Заклятые супруги. Темный рассвет Эльденберт Марина

Ноздри Франчески дрогнули, она вскинула голову. Но все-таки ответила:

– Я пришла к вам, Тереза. Потому что хотела извиниться.

Я молча расправила плечи, с трудом удержав вертевшуюся на языке колкость.

– Понимаете, мои чувства к Анри… они…

Она сейчас что, серьезно?

– Я действительно его люблю, я ждала его много лет, и справиться с тем, что он любит вас оказалось не так-то просто, – Франческа приложила ладони к груди и шагнула ко мне. – Поверьте, я искренне раскаиваюсь. Я не хотела вас обидеть, просто не сумела совладать с чувствами. Мне было очень тяжело, но теперь все в прошлом.

Она замерла, глядя мне в глаза. Кроткая, как святая Миланея.

– Простите, Тереза. Вы сможете меня простить?

Она потянулась к моим рукам, но я отвела их за спину.

– Я с детства знакома с синьорой и синьором Фьоренчелли, наши семьи дружат.

Вот только увольте меня от очередного пересказа вашего детства в двух томах.

– Хотела, чтобы вы поняли, почему я так себя вела. Что для меня действительно важно, чтобы их добрая семья была искренне счастлива – они если еще и не полюбили вас всей душой, то вот-вот полюбят. И я подумала, что мы с вами тоже могли бы подружиться.

Искренне, говорите? Да вы сегодня просто в ударе. Случись им познакомиться с Луизой, та бы удавилась шнурком от корсета. От сознания собственной неполноценности в актерском мастерстве рядом с этой кладезью таланта.

– Теперь, когда нас больше не разделяет эта неловкость…

– Нет, – коротко сказала я.

Матушку удар бы хватил, потому что я не только не пригласила нашу гостью на светскую беседу, но еще и недвусмысленно потеснила ее к двери, шагнув вперед. Франческе оставалось либо столкнуться со мной, либо отступить, что она и сделала. Наткнулась местом пониже спины на дверную ручку, ойкнула.

– У нас с вами не получится дружбы, синьорина Розатти.

– Вы всегда отталкиваете людей, которые приходят к вам с открытым сердцем?

– Только когда из раскрытых сердец тянет сквозняком.

Глаза Франчески гневно сверкнули. Вот это уже больше похоже на правду.

– Что ж, дело ваше! – задрав свой узкий подбородок, заявила она. – Надеюсь, в вашем сердце хватит любви к людям, вырастившим Анри, чтобы не показывать своей неприязни в их присутствии. Я это смогу пережить, а вот им будет неприятно, потому что для них я как дочь.

О, я ошибалась: она мало напоминала Евгению. Та изначально вела себя так, словно я недостойна целовать землю у ее ног, а синьорина Розатти предпочитала изображать добродетель. В данном случае – оскорбленную до глубины прозрачной, как родниковые воды, души. Хотя при этом на удивление тонко умудрялась вплетать в сладкие речи ядовитые ниточки.

Впрочем, я давно уже считала наш милый разговор исчерпанным.

– Благодарю, что заглянули, синьорина Розатти. А теперь будьте так любезны. Мне нужно заниматься с дочерью.

Франческа вылетела за дверь шальной пулей, я же на всякий случай заперла дверь – мало ли кому там еще в голову взбредет передо мной извиниться, и направилась наверх.

Софи нашлась в комнате, которую мы превратили в учебную. Здесь было два стола и доска, на стене висела карта мира, шкаф для книг вмещал все необходимые учебники и рабочие тетради. У противоположной стены стояло пианино – сейчас мы как раз искали учителя музыки, и бюро, куда складывали бумагу, чернила и все необходимое для рукоделия. День уже клонился к вечеру, закатное солнце врывалось в окно, золотило страницы раскрытой перед дочерью книги. Путалось в ее волосах и стекало по платью, она же вертела перо, чернила на кончике которого давно высохли. Так же, как и клякса на бумаге с арифметической задачкой. Так и не решенной, насколько я поняла, перегнувшись через плечо девочки.

– Софи, – негромко произнесла я. – Прости. Я не должна была повышать на тебя голос.

– Мне не привыкать, – тихо сказала она.

Но в голосе звучала обида. Самая настоящая, искренняя, так только дети умеют обижаться: глубоко, до колючек в душе. Что же, вот и первая семейная ссора, если можно так выразиться.

– Софи, – я взяла ее за плечо и попыталась развернуть лицом к себе, но девочка с удивительной силой вырвалась и вскочила.

Глаза сверкали, щеки горели – видимо, натерла их, пытаясь высушить слезы. И за эти детские слезы мне сейчас хотелось самой себе надавать по губам.

– Я ведь не сделала ничего дурного, Тереза. Просто открыла ей дверь.

– Понимаю. И я попросила прощения за свою резкость.

– Почему ты ее так не любишь? Она же просто… несчастна!

Вот только этого мне еще не хватало.

Я подвинула второй стул и кивнула Софи.

– Иди сюда. Сядь.

Девочка упрямо топталась на месте, но потом все-таки подошла. Упорно избегала моего взгляда, словно боялась увидеть в нем что-то способное свести вспышку искренней детской ярости на нет. И она дулась – дулась так трогательно, что я с трудом сдержала улыбку. А вот от объятий удержаться не получилось: стоило дочери опуститься рядом со мной, как я притянула ее к себе. Она недовольно завозилась, но потом притихла.

– Софи, – прошептала в темную макушку. – Мне сейчас очень тяжело, а Франческа этим пользуется. Она хочет получить Анри, и не остановится, пока мы не поссоримся всерьез.

Софи вывернулась из моих объятий и по-детски потерла глаза.

– Ты просто ее не любишь, Тереза!

Вот значит как?

– Но у меня есть на это причины, не находишь?

– Только твоя ревность.

Кто сказал, что быть матерью легко?

– Неужели? И почему же ты так в этом уверена?

– Я сделала расклад, – Софи глубоко вздохнула, подавив тихий всхлип, рвущийся из груди после долгих слез. – И карты говорят, что Франческа неплохая. Просто она лишилась любви.

Ну разумеется. Давайте ее дружно по этому поводу пожалеем. Терпеть не могу девиц, которые умудряются изображать из себя несчастных на ровном месте. Началось все с леди Энн, которой надо было вылить весь оставшийся пунш на голову вместо извинений, и с толпы причитающих вокруг нее.

– Еще они говорят, что ты ревнуешь. Очень сильно. Ты злюка.

– Вовсе я не злюка, – хмыкнула я. – С чего бы мне ревновать?

– Карты так говорят, – Софи упрямо сжала губы. – А карты не ошибаются.

– Все ошибаются, – чувствуя, что снова начинаю терять терпение, решила сменить тему. – Покажи, что ты сделала за сегодня.

Дочь протянула тетрадь. Здесь все было в порядке: ни единого пятнышка-кляксы, почерк ровный, ни одной ошибки. Впрочем, с грамотностью у Софи всегда было хорошо. В Равьенн учительница правописания была одной из немногих, кто ей нравился, поэтому она старалась. Так что сейчас я только бегло просмотрела переписанный из учебника текст и прочла небольшое сочинение, в котором требовалось описать вид из окна.

– Клеточки мостовых? – я невольно улыбнулась.

– Но тут камень и правда выложен так, что похож на клеточки.

– Вот здесь лишняя запятая.

Софи проследила за промокашкой, которой я указала на ошибку.

– А это предложение стоило бы разбить на два. В целом замечательно. Ты молодец.

Когда с разбором сочинения было закончено, Софи пересказала параграф по географии и истории Энгерии, а после мы обсудили две главы прочитанной книги. Немного поговорили о героях и их поступках, после чего взялись за арифметику. Самое сложное: ей она никак не желала даваться, потому что дочь считала скучным вычислять какие-то непонятные скорости движения дилижансов и расстояния между городами, терпеть не могла дроби и уравнения.

Задачка, которая никак не желала решаться, стала последней непреодолимой преградой.

– Смотри вот сюда, – я по очереди указала дочери на важные цифры, но она упрямо покачала головой.

– Не понимаю.

– Хм… – тут мне в голову пришла одна идея. – А если заменить почтовые дилижансы на повозки?

– Повозки?

– Ну да. Повозки нонаэрян. Которые должны встретиться в одном городе во время ярмарки.

– Зачем?

– Допустим, дочь барона одного табора должна встретиться со своим возлюбленным из другого. Для этого нужно точно знать скорость и время, в которое они должны выехать. Смотри…

Глаза у Софи загорелись. Она слушала со всевозрастающим интересом и следила за объяснениями, а после подтянула листок поближе, принялась вглядываться в цифры и что-то быстро писать. Зачеркивала и снова писала. Спустя минут пять передо мной лежала задачка. Решенная. Правда, цифры громоздились друг на друга, а из-за исправлений можно было сломать глаза, но она все сделала правильно. Ох, почему же мне это раньше в голову не пришло?

– Молодчина, – сказала я, и Софи улыбнулась.

– Сейчас перепишу начисто.

– Обойдемся без этого. Завтра у нас история Вэлеи, как обычно маэлонский, а еще будем учиться правильно ходить и делать реверансы. Немного отдохнем от арифметики и литературы.

– Ура! – Софи вскочила со стула и захлопала в ладоши.

– Думаю, стоит позаниматься только в первой половине дня.

Лицо ее просияло.

– Тереза, ты лучшая!

– Больше не считаешь, что я злюка? – улыбнулась.

– Ты лучшая злюка в мире, – хитро улыбнулась дочь.

– Ах ты…

Я запустила в нее скомканной промокашкой. Софи с визгом увернулась, и в ответ в меня полетел шарик из фольги: видимо, кто-то стащил с кухни конфету. Шарик из фольги отправился обратно, а меня стукнуло комком из промокашки в плечо. Я вскочила со стула и бросилась за дочерью, она с визгом удирала по всей комнате – до тех пор, пока я не зажала ее у стенки и не принялась щекотать. Софи визжала и отбивалась, но как-то вяло. А потом порывисто обняла и уткнулась лицом в платье.

– Никогда больше не кричи на меня, – попросила она.

– Обещаю.

В эту минуту я всем сердцем верила, что так оно и будет.

26

К супругам Фьоренчелли мы ходили каждое воскресенье. Эта неделя исключением не стала, и милый семейный обед был милым до той самой минуты, когда Лорена неожиданно сказала:

– Мне кажется, дорогая, что ты несправедлива к Франческе.

Я чуть не подавилась потрясающе вкусным кексом. Но когда возможность задохнуться крошками с морковной стружкой миновала, ответила:

– Мне так не кажется.

Я заметила, как напрягся Анри и как нахмурился Энцо. Мужу про Франческу я не рассказывала, решила, что этот визит несказанного благородства можно опустить. Но видимо у несказанного благородства вышел срок, потому что оно вышло за дверь и немедленно побежало жаловаться на жестокую меня. Смутно представляю себе такую загадочную любовь, которая превращается в преследование.

– Девочка пришла к тебе помириться, а ты…

– Лорена, ну зачем за столом, – недовольно пробурчал синьор Фьоренчелли в усы.

– Брось, Энцо, – та отмахнулась от его замечания, – мы здесь все свои, родные. Кто еще открыто скажет, если не семья? Тереза, вы должны помириться. Франческа не держит на тебя зла, но я бы не хотела рваться между вами душой. Она мне как дочь, а ты жена нашего дорогого Анри.

– Я не собираюсь становиться между вами, – сказала негромко. – Но если хотите, мы можем обсудить это наедине.

Привычка синьоры Фьоренчелли говорить прямо и без обиняков была довольно мила. Вот только Софи уже ерзала на стуле и с любопытством переводила взгляд с меня на Лорену. Не уверена, что в эти минуты дочь была на моей стороне. Не уверена, что я готова спокойно об этом говорить, особенно после того, как мы с ней чудом не разругались из-за этой «невинной простоты». А еще не хочу наговорить лишнего.

– Девочка, – женщина похлопала меня по руке. – Она пришла к тебе, хотя это далось ей ой как нелегко. Чувство, которому не суждено стать взаимным, разрывает Франческе сердце.

Слабенько как-то разрывает, если до сих пор не разорвало.

– Не думаю, что это вообще стоит обсуждать.

Слова мужа заставили поежиться даже меня. Анри редко повышал голос, и уж тем более он ни разу не повышал его в присутствии родителей. Но лучше бы повысил, честное слово, потому что от жестких интонаций по коже пошел мороз. А в следующий миг над столом повисла напряженная тишина. Даже Энцо отставил чашку с кофе, хотя имел обыкновение потягивать его непрерывно, покачиваясь в своем любимом плетеном кресле-качалке.

– Тереза имеет полное право решать, кого ей принимать в своем доме, а кого нет.

Синьора Фьоренчелли всплеснула руками.

– Вот как ты заговорил! А ведь Фран тебе почти как сестра родная.

Поскольку Анри сидел с непробиваемым лицом, Лорена поджала губы.

– С вами двоими мне не справиться, а вы, как я погляжу, сговорились. Но если бы Тереза хотя бы на минуту поставила себя на ее место, она бы заговорила по-другому.

Терпеть не могу, когда обо мне говорят в третьем лице. Терпеть не могу, когда мне ставят в упрек бесчувственность. Терпеть не могу таких, как Франческа и леди Энн. Терпеть не могу, когда на моего мужа смотрят так, словно он во всех грехах виноват! Но так уж повелось в нашем мире: несчастных принято жалеть, весь спрос всегда со счастливых.

– Я была на ее месте, – сложила салфетку вдвое, потом вчетверо, потом вшестеро. И еще. И еще, пока она не превратилась в моих руках в крошечный тугой комок. – Когда мы с Анри только познакомились, я была влюблена в другого мужчину. Немногим более пяти лет. А потом узнала, что он женат.

Ну ладно, у лорда Фрая не было жены, но я этого знать не могла. Точно так же, как не могла сейчас остановиться: меня прорвало.

– Тем не менее я не побежала знакомиться с его женой, не стала его преследовать и жаловаться всем подряд.

Если после выпада Анри стало тихо, то как же стало сейчас? Софи замерла с зажатым между пальцами кексом: хотя я просила ее пользоваться приборами всегда, она умудрялась нахвататься послаблений и начинала вести себя как ребенок, не знающий слова «манеры». Лорена сверкала глазами, Энцо что-то рассматривал на дне своей чашки, и только Анри мягко накрыл ладонью мою руку. Салфетка выскользнула из пальцев и принялась раскрываться, как цветок. Тихонько скрипнуло кресло, когда синьор Фьоренчелли мягко подался назад. Его жена шмякнула сливочницу о поднос, а затем принялась так яростно помешивать кофе, что звон ложки напоминал бой маленьких часов.

Мне же стало дико стыдно. Да что со мной происходит на самом деле? Раньше я скорее язык под корень отгрызла бы, чем сказала такое, а теперь вот… Стыдно было настолько, что хотелось провалиться под пол или даже глубже. Останавливало только то, что тут вода повсюду. Вскочить и убежать из-за стола помешала матушкина муштра. Я продолжала сидеть с расправленными плечами и ковырять ложечкой кекс, с каждой минутой все больше и больше отдаляясь от этой комнаты.

Неожиданно Анри вздернул меня со стула и усадил к себе на колени.

– Пусти, – зашипела я ему на ухо, стушевавшись еще больше. – Ты что творишь?

– Я люблю тебя, – сказал так громко, что вздрогнули все.

Прежде чем успела возразить, муж спеленал меня объятиями, не позволяя вырваться.

Энцо хмыкнул в усы и вернул пустую чашку на стол. Подхватил взвившуюся вихрем жену и повторил трюк Анри, из-за чего кресло жалобно скрипнуло и качнулось назад. Лорена взвизгнула и вцепилась ему в плечи.

– Сумасшедший!

– А я люблю тебя, – заявил от души. – Воробушек мой боевой.

– Воробушек?! Ах ты голубь драный!

Дочь залилась смехом. Лорена пару минут отбивалась от мужа, пытающегося сгрести ее и подтянуть к себе ближе, полотенцем. Но потом сдалась, широко улыбнулась и положила голову ему на грудь. Глаза Софи радостно сверкнули, она подскочила из-за стола и бросилась к нам.

– А я? А меня? Меня кто-нибудь любит?

– Я люблю, – со смехом втянула дочь себе на колени.

– И я, – Анри наигранно-тяжело крякнул, из-за чего рассмеялись уже все.

– И я, – хором откликнулись Лорена и Энцо.

Посмотрели друг на друга и обменялись понятными только им нежными улыбками.

– А не пойти ли нам прогуляться? – предложил синьор Фьоренчелли. – Погода вон какая стоит.

За последний год я сменила столько домов, что к этому никак не получалось привыкнуть. Или просто не хотелось – знать, какие половицы откликаются в спальне скрипом, как шумит ветер в дымоходе или как шуршат занавеси, когда приоткрываешь окно. Поэтому я с размаху и наступила на самую скрипучую часть пола в спальне, старательно прикрытую ковром, но от этого не менее коварную. И Анри сразу открыл глаза. Теперь уже неизменно золотые, как его опасная сила.

– Тереза, что случилось?

– Мне просто захотелось пить.

Ну ладно, мне безумно захотелось пить, поэтому я спустилась, взяла самый большой графин, который только нашла. Жадно выпила столько, сколько смогла, словно жидкий лед глотала. Добавила до краев и притащила наверх, потому что жажда не становилась тише, только усиливалась.

– Ты могла бы попросить меня.

– Ты спал. Что я, за водой дойти не смогу?

Он только головой покачал, поднимаясь и принимая из моих рук графин. А потом нахмурился и дотронулся до моего лба.

– У тебя жар.

– Правда?

Удивление вышло вполне искренним, потому что я не чувствовала себя плохо. Даже потянулась пальцами ко лбу, но пальцы тоже были горячими, и ничего из этой затеи не вышло.

– Серьезный.

Светильник разгорелся быстро, и Анри помрачнел еще больше.

– А ну-ка, давай в постель. Живо.

На всякий случай заглянула в зеркало: оттуда на меня посмотрела красненькая я. С сумасшедшими глазами, раскрывшимся во всю радужку зрачком и пересохшими губами, очерченными яркой каймой. Пожала плечами, но все-таки легла. И впрямь странно: когда у меня случался сильный жар, я едва могла подняться. Мутило и болела голова, сейчас же я чувствовала себя легкой, как перышко, разве что немного пьяной.

– У тебя что-нибудь болит?

– Ничего, – хмыкнула я. – Только голова кружится. Капельку.

– Нужно пригласить целителя, – Анри принялся одеваться.

При этом муж выглядел таким встревоженным и серьезным, что я невольно улыбнулась.

– Это всего лишь жар. Должно быть, не стоило снимать накидку.

Обманчивое маэлонское солнце сегодня припекало так сильно, что я и впрямь сначала расстегнула все пуговицы, а потом вручила плащ Анри. И шляпку тоже – такое тепло, как здесь, мне было в новинку. Шутка ли, посреди зимы гулять в одном платье и наслаждаться по-весеннему легким ветерком. Синьор Фьоренчелли рассказывал, что через недельку-другую, после череды солнца и дождей наступят короткие заморозки, а спустя месяц деревья переоденутся и порадуют нас цветением.

– Всего лишь? Да ты вся горишь.

– Ох, граф, не занудствуйте. Лучше идите сюда.

Муж сложил руки на груди, а я показала ему язык.

– Обещаю, что если простыни начнут дымиться, мы позовем целителя.

– Тереза, это не смешно.

– А по-моему, очень.

Я хихикнула и похлопала ладонью по покрывалу.

Анри все-таки подошел, но только после того как принес холодной воды и полотенец, одно из которых водрузил мне на лоб. И оно оказалось просто ледяным! Бр-р-р! Я сбросила его раньше, чем муж успел опомниться.

– Ты что, хочешь меня заморозить?

Вместо ответа полотенце вернули на место, после чего я в полной мере осознала суть слов «ты вся горишь». По сравнению с ним я казалась камином, который нерадивая служанка забыла потушить. Не только голова, но и все тело: грудь, живот, руки, ноги и кончики пальцев полыхали, словно я вышла из костра. Ткнув себе в ладонь, увидела белое пятно, которое стремительно сужалось и наконец уступило место «горению».

– Тереза, это ненормально, – муж принялся меня разворачивать, чтобы намочить сорочку. – Тебе нужно…

Представив, что меня сейчас завернут в этот ледяной кошмар, я взвизгнула и принялась отчаянно вырываться. Причем с силой, которой у тяжело больной быть ну никак не должно. От неожиданности руки мужа разжались, а я отползла на его половину кровати.

– Не смей, – прошипела, стягивая завязки на груди. – Мне же холодно!

– И хорошо! Тебе нужен холод, жар нужно срочно сбить. Поверь мне, я знаю, что говорю.

Он действительно знал: такого жара, как у него во время приступов золотой мглы, я еще ни у кого не встречала. Даже когда мы поссорились в Лигенбурге и меня зацепило силой хэандаме. Хотя тогда мне тоже дико хотелось пить. Прекрасно понимаю, что жар нужно срочно сбить, но завернуться в дикую, мокрую, ледяную сорочку? Бр-р-р, нет уж, спасибо, не надо. Я лучше сама как-нибудь. Силой, например, воспользуюсь.

Поскольку Анри был настроен решительно, ушла на грань и соорудила из тьмы подобие легкой ледяной корочки на собственной коже. Она жглась, как сумасшедшая, но по крайней мере от нее не хотелось выпрыгнуть из тела, как после тряпочки с водой.

– Вот, – показала ему руку, – доволен? Немного магии, и ничего больше не надо.

– Теперь я не смогу тебя обнять.

– Можно подумать, обниматься в мокрой насквозь сорочке было бы приятнее.

Анри сел рядом, я же дотянулась до воды и выпила еще парочку стаканов. Чувство было такое, что она высыхает во мне, не успевая добраться до желудка.

– На кого я сейчас похожа? – спросила, вытянув ладонь.

Мельчайшие кристаллики тьмы поблескивали на коже серебром, из-за чего казалось, что меня затянули в невесомую полупрозрачную вуаль, в точности повторяющую контуры тела. Вместо ответа Анри поднес ко мне зеркальце: бледная кожа мерцала искрами, как у обитателей недр морских. Сквозь сорочку с длинными рукавами видно было каждый изгиб тела, глаза манили провалами тьмы. Жуть да и только.

– Ты прекрасна.

– Ну да. Из меня получилась бы отличная натурщица для полотна «Смерть во всей красе».

– Если бы Смерть была похожа на тебя, люди перестали бы ее бояться.

Я откинулась на подушки, с трудом удержавшись от желания коснуться его руки: неизвестно, как мгла отреагирует на мои «целебные» процедуры. Хотя как раз известно, и это пугало гораздо больше жара. По-хорошему, ему даже рядом со мной находиться сейчас не стоит: черты лица стали острее, а золото в глазах ярче. Ох, если бы только знать способ, как заставить силу хэандаме отступить. Каждый раз, когда я уходила на грань, думала об этом. Но если бы такой способ существовал – разве не знал бы Анри о нем? Ведь он изучал свою силу не только по книгам.

– Тереза?

Пальцы его почти коснулись моего подбородка, замерли в каких-то дюймах.

Надо срочно сменить тему, пока он не прочитал мои мысли. Как делал это частенько, просто заглянув в глаза.

– Ты никогда не называл Лорену и Энцо мама и папа?

Он заставил себя отвести руку. Покачал головой.

– Почему?

– Потому что мои родители погибли.

– Но ведь они стали для тебя семьей.

– И я им за это благодарен.

Теперь муж смотрел в сторону окна, где тени от неяркого света расплескались по бесцветным сейчас обоям. А я вдруг поняла, что не могу вспомнить их настоящий цвет.

– Софи тоже никогда не назовет нас мамой и папой.

Он повернулся.

– Она любит нас.

– Ты прав. Но мне хотелось бы верить, что из меня получится мама… а не просто Тереза.

И еще мне отчаянно хотелось действительно стать ей матерью. Любить всем сердцем, беззаветно. Быть рядом всегда, когда дочь будет во мне нуждаться, понимать с полуслова. И поддерживать во всем, что для нее по-настоящему важно.

– Разве от того, что она зовет тебя по имени, что-то меняется?

– Наверное, да. Не знаю.

Прозвучало безразличнее, чем отозвалось в сердце. Просто другой дочери у меня не будет, а для Софи мамой всегда останется другая женщина. Та, что ее родила.

Как ни странно, теперь меня клонило в сон. Я выпила еще несколько стаканов воды перед тем, как сползти на подушки. И отпустила тьму, запечатывая ее в себе.

– Обними меня, – попросила мужа.

Анри подался ко мне, и я обхватила его руками.

– Почему у Лорены и Энцо нет своих детей?

– Когда они только поженились, у Лорены случился выкидыш. Через год еще один. Им посоветовали больше не пытаться, потому что это могло ее убить. И они решили, что не готовы рисковать. Точнее, так решил Энцо, потому что Лорена рвалась… в бой. Только когда появился я, немного успокоилась.

– А если бы у них все-таки получилось?

Анри хмыкнул.

– Энцо не стал бы рисковать любимой женщиной ради какой-то эфемерной возможности. И я его прекрасно понимаю.

Глаза закрывались, поэтому я провалилась в сон прямо в объятиях мужа.

Очнулась от страшного холода, на своей половине кровати. Все вокруг было мертвенно-серым: осознав, что ушла на грань во сне, стремительно подскочила. Чудом не кувыркнулась на пол и вдруг поняла, что до сих пор сплю. Это была не просто грань, нечто гораздо более глубокое и страшное. Гулкими, сильными, яростными рывками билось в груди собственное сердце, перегоняя кровь. И вторило ему еще одно, не менее живое, но совсем крохотное. Внутри.

Нет, нет, нет, этого не может быть! Это невозможно.

Глубоко вздохнула и широко раскрытыми глазами уставилась в потолок. Утреннее солнце только-только прокралось в комнату, понемногу заливая ее светом. Я же просто лежала, не в силах пошевелиться. От жара не осталось и следа, только насквозь мокрая сорочка и сбитые простыни напоминали о том, что он все-таки был. Да еще крепко спящий муж: должно быть, не сомкнул глаз, пока мне не стало легче. Покосившись на графин, воды в котором осталось на донышке, тихонечко поднялась. Подхватила ключ от «своей» комнаты и, обогнув злосчастную скрипучую половицу, вышла в коридор.

Разумеется, это всего лишь сон, Тереза, ты прекрасно об этом знаешь. Всего лишь глупый сон, потому что ты сильно простыла, у тебя был жар, и…