, а также портативная антенна играли свою негативную роль.

Выехал, как только рассвело. Видел интересную и странную форму на старой просеке – большой, футов восемь, лохматый пульсирующий шар, висящий между трех сосен. С одной стороны у него торчали могучие оленьи рога.

Я так и не понял – это видоизменившийся олень или же нечто, его пожравшее? На машину оно никак не отреагировало.

У Мейнсвилла встретил первых зараженных. Два хвача, высокие и проворные, точно орангутанги, устремились за машиной, ловко цепляясь за стены и фонарные столбы, когда я выехал на семнадцатую, возле «Хардис», но быстро отстали.

Потом я видел изменившихся и дальше, прямо на шоссе. У Поллоксвилла, Трентона и в полях. Некоторые пытались меня догнать.

Жуткое зрелище.

А еще удручающее. То, чем мы стали.

Я просто ехал, благо дороги были относительно свободны, и единственный затор – желтый перевернувшийся школьный автобус, перекрывший путь, смог без труда объехать по обочине.

Почему удручающее? Пусто. Мир пуст. Заброшен. Оставлен. Словно люди ушли, бросив на произвол судьбы все, чего они достигли. Чем жили.

Да так оно и есть. Ушли в землю. Или на Небеса. Кто во что верит.

Сияет солнце. Поют птицы. И никого.

Пустая равнина, пустая дорога. На мосту через реку Трент уже основательно проржавевший лист металла и выцветшая надпись: «Дальше хуже».

Но хуже не было. Все так же. Какая-то тварь, я не успел разглядеть, что это, бросилась из кустов прямо под капот, и машина подмяла ее под себя, оставив на асфальте.

Теперь я, проехав сгоревшую заправку, встал на ночевку возле стоянки трейлеров. Они заросли со всех сторон сорняками, здесь были люди. Совсем недавно. Я видел следы костра и отпечатки протекторов. Не знаю, куда они ехали, но оставили несколько бутылок пива и «Колу» под навесом.

Очень любезно с их стороны, но меня тошнит от одной мысли о еде.

Я уже возле Кинстона. Будет последний рывок. Попробую связаться по рации.

Добавлено чуть позже

У меня дырявая голова. Видел людей! Какая-то ферма на склоне маленького холма, обнесенная колючкой. Они услышали машину и вышли посмотреть. Держали руки у лба, когда солнце светило им в глаза, провожая меня взглядами.

Они не остановили и не окликнули. Просто смотрели. Лишь ребенок, выглядывавший из-за материнской юбки, неуверенно махнул вслед рукой. Ему года три, а значит, он даже не помнит мира, который был до.

Грустно. Печально. Страшно. У меня нет объяснения моим эмоциям. Я уже многие месяцы, несмотря на мою активность, апатичен и иногда с трудом подбираю слова. Мадлен бы смогла лучше. Если я вернусь домой, то расскажу ей, что видел. Может, у нее получится.

Просто… просто дети не должны жить в таком мире.

Пустом. Без людей. Наполненном чудовищами из ночных кошмаров.

Чудовища должны оставаться в сказках и комиксах. И их должны убивать рыцари и супергерои.

В реальной жизни им не место.

Но мы, увы, не в сказке.

4 июля

Есть не хотелось. При мысли о еде тошнило, но я впихнул в себя банку «Киркланда» ростбиф в бульоне и вскрыл консервированный хлеб от «B&M». Затем вышел на несколько минут, осматривая мокрые трейлеры и еще одну ферму вдалеке.

День независимости. Он теперь у нас более настоящий, чем прежде.

Мы независимы от всего: от правил, законов, условностей и даже вежливости. Делай что хочешь и что можешь. И ничего тебе не будет.

Некоторые так и поступали. Те, кого законы сдерживали. В первые месяцы многое случалось на дорогах и в городах. Мы с Мадлен сами стали свидетелями. И участниками. Помните тот фильм? «Судная ночь»? Здесь же были «Судные месяцы», когда шла агония человеческой цивилизации.

А потом все резко кончилось.

Цивилизация. И желавшие потешить свои темные желания. И те, кто оставался правильным до конца. И даже большинство зараженных.

Теперь наша независимость – это свобода. Но не та, о которой мечтали отцы-основатели.

Другая. Пустая. Одинокая. Наполненная страхами. Желанием стать незаметными для новых видов, появившихся среди нас.

Стоит ли бояться других людей? Наверное. Возможно. Не знаю. Дело в том, что я в последний год встречал их лишь дважды. И один из них лежал убитым в поле. Да. Убитый другими людьми.

В фантастических книгах и фильмах, выжившее человечество сражается за ресурсы. Еду. Патроны. Оружие. Топливо (я уже об этом писал в дневнике).

Действительность нашего мира – это не может быть причиной для конфликтов. Во всяком случае, пока.

Три года – не срок. Слишком мало времени прошло. А нас… нас тоже слишком мало. Люди – исчезающий вид. И они не могут освоить такое количество ресурсов. Магазины в первые дни паники, конечно, вымели, но зайди в любой дом – всегда найдешь пасту, крупы, консервы. Еще много лет никто не будет голодать.

Скорее умрем в зубах хвача или лапах старой мамочки, чем от недостатка еды.

Ну вот… меня понесло. И я даже знаю почему. Осталось сделать последний шаг, а я пишу, лишь бы протянуть еще несколько минут.

Это ли не трусость? Мадлен так бы и сказала.

Четвертое июля началось с дождя. Он шелестел по крыше машины, пожирая все иные звуки.

Вчера не заметил висельника в самом центре трейлерного парка. Точнее, то, что от него осталось. Страшное и отталкивающее зрелище для любого мало-мальски разумного человека. Но за время апокалипсиса я порядком насмотрелся на кости. Они есть во всех городах, вдоль дорог, на фермах, в машинах и лесах. Когда на планете внезапно не стало миллиардов, не нашлось и тех, кто будет их хоронить.

Так что солнце, холод, дождь, ветер, снег, зверье, птицы и насекомые стали могильщиками человечества.

А мы… мы просто перешагиваем через скелеты да идем дальше.

Уже пять утра. Пора двигаться, но надо еще столько записать. Признаюсь – мне страшно. До тошноты. И я делаю над собой усилие, чтобы двигаться дальше.

Вчера перед сном я связался с ними, благо помнил частоту. Признаюсь, они были удивлены. Думали, что я их бросил. Женщина заплакала, хоть и пыталась это скрыть.

Ее зовут Лэрри. Это я узнал. Еще с ней Тавиньо и малышка Клер. Укушенная Марта, к сожалению, не выжила. Умерла в тот день, когда мы в первый раз говорили по рации.

Еда у них закончилась. Вода тоже. В шесть утра, как мы и договорились, я вновь связался с ними.

– Дождь нам на удачу. – Лэрри старалась быть бодрой. – Мы смогли набрать немного.

– Я уже близко. Буду через пару часов. Прием.

Молчание длилось дольше, чем я ожидал.

– Уезжайте, Марвин, – наконец сказала она. – Обстановка слишком сильно изменилась.

Мое сердце застыло.

– Еще зараженные? Прием.

– Нет. Хуже. Началось слияние.

Я скрипнул зубами и, откинувшись в кресле, закрыл глаза. Надо сказать, что ее предложение уехать было вполне себе милым. Да. В прошлой жизни я бы так и сказал: «Очень мило с вашей стороны подумать о моем здоровье, мэм».

– Эй. Вы еще там? Прием, – спросил я через несколько минут.

– Да.

– Давно началось слияние? Прием.

– Сутки назад.

– А под дверью все еще хвачи? Прием.

– Трое. И еще с десяток ярдах в четырехстах, в поле, стоят у фермы. Но любой громкий звук…

– А задняя дверь? Прием.

– Там толстоморд стережет. Слушайте, Марвин. Они сливаются, и это будет тюльпан, а может, два. Если у вас нет при себе танка, то лезть к ним – самоубийство.

Эта Лэрри та еще альтруистка. Мадлен бы она явно понравилась. Сейчас редко кто думает о чужих шкурах, когда твоя в смертельной опасности.

– Вас никто не осудит. Ни я, ни мои спутники.

– Не могу уехать. Прием.

– Почему?

Действительно, почему? Потому что мне осточертело одиночество? Или потому что я устал бояться? Или… устал жить? А влезть в толпу зараженных – прекрасный легкий способ самоубийства, к тому же еще с оправданием, мол, хотел спасти людей.

Погиб не напрасно.

– Хочу посмотреть на вас, Лэрри. Прием.

– Что? – она опешила.

– Нет. Серьезно. Хочу увидеть ваше лицо. Вы интересный человек, раз заботитесь о жизнях чужаков. Прием.

Она рассмеялась.

– Хорошо, Марвин. Приезжайте. И вытащите нас. А потом смотрите сколько хотите.

Так что мне пора. К ним. До моста, потом через реку. Там оставить машину и пешком, чтобы шум двигателя не взволновал окрестности.

Надеюсь, это не последняя запись.

Очень надеюсь.

5 июля

Длинный выдался денек. Я так и не сомкнул глаз с четвертого июля, а сейчас уже вечер пятого. А мне все никак не уснуть. Поэтому и пишу, может, хоть теперь меня срубит, хотя сомневаюсь. Рука не дает покоя.

Да, собственно говоря, она болит, точно проклятая. Огонь в предплечье нестерпимый, и маленький горячий уголек простреливает куда-то в плечо, под ключицу, а еще в шею. Так, что в глазах темнеет, дыхание перехватывает.

Так хреново мне не было уже давно.

Но я продолжу писать. Сейчас дневник – мое спасение. Возможность балансировать на границе разума. Не превратиться в паникующее или агрессивное животное, которое забьется куда-нибудь под кровать, чтобы тешить свои примитивные страхи.

Надо собрать мысли в кучу. Рассказать, что случилось. Пока свежи воспоминания.

Добавлено позже

Уснул, кажется. На несколько часов. Сейчас ночь, я зажег лампу, ее свет раздражает глаза. Но надо терпеть.