Заклятые супруги. Темный рассвет Эльденберт Марина

Тишина. Из-за двери не доносилось ни звука, но я для себя уже решила, что не уйду, пока не поговорю с дочерью. Если понадобится, через новую ссору и слезы, но только так можно преодолеть то, что стояло между нами. Решительно открыла дверь и вошла: девочка сидела на кровати. Разложенные на покрывале карты золотили последние полоски заходящего солнца.

– Софи.

Дочь подняла голову – глаза у нее были красные, нос распух. На щеках застывали потеки слез, и сердце болезненно сжалось. Ни разу не видела нашу храбрую малышку в таком состоянии… до сегодняшнего дня. Ни в Равьенн из-за жестокости мадам Горинье, ни после того как Евгения вложила в голову дочери мысль о побеге, и магия искажений терзала ее сознание. Даже когда случилась ужасная ссора с Винсентом, она держалась. Но не теперь.

– Софи, прости нас, – опустилась на край кровати осторожно, чтобы не задеть карты. – Прости, пожалуйста.

Глаза дочери снова наполнились слезами, и впервые в жизни я не знала, как поступить. Обнять? Сказать – что-то еще, но что? Чтобы не сделать еще больнее…

Я попросила мужа дать мне время, чтобы поговорить с ней наедине, но сейчас уже сомневалась в правильности своего решения. Надо было прийти вместе, у Анри всегда получалось общаться с женщинами лучше, чем у меня. А Софи тоже женщина, только маленькая.

– Вы поссорились из-за меня, – сказала она тихо, глубоко вздохнула и всхлипнула. – Вы из-за меня поссорились!

А потом разревелась. По-детски, отчаянно, громко, и теперь уже не было вопроса, как поступить. Я просто притянула дочь к себе, гладила по спине, по волосам и шептала все-все-все, о чем так хотела ей сказать. Что вовсе мы не ссорились, просто у взрослых всегда все сложно. Что для меня забыть о ее рожденье было ужасно, и что я никогда в жизни больше не совершу такую ошибку. Софи плакала так горько, что в комнату приманился Кошмар и начал орать дурным голосом, как по весне.

А муж все не шел.

– Мы сейчас зальем твою спальню, – сообщила я, глубоко вздохнув. – А в Лации и так скоро наводнения ожидаются.

– Очень смешно, – буркнула Софи мне в плечо.

Икнула и прижалась еще крепче. А потом заговорила быстро-быстро:

– Я не расстроилась из-за рожденья, правда. Только пожалуйста, не ссорьтесь больше из-за меня… И не кричите друг на друга.

– Не будем, – тихо сказала я.

– Поклянись! – упрямо сказала дочь.

Я удивленно отстранилась, чтобы заглянуть ей в глаза.

– Пожалуйста, Тереза. Я… я боюсь.

– Чего ты боишься?

Софи сжала губы, но потом все-таки вытолкнула, через силу:

– Что вы снова отдадите меня в приют, и я больше вас не увижу. Наверное, стоило бы. Из-за меня одни только проблемы…

Ох.

Так вот почему она ничего не сказала перед отъездом. Боялась, что нам придется задержаться из-за нее. Боялась, что станет обузой. Что мы захотим от нее избавиться. Всевидящий! Неужели она всерьез так думает? Неужели все из-за слов Винсента? Или мы сами дали ей повод так думать? Но чем и когда?

– Софи! – воскликнула я так громко, что сама вздрогнула. И добавила уже мягче: – С того дня, как ты появилась в моей жизни, я уже не могу представить себе ее без тебя. Без тебя, родная моя, без твоей улыбки…

Поднесла ее руки к губам и поцеловала.

– Без твоих сияющих глаз. Я люблю тебя. Мы с тобой связаны, слышишь?

Девочка подняла глаза.

– Пусть не по крови, но сердцем. А эти узы гораздо крепче любых других. И точно так же мы связаны с Анри.

Странно, наверное, мне надо было проговорить все это вслух. Для нее, да и для себя тоже. Мне даже Франческу убивать расхотелось. Да что там, убивать – даже думать про нее, время на нее тратить – и то. По сердцу растекалась нежность, а внутри тепло. Тепло от осознания того, насколько я их люблю. А совсем скоро в нашей семье будет бесценное прибавление, крохотное сердечко которого бьется во мне.

– Я очень хочу, чтобы ты мне доверяла. Чтобы со всеми своими страхами ты могла прийти ко мне. И вместо того, чтобы молчать, уперла руки в бока и сказала: куда это вы собрались, у меня через несколько дней рожденье. Почему ты промолчала?

Софи опустила глаза и нахмурилась.

– Эй, – мягко взяла ее за подбородок. – Мы же договорились быть откровенными друг с другом.

– Потому что теперь, когда у вас будет свой ребенок, вам будет не до меня.

Во мне кончился воздух. На миг показалось, что даже сердце перестало биться.

– Что ты сказала? – Голос предательски сел.

– То, что ты слышала! – выкрикнула девочка. А может быть, просто громко сказала, но мне почудилось, что это слышал не только Анри, но и вся улица. – Карты говорят, что…

– Продолжаешь верить картам? – мне все-таки удалось взять себя в руки. Хотела, чтобы прозвучало беспечно, но вышло холодно, непростительно холодно, и Софи отпрянула.

– Да! Я им верю! Верю, Тереза.

В горле пересохло, в груди растекался холод. Я не представляла, что делать: с минуты на минуту сюда войдет муж, и тогда… Всевидящий!

– Вынуждена тебя разочаровать: на этот раз твои карты ошиблись.

– А вот и нет!

– Замолчи. – В голосе зазвенела сталь. – Достаточно с меня гаданий. Ты немедленно отдашь карты и больше к ним не притронешься.

– Нет!

Софи сгребла их с покрывала и подтянула к себе.

– Софи, – я протянула руку. – Отдай мне карты.

– Не отдам! – девочка прижала их к груди. – Почему ты не признаешься, Тереза? Ведь это прав…

Изнутри плеснуло холодом. С силой рванула карты из ее рук, и в этот миг с пальцев сорвалась тьма. Я даже не успела ничего сделать: бумага обратилась в тлен и осыпалась на покрывало. Потянула на себя щупальца тьмы, глядя, как кружится уцелевший уголок, и как Софи меняется в лице.

– Софи, я не…

– Не тронь!

Дочь больно вцепилась ногтями в мою ладонь, как дикая кошка. А потом оттолкнула мою руку, сорвалась с кровати и стремглав бросилась к дверям. Внутри бушевала сила, которую я тщетно старалась удержать. Мир перед глазами менялся, то обретая краски, то покрываясь серым налетом грани. Тьма снова рвалась на свободу, к горлу подкатил ком, вместе с желудком.

Резкий звук открывшейся за спиной двери, голос мужа:

– Софи, что случилось?

И крик дочери:

– Пусти меня! Ненавижу ее! Ненавижу!

Последнее, что я запомнила – яркую вспышку перед глазами. Мне все-таки удалось запечатать тьму до того, как Анри шагнул в комнату.

В комнату, которая закрутилась каруселью, перевернулась, и я упала в этот водоворот.

32

«Моя дорогая,

Это письмо я пишу в вашей комнате, где все напоминает о вас.

Год назад я и представить не могла, что наша жизнь настолько изменится. Что вы окажетесь так далеко, что я не смогу видеть вас и встречаться, когда мы обе того пожелаем».

Матушкины письма, как и ее разговоры, всегда отличались лаконичностью. Она все держала в себе, а то, что открывалось для других – представлялось крайне сдержанно, на грани вежливости и тех допустимых чувств, что в Энгерии не принято выставлять на всеобщее обозрение. Возможно, именно поэтому она всегда была идеалом и образцом подражания. На нее смотрели с восхищением, к ее мнению всегда прислушивались, считали радушной хозяйкой и достойной женой его светлости Уильяма де Мортена. К сожалению, мало кто знал, какие именно чувства скрываются за этим фасадом. А может быть, и к счастью. Матушка со стыда умерла бы, нежели призналась кому-то в том, о чем рассказала мне.

«Но я ничуть не удивлена вашему выбору. Пусть я всегда боялась это признать, но вас ждала особая судьба, полная испытаний и отличная от той, какую мне хотелось бы для своей дочери. Ваш отец тоже об этом знал; возможно, поэтому он и был с вами так строг и не позволял мне заниматься вашим воспитанием. Ведь я хотела видеть вас леди, а не воином».

Да уж, леди из меня не получилось. Но и воина, судя по всему, тоже. Потому что воины не валяются в постели, когда перевалило за полдень. И уж совершенно точно воинов не посещают такие мысли, какие посещают меня. Вчера сорвавшаяся с рук магия уничтожила хрупкое, едва зарождающееся доверие между мной и Софи. А может быть, я сама его уничтожила. Но главным было не это: я могла зацепить тьмой нашу девочку. Могла выплеснуть ее на Анри. Возможно, мне действительно стоит ему обо всем рассказать и согласиться с тем, что зелье – наилучший выход. Но почему же во мне все сжимается при одной только мысли об этом?

Положив руки на живот, я слушала биение маленького сердечка, и становилось спокойнее. Несмотря на окружавшие меня серые стены и бесцветное солнце. Несмотря на мысли о том, что Софи меня никогда не простит. Нет, я не смогу это сделать. Не смогу ни за что на свете. Даже если мне придется спать с открытыми глазами и контролировать каждый свой вздох.

«Судьба порой преподносит нам неприятные сюрпризы, и чтобы выжить, приходится опираться на руку тех, кого мы любим. В свое время именно вы стали моим спасением. Маленькая Тереза, за одну улыбку которой я готова была простить вашему отцу все».

Поразительно, что матушка, ничего не зная обо мне, писала такие вещи. Поразительно, но я давно перестала удивляться незримой связи между душами самых близких. Поразительно, что это письмо пришло именно тогда, когда я уже перестала надеяться его получить. Сегодня утром, вместе с пакетами для мужа и отчетами из Равьенн, на которые даже смотреть не хотелось.

«Я рада, что у вас с мужем отношения складываются иначе. Цените это, моя дорогая, и не позволяйте никому и ничему разрушить ваше счастье».

Про Мортенхэйм она написала несколько коротких строчек – видимо, Винсент по-прежнему придерживался иного мнения по поводу моей борьбы за счастье. Разве что рассказала, что сердцем Лави окончательно завладел Майкл Эрден. То есть написала она конечно об этом в обычном завуалированном ключе, но все и так было понятно.

«Виконт регулярно наведывается в Мортенхэйм вместе с сестрой, леди Маргарет, и вот-вот решится поговорить с вашим братом. Пока что не представляю, что из этого выйдет – время он выбрал не самое лучшее».

В переводе на матушкин: не представляю, что ваша сестра нашла в этом чванливом трусоватом молодом человеке, в котором из достоинств только титул. Впрочем, тут я была согласна и с ней, и с Винсентом. Можно было бы из чистого упрямства поддержать Лави, но этот тонконогий продуваемый всеми ветрами виконт казался на редкость неприятным и скользким типом.

Дальше матушка благодарила за подарки: достаточно сдержанно, но видно было, что мы с Анри ей угодили.

«Должно быть, вам уже известно, что скоро я стану бабушкой».

Дважды. Интересно, обрадуется ли матушка такой новости?

Хотя скорее схватится за сердце и потребует нюхательных солей.

«Это вызывает немало хлопот, но и смягчает сердце вашего брата. Искренне надеюсь, что после рождения ребенка вы с Винсентом найдете в себе силы для примирения. А до того, моя дорогая, мне очень хотелось бы повидать вас. Напишите, будет ли вам с графом удобно принять меня и леди Лавинию погостить в вашем доме в ближайшие месяцы.

Остаюсь вашей любящей матерью,

Леди Илэйн Биго».

Хочу ли я?..

Ох! Она что, правда хочет приехать? Матушка, которая не любит путешествия практически так же, как я балы, леди Энн, графиню Уитмор и Франческу?

Я даже перечитала последние строки несколько раз, чтобы убедиться, что глаза меня не обманывают. Но они не обманывали. Они действительно хотят приехать! Хотят приехать… ко мне. Больше того, если зашел такой разговор, скорее всего, Винсент уже дал добро. Ну, или матушка поставила вопрос ребром – перечить ему способны только она да Луиза. У остальных инстинкт выживания посильнее будет.

Радость вытеснила чувство вины, некрасивую ссору и все страхи.

Они приедут! Приедут ко мне! Мои родные!

Показалось, что я сейчас взлечу под потолок вместе с покрывалом. Как раз в этот миг – счастливой, с дурацкой улыбкой до ушей, меня и застал Анри.

Тереза улыбалась. За время, что они были вместе, он изучил все ее улыбки – от холодных, словно родниковая вода, до самых светлых, по-детски искренних. Эта могла означать только одно: весточка от родных оказалась доброй.

Анри шагнул в комнату, и радость в глазах жены сразу уступила место настороженности. В последние дни она всегда смотрела так. После разговора в Тритте, раскинувшегося между ними пропастью. После разговора, за который он ругал себя последними словами, но никак не мог начать новый. Просто потому что не знал, с чего начать. Золотая мгла не позволит ему дать ей родных сына или дочь. Никогда в жизни он так не жалел об этом. Никогда до той самой минуты, пока не увидел нежность в ее глазах.

Возможно, Тереза этого даже не замечала, но как она смотрела на детские кроватки или крошечные платья… как она это чувствовала. И как это чувство отзывалось в нем, хотя именно сейчас было лишним. Настолько лишним, что позволить ему поддаться казалось преступлением. Но он поддался, и за это злился на себя еще больше. На нее – за то, что рядом с ней рассыпались все принципы и логика, как волна разбивается о берег, укутывая его призрачным покрывалом. Возможно, не будь его, этого самого нелогичного, лишнего чувства, он бы не стал говорить так резко. Но случившегося уже не исправить.

– Что было в письме?

Он подошел и сел рядом. Тереза все еще сжимала в руках листок, но больше не улыбалась.

– Матушка и Лави хотят приехать к нам погостить.

Удивительно. С позволения де Мортена или без, но Илэйн Биго все-таки решилась повидать дочь. Впрочем, они с Терезой удивительно похожи. Если что задумали, уже не отступятся.

– В таком случае нам остается только побыстрее подготовить комнаты.

– Значит, ты не возражаешь?

– А разве я должен?

На миг в ее глазах снова сверкнула радость, но она тут же пожала плечами и отвернулась. Сложив руки на животе, смотрела в окно, и снова отдалялась. Мгновение за мгновением, минута за минутой. Он уже забыл, когда был так далеко от нее. И вспоминать не хотел, поэтому сейчас подался вперед и взял ее ледяные пальцы в свои. Поднес к губам, согревая дыханием, глядя на оплетающий тонкое запястье браслет. Перевел взгляд на нее: Тереза побледнела и осунулась – неудивительно после всего, что пришлось пережить. Постоянное напряжение, второй переезд за полгода и встряска за встряской.

Поэтому сейчас он думал о том, как все изменить, поэтому ездил в Тритт. Поэтому и еще из-за строк, которые до сих пор горели перед глазами. С той минуты, как он прочел послание Веллажа на пароме, жизнь превратилась в обратный отсчет.

Но сейчас кто-то должен был нарушить продолжающее разделять их молчание.

– Тереза, я говорил с Софи. – Она вздрогнула и посмотрела на него, упрямо сжав губы, словно снова готовилась сражаться. Он хорошо помнил их первые дни в Лигенбурге, когда каждый день ловил на себя такие взгляды, но возвращаться к этому не хотел. Не для того они столько всего прошли вместе, чтобы так просто сдаться. – Понимаю, что она ударила больно. Понимаю, почему ты сорвалась. Но так дальше не может продолжаться. Мы семья, и если мы станем биться между собой, ничем хорошим это не кончится. Ты хочешь детей, но Софи и есть наша дочь.

Тереза глубоко вздохнула, но руки не отняла. А это уже хороший знак.

– Ты прав, – негромко сказала она. – Я сорвалась. Прости меня, и… я попрошу прощения у Софи. Если она захочет меня слушать.

Анри отпустил ее руки только затем, чтобы притянуть к себе.

– Прости за то, что я наговорил тебе в Тритте. Это было жестоко, но… Я с ума схожу, когда думаю, какую опасность может представлять для тебя наш ребенок. Насколько это будет тяжело для него, жить с такой силой, и не прощу себе, если он не сумеет с ней справиться. Для тебя это важно, но для меня это важно не меньше. Я люблю тебя, Тереза. И не хочу, чтобы ты подвергала опасности свою жизнь, чтобы каждую минуту сходила с ума из-за нестабильной магии. Не хочу, чтобы наш ребенок испытал все то, что в свое время испытал я.

Она ощутимо напряглась, но отпускать ее он не собирался. Не сейчас, когда вытащил из себя все, о чем молчал даже в мыслях.

– Не говоря уже о том, если такое случится, и об этом станет известно Альтари или Комитету.

Они сочли ее угрозой из-за пристального внимания Эльгера, из-за того, кем ей довелось родиться, из-за тайны Евгении, или же из-за всего вместе. Но для того, чтобы объяснить ей все, потребовалось бы раскрыть слишком многое. А зная Терезу, ее прямолинейность и неопытность в такого рода играх, это было слишком рискованно. Особенно сейчас, когда на карту поставлено все. Не только их счастье и совместное будущее, но даже их жизни.

– Все в порядке, – сказала она. – Я понимаю.

И, наверное, впервые за последние несколько дней искренне обняла. Прижалась крепче, потерлась щекой о щеку.

– Софи очень на меня злится?

– Немножко.

Тереза вздохнула.

– Значит, очень.

– Ей нужно время. Предлагаю сегодня выбраться в кондитерскую за пирожными. Но будь готова к тому, что тебя станут показательно не замечать.

Вчера Софи отказывалась разговаривать даже с ним, а сегодня заявила, что никогда больше не заговорит с Терезой. Причем так яростно, что Анри чудом удержался от готовой сорваться с языка резкости. Этой девочке тоже многое пришлось пережить, поэтому сейчас в ней говорят боль и обида. Именно потому, что она любит Терезу всем сердцем.

– Я знаю. Эти карты были ей очень дороги. Видимо, мне придется отправиться в путешествие в поисках бродячих нонаэрян, чтобы раздобыть такие же.

– Поедем все вместе. А пока… будь с ней помягче.

– Думаешь, я не виню себя за то, что случилось? Я просто…

– И с собой тоже.

Анри улыбнулся, и она улыбнулась в ответ. Запустила пальцы в его волосы, стягивая ленту, потянулась к губам.

После дней холодов этот поцелуй показался самым горячим на свете.

А с Франческой, видимо, придется поговорить снова. Жестко, если иначе она не понимает.

Подумать о том, что та воспользуется их отъездом, чтобы подобраться к Софи, он не мог. Анри помнил ее смешной девчонкой – с ярко-синими лентами в длинных волосах. Веселой, говорливой и кокетливой. С ослепительной улыбкой и сияющими глазами. Наверное, эту же девчонку он видел всякий раз, когда ему доводилось оказаться в Лации, вот только образ этот с каждым годом все больше тускнел. С каждым годом он все реже о ней вспоминал, и все реже задумывался о том, как закончилась их первая ночь в лодке, в одном из небольших лацианских каналов. Ненависть, которая горела в его сердце, потушила цвет ее глаз и яркость лент.

Он встречался и прощался с ней так же легко, как и со всеми женщинами.

И только одна женщина заставила его остановиться.

Та, кого он сейчас сжимал в объятиях.

Та, которую ему приказали убить.

33

Как же мне сейчас пригодился гардероб, к которому я привыкла в Мортенхэйме! Кольцо с алаэрнитом было надежно спрятано на цепочке, под глухим воротом платья. Пока что я не придумала, как объяснить мужу, с чего вдруг снова ношу камень мага, поэтому такой вариант – единственное, что мне оставалось. В случае опасности он начинал не только сиять, но и слегка нагревался: случись что, почувствую сразу. И успею остановиться до того, как будет слишком поздно.

В кондитерской я набрала пирожных больше, чем Софи. Правда, потом половину попросила отложить, пока увлеченный дочерью Анри не заметил. Софи ему все разболтала, но к счастью, он ничего не понял. Сейчас мы могли наговорить друг другу много такого, о чем впоследствии очень сильно пожалеем. Возможно, все происходит так, как и должно быть. Возможно, когда приедет матушка, она сможет мне подсказать, как правильно поступить. Она знает о жизни гораздо больше меня, хотя сейчас мне кажется, что я совсем ничего не знаю. Моя голова – бесполезное скопище глав из магических трактатов, основных формул плетений и заметок путешественников.

Я даже не знаю, как помириться с собственной дочерью.

Пока улыбчивый пекарь складывал покупки в две большие коробки, Софи не смотрела в мою сторону. Она не смотрела на меня и когда мы шли по улицам, и дома, лишь сухо поздоровалась во время обеда. Мы с Анри договорились, что трогать ее не будем, и что я постараюсь с ней поговорить ближе к вечеру. Но с чего начать даже не представляла. Я ведь действительно не хотела, чтобы так получилось, сила сорвалась с моих пальцев случайно, вот только сказать об этом я не могла.

В кондитерской одуряюще пахло выпечкой и сдобой.

Воздушные пирожные с заварным кремом или с белковым, покрытые разноцветной глазурью и шапочками взбитых сливок – раньше меня замутило бы от такого количества сладкого. Сейчас же мне не терпелось попасть домой и попробовать все. Хотя это и был подарок Софи, для меня подарок вышел не меньший. Не припомню, чтобы я когда-то так сходила с ума по сладкому. И… это что, теперь так будет все время, пока я ношу нашего ребенка? Да я же в размерах увеличусь втрое!

Вот уж чего мне совсем не хочется.

– Отнесем пирожные домой, – Анри наклонился к дочери, которая рассматривала что-то в витрине. – Куда ты хочешь пойти вечером? Сегодня твой день, Софи.

– К Франческе.

Внутри все заледенело, поэтому я положила руку на грудь и сжала кольцо. Нельзя позволять себе расслабляться. Ни на минуту.

Муж нахмурился:

– К Франческе мы пойти не сможем.

Софи фыркнула.

– Почему? Потому что она ее не любит?

Это было сказано так громко, что даже пекарь и его помощник отвлеклись от перевязывания коробок лентами и посмотрели в мою сторону. А вместе с ними и две молоденькие девушки со своими спутниками.

– Софи. – В голосе Анри зазвенел металл.

Тихо так, как гудящее лезвие шиинхэ.

– Что? – девочка вызывающе вскинула голову. – Сам же сказал, что сегодня мой день. Почему я не могу провести его так, как хочу? Хотя бы вечером побыть с той, кому действительно есть до меня дело!

Она бросилась к дверям, мимо меня.

Тоненько зазвенел колокольчик, вторила ему закрывшаяся дверь.

В ушах до сих пор звучали слова Софи: «С той, кому действительно есть до меня дело».

Что же, в чем-то она права.

Анри подошел и мягко обнял меня за талию.

– Думаю, сейчас самое время с ней поговорить.

Я легко коснулась его руки.

– Надеюсь, ты прав.

– Иди, пока я разбираюсь со сладостями.

Софи сидела на скамейке и болтала ногами. Навесы лавочек, располагавшихся на первых этажах, уходили вправо и влево. Чего тут только не было, в этом районе: маски и наряды соседствовали с булочной, с другой стороны устроился магазинчик с книгами, а напротив продавались разные крема и зелья для красоты. Плеск воды, доносящийся с соседней улицы, привычно звучные голоса маэлонцев и холодное солнце, которое в последние дни отказывалось согревать город на воде. Сможет ли оно согреть нас?

Подошла и опустилась рядом с ней. Дочь тут же вскочила, но я мягко удержала ее за руку.

– Софи, пожалуйста. Ты знаешь, что я этого не хотела.

– Хотела! Хотела, ты всегда этого хотела. Тебе они не нравились с самого начала.

– Почему они должны были мне не нравиться?

– Потому что карты никогда не лгут, а у тебя слишком много тайн, Те-ре-за.

По ладоням снова пробежал холодок. То ли от того, как она произнесла мое имя – так меня раньше называл Эрик, до того, как прозвал Тессой. То ли от мыслей про лорда Фрая, от той тайны, которую я никогда не собиралась раскрывать Анри. То ли от холода в темных глазах дочери. Холода, адресованного мне.

– О чем ты сейчас?

– Ни о чем, – буркнула Софи, словно поспешила свернуть с темы.

– В таком случае прошу тебя больше не говорить со мной в таком тоне.

– Да я вообще с тобой говорить не хочу!

Как раз в этот момент из кондитерской вышел Анри. Судя по стремительно холодеющему браслету, последние слова он услышал.

– Софи, немедленно извинись перед Терезой.

– И не подумаю! – дочь сложила руки на груди.

– Хочешь сидеть весь вечер дома?

– Хочу, – язвительно заметила она. – Учитывая, что мое рожденье все равно прошло, лучше я посижу одна дома, чем буду гулять с ней!

– Что ж, это твое право, – сухо отозвался Анри. – Пойдем.

Софи вздернула голову и направилась было вперед, когда я услышала собственный голос. Будто со стороны.

– Можешь идти к Франческе.

Не знаю, кто удивился больше – муж, дочь, или я сама. Но уже спустя миг удивление пропало, на смену ему пришло спокойное осознание: да, я действительно это сказала. Да, я действительно собираюсь отпустить дочь к ней. Несмотря на то, что все во мне противилось такому решению.

– Тереза, ты уверена? – негромко спросил Анри.

– Более чем. Если Софи хочет провести этот вечер с Франческой, не вижу смысла возражать. Если ты не против, конечно.

Муж покачал головой.

Готовившаяся уже сражаться до последнего Софи даже не нашлась что сказать. Глаза у нее расширились, а брови невольно подскочили вверх. Она недоверчиво покосилась на Анри, но тот только указал ей в другую сторону. Вместо того, чтобы направиться домой, мы направились в сторону дома Розатти. Честно говоря, я понятия не имела, где он находится, но дочери и мужу уже доводилось там бывать. Оставалось только надеяться, что я не сорвусь и не откручу Франческе голову. И не утоплю ее в канале на глазах у родителей. Но и удерживать Софи силой я не стану. В конце концов, что мы сейчас можем сделать? Запереть ее в комнате? Или силой усадить с собой за стол, а потом волоком тащить на прогулку?

Нет уж.

Говорить не хотелось, поэтому я просто рассматривала дома.

Разноцветные, в обнимку выстроившиеся по обе стороны улицы. В Лации непривычно ходить там, где не видно воды, но торговый район по большей части состоял из таких вот собранных на суше лент, щедро заполненных лавками или рыночными рядами.

Улочка поднималась вверх выщербленными ступенями. Я же прикидывала, чем займусь вечером. Нужно будет просмотреть записи, которые привезла из Тритта: о призраках и контроле над магией. Я выписала несколько заклинаний, которые помогали запирать силу на время – обычно их использовали для только что раскрывшихся детей, наделенных очень сильным даром, но пока еще не умеющих с ним совладать. Конечно, плетения под детский уровень сил и под мой – совершенно разные вещи, но за основу их взять можно. Выведу заклинание под себя и стану накладывать его перед сном. Что ни говори, а в прошлом осталось много полезных знаний.

– Скоро будем встречать весну.

Мы как раз вышли к каналу, и муж указал на лодки, украшенные живыми цветами. Насколько я поняла, в Лации поводом для праздника могло послужить все, что угодно. От рождения первенца высокопоставленного чиновника, которому вздумалось закатить по этому поводу гульбу на весь город, до прихода первого месяца весны. До которого еще прилично времени, кстати. Интересно, матушка с Лави успеют приехать? Вряд ли. Сегодня я напишу письмо, завтра отправлю. Пока оно дойдет, пока они ответят, потом еще сборы…

– Будет карнавал? – глаза Софи мигом загорелись.

– Нет, карнавал будет ближе к лету. А весной просто объявляется два праздничных дня, и происходит много всего интересного.

– Например? – теперь уже заинтересовалась я.

– Например, запуск бумажных фонариков.

Мы как раз проходили мимо свободной лодки, но Анри махнул рукой.

– Прогуляемся еще чуть-чуть. Вы не против?

Я так точно была не против, чтобы идти, а не плыть. Софи тоже кивнула: сейчас ее гораздо больше интересовали бумажные фонарики.

– Это как?

– По принципу волшебных магических шаров.

– Это когда все загадывали желания и запускали в небо магические светильники?

– Не совсем светильники, – улыбнулась я. – Просто тающие искры, вокруг которых создавался небольшой полупрозрачный купол. Запускать светильники в небо было слишком расточительно даже для очень сильных магов. Кроме того, они не созданы, чтобы взлетать слишком высоко.

– А-а-а… – дочь задумчиво покосилась на небо, едва тронутое белоснежными мазками облаков.

Но тут вспомнила, что она со мной не разговаривает, и отвернулась.

Я же переложила коробку из одной руки в другую: две похожие нес Анри, и пахли они просто умопомрачительно. Решено. Приду домой, и буду есть пирожные и запивать кофе со сливками. Потом – письмо, потом магия.

– В каналы тоже запускают бумажные фонарики, – муж указал на колышущуюся под работой весел и ветерком воду. – Разноцветные, со свечами внутри.

– И тоже загадывают желания?

Анри кивнул.

– Считается, что отпуская свою мечту в воздух или в воду, ты освобождаешься от задуманного и тем самым позволяешь стихии воплотить ее как можно быстрее.

– А что еще будет на празднике?