Убийство у синего моря Хольст Кристоффер

Глава тридцать восьмая

Лайла

Лайла не знает – жива она или мертва. Такое чувство, словно уже мертва.

Неужели? Неужели именно так ощущается смерть?

Темно. Должно быть, снаружи ночь, потому что ни единого лучика света не пробивается сквозь кусок картонки, закрывающей стекло. Она по-прежнему лежит в подвале, где находится всю последнюю неделю.

По-прежнему прикованная наручниками, по-прежнему неподвижная.

Во всяком случае, почти. Она распрямляет пальцы, чувствуя, как они шевелятся. Ощущает их кончиками камешки гравия на полу. Она жива. Она не умерла. Пока что.

Но такое чувство, словно дни ее сочтены. Каждый вдох дается ей с трудом и причиняет боль во всем теле. Она поднимает руку. На то, чтобы это сделать, уходит много времени. После чего без сил роняет руку на свой живот. Он все такой же круглый и немного выпуклый, все такой же большой – больше того, что был у нее до того, как она забеременела. Но когда Лайла проводит рукой по коже, то понимает, что их больше нет.

Их обеих.

Две маленькие жизни, которые только что были у нее внутри.

Они забрали их у меня. Они забрали моих крошек.

Она могла бы снова заплакать, но слезы кончились. Ее тело обезвожено. За последние сутки она только и делала, что спала, просыпаясь, плакала, и так по кругу.

Лайла понимает, что все еще жива, но чувствует, что жить ей осталось считаные минуты. Она знает это, потому что лежит в луже крови. Ощущает, как все медленнее бьется сердце, и чувствует нарастающую боль.

Но по-прежнему есть что-то, чего она не понимает.

Как? Как им удалось ее похитить? Как она очутилась здесь? Мысли странно ведут себя, разбегаются во все стороны, ни одну нельзя ухватить.

Но Лайла упорна. Она всегда была упорной.

Прежде чем умереть, она сначала узнает, как все произошло. Почему она оказалась в этом подвале. Быть может, те, кто это сделал, никогда не предстанут перед лицом закона. Возможно даже, все случившееся так и останется тайной. Но Лайла отказывается умирать, пока сама не узнает правду.

Поэтому последние минуты своей жизни она тратит на то, чтобы вспомнить. Думай, Лайла, думай.

Перед глазами – последний кадр, ее последний миг на свободе. Вот она шагает по Кунгсгатан. Льет дождь. Она собирается встретиться со своими друзьями в «Рише», но из-за сильного ливня каждый шаг дается ей с трудом.

Наконец она добирается до перекрестка на Норрландсгатан – и здесь ее воспоминания обрываются. Что же там произошло?

Внезапно до ее слуха доносится какой-то звук. Словно вдалеке что-то шумит. Или это шумит в ушах? Неужели это… смерть? Вот так скоро?

Нет, тут же понимает она. Это не смерть.

Так шумит море.

Она рядом с морем.

И тут будто солнечный луч прорывается сквозь туман и пронзает тучи забвения. Она вспоминает. И понимает, что случилось.

Мысленно она видит саму себя, стоящую на переходе в ожидании, когда загорится зеленый сигнал светофора. Видит притормаживающий чуть поодаль красный «Вольво». Видит мужчину, который опускает стекло.

– Лайла! – кричит он.

Она прищуривается, пытаясь разглядеть сквозь струи дождя, кто сидит за рулем. Наконец ей это удается, и она подбегает к машине.

– Давай запрыгивай! – кричит мужчина. – Вон как льет!

– Да мне всего ничего осталось, – машет рукой Лайла.

– Ты куда?

– В «Риш»!

– Я подброшу тебя!

На самом деле это лишнее. Лайла и так уже почти на месте. Мысленно она уже чувствует ароматы еды, слышит смех своих подруг, ощущает пузырьки шампанского в горле. И потом, ей больше не хочется встречаться с этим мужчиной. Потому что с каждым разом он все больше пугает ее.

Но этот дождь… сегодня вечером он просто жуткий.

И потом, речь идет всего лишь о нескольких сотнях метров.

Поэтому она бесстрашно запрыгивает в машину и усаживается на пассажирское сиденье.

– Здравствуй, Роджер, – говорит она.

Пусть рядом с ним ей не по себе, но ведь он же ничего ей не сделает? Потому что про него с Карин Лайле уже все ясно. Ясно, что она больше не хочет. Что планы отменяются. Пусть ищут себе кого-нибудь другого.

Вряд ли Роджер станет похищать ее. Они же ужинали вместе всего несколько дней назад. И к тому же он работает вместе с ее сестрой. В Лёвенстрёмской больнице.

Глава тридцать девятая

Крохотный огонек свечи трепещет перед глазами.

Руки страшно болят.

И едва мне удается разомкнуть тяжелые веки, я понимаю почему.

Я сижу на стуле со связанными за спиной руками. Вокруг по-прежнему кухня Ингрид. А вот ее пес, кажется, отвязался от двери в подвал, потому что сейчас лихорадочно обнюхивает мои ноги.

За противоположным концом деревянного стола, там, где в подсвечнике горит зажженная стеариновая свеча – единственный источник света в комнате, – сидит тот, кто ударил меня по затылку и связал. Я до сих пор ощущаю боль от удара, у корней волос чувствуется что-то влажное и мокрое. Неужели это кровь?

Я ловлю ее взгляд. Ингрид. Она сидит напротив меня, почти как накануне, когда я была у нее в гостях.

В руке она держит молоток. Спокойно и методично вращает им. Чем больше я смотрю на эту картину, тем сильнее болит затылок.

– Ну и… Как ты поняла? – тихим шепотом спрашивает она.

Интересно, способна ли я еще говорить. Воспроизводить слова.

– Что… что вы имеете в виду?

Голос у меня сухой и скрипучий, словно на старой граммофонной пластинке.

– Ты знаешь, о чем я, Силла. Ты догадалась, иначе зачем еще тебе нужно было сюда приходить? Я боялась, что ты поймешь. И знала, что если ты снова сюда вернешься – то мне придется это сделать.

– Сделать что?

– Убить тебя.

Мне такое даже в голову не приходило. Что это может быть Ингрид. Но теперь это уже не кажется таким невероятным. Скорее, наоборот. Сестра Лайлы Дамм. Ну конечно!

Но зачем?

Я храбро смотрю ей прямо в глаза, несмотря на то что в груди отплясывает страх.

– Так это были вы? – спрашиваю я.

Ингрид молчит.

– Вы похитили Лайлу?

Ингрид глухо смеется. Легонько качает головой.

– Похитила. Я никогда никого не похищала. Возможно, я ошиблась, и ты так ничего и не поняла.

Ингрид с силой втягивает в себя воздух, трет о колени руки. После чего переводит взгляд на плиту.

– Чаю хочешь?

Этот вопрос вгоняет меня в ступор. Я молчу, не зная, что сказать.

– Не хочешь? – спрашивает Ингрид. – Ну как знаешь. Я чисто из вежливости спрашиваю. Чтобы не показаться грубой.

Я качаю головой.

– Ладно, тогда к черту чай.

У меня кружится голова, и не только из-за кровоточащей раны на затылке. Что здесь вообще происходит? Каких дел на самом деле натворила эта женщина?

Какое-то время мы сидим молча. Тишина тяготит меня, и когда наконец Ингрид начинает говорить, я, как ни странно, воспринимаю это с облегчением.

– Знаешь… Лайла всегда была звездой. С самого начала.

Она хочет все рассказать. Объясниться. И я даю ей эту возможность. И тут же вздрагиваю от страха, когда она внезапно разражается тихим смехом.

– Знаешь, о чем я иногда думаю?

Я нервно сглатываю.

– Моя младшая сестренка с самого начала сумела занять свое место в жизни. С самой первой секунды, как она появилась на свет, софиты светили только на нее. Не на меня. На нее. Мои, прости, наши родители были не слишком-то дипломатичны. Не особо… корректны или справедливы. Их любовь к Лайле была безгранична.

Я сижу на стуле, пытаясь сообразить, что мне сказать в ответ. И должна ли я вообще что-либо отвечать. Может, стоит просто дать ей возможность выговориться. Не перебивая ее.

– А вся ирония в том, что смерть моей дорогой сестренки удостоилась такого же внимания, как и жизнь. Если не больше.

Ингрид перехватывает мой взгляд, и волосы у меня на затылке встают дыбом.

– Ее исчезновение стало самым известным загадочным исчезновением в нашей стране. Что ж, вполне в духе Лайлы. И знаешь почему, Силла?

Я осторожно качаю головой.

– Потому что она была красивой. Когда женщина исчезает – это трагедия. Но когда исчезает красивая женщина – это больше, чем просто трагедия. В этом есть что-то необъяснимо мистическое, овеянное ореолом бессмертия. Лайла мертва, но, черт побери, она куда живее, чем я!

– Так вы из-за этого ее убили?

Мой голос еще совсем слаб, но я наконец-то могу говорить. Ингрид стискивает челюсти, с хрипом загоняя воздух в свои легкие.

– Я никогда никого не убивала. Думаешь, я бы сумела так поступить со своей собственной сестрой? Только за то, что ей больше повезло в жизни?

Я сглатываю и мотаю головой.

– Вот и славно. Потому что я не убивала Лайлу. Но… я кое-что привела в движение, Силла. В чем теперь страшно раскаиваюсь. Как бы мне хотелось повернуть все обратно. Но я не могу этого сделать. Я никогда не делилась этим ни с одной живой душой. Разве что с мертвецами. Когда меня охватывало желание исповедаться. Тогда мне достаточно было лишь выйти в сад и дойти до того большого дуба, за которым начинаются скалы. Там покоится она.

Я покрываюсь холодным потом. Капельки соленой влаги сбегают по щекам вниз, на шею.

– Покоится… Так Лайла здесь?

– Да.

Я пытаюсь нащупать узлы на своих руках. Пытаюсь выпутаться из врезавшейся мне в кожу веревки. Крепко же она меня связала. Ни за что не развяжешь. Я никогда не выберусь отсюда. Если только не потяну время.

– Расскажите мне, Ингрид. Расскажите все. Раз уж я сижу здесь. Раз уж я единственная, кому стало об этом известно. Расскажите, что случилось с вашей сестрой.

Она поднимается со стула, подходит к плите, наполняет водой кастрюльку и ставит ее на конфорку.

– Заварю-ка я чаю. Очень пить хочется.

Какое-то время она просто стоит, повернувшись ко мне спиной. И лишь когда в кастрюльке начинает побулькивать вода, она нарушает затянувшееся молчание.

– Если ты хочешь спросить меня, как так вышло, что все закончилось трагедией, то я не могу дать тебе четкого ответа. Это сложно, Силла. Порой я спрашиваю себя, где кроется причина этого безумия. Рождаешься ли ты с ним или приобретаешь его со временем. Сказать по правде, не знаю.

– Кто? Кто безумен?

Она достает маленькую серую жестяную коробочку, вынимает из нее чайный пакетик, кладет в большую кружку и заливает кипятком.

– Мы с самого начала были разными, я и Лайла. Она уже с детства мечтала стать звездой экрана. Обожала выступать на сцене. Пела, танцевала. Она… постоянно была на виду. Хотя актриса из нее была никудышная. В театральную школу ее не взяли. Зато она пользовалась популярностью у мужчин. Так что ей все же удалось пробиться в высшие круги Стокгольма. Стать известной. Я же…

На короткое время в кухне становится совершенно тихо. Слышно только, как пес сопит у моих ног.

– А вы?

– Я выучилась на медсестру. Получила работу в Лёвенстрёмской больнице.

Внутри меня что-то щелкает. Спину пронзает дрожь. Лёвенстрёмская больница. Ингрид делает глоток чая. Сморщивается и садится обратно за стол. Ставит чашку перед собой.

– Горячо. Слишком горячо.

– Так что же было потом?

Она убирает со лба прядь седых волос, заправляет ее за ухо.

– Знаешь что, Силла? К тому времени, когда все это произошло, в 1988 году, я уже начала свыкаться с этим. Смирилась с тем, что мы с Лайлой живем разной жизнью и что в этом нет ничего такого. Но потом случилось нечто, изменившее все. Для меня, но прежде всего – для Лайлы.

Ингрид замолкает. И молчит довольно долго. После чего я шепотом произношу:

– Кажется, я знаю, в чем дело.

– Вот как? Ну тогда говори.

– Лайла забеременела.

И я киваю самой себе. Ну конечно. Что еще могло ухудшить отношения между сестрами? Нарушить зыбкий баланс? Еще больше обострить соперничество? Вовсе не обязательно быть журналистом скандальной прессы, чтобы понять это.

– Ты права, Силла. Мне было тридцать пять, когда Лайла забеременела. Тридцать пять. Еще не старуха, но уже и не молоденькая. Я отчаялась завести детей. Много лет я жила с мужчиной и каждый раз, когда мы занимались любовью, я просила его подарить мне ребенка.

– Вы в самом деле хотели завести детей.

– Это было единственное, чего я хотела. Не потому, что дети – смысл жизни, и уж подавно не потому, что это помогло бы что-то решить. Но в каком-то смысле я думаю, что…

Она глубоко вздыхает.

– Только став матерью, я смогла бы исправить те ошибки, которые совершили мои родители. Любовь к ребенку навсегда избавила бы меня от чувства безысходности и неуверенности в себе.

– Но вы так никогда и не забеременели?

Ингрид делает новый глоток чая.

– Мм. А вот теперь в самый раз.

Я продолжаю тереть друг о друга привязанные к спинке стула запястья в надежде скинуть петлю, стараясь действовать при этом как можно незаметнее. Получится ли? Мне кажется или узел все же немного ослаб?

– Да, Силла, я так никогда и не забеременела. Никогда, никогда. А мужчина, которого я любила, он бросил меня. И знаешь почему?

Я медленно качаю головой. Да, узел явно уже не такой тугой.

– Он больше не мог быть со мной. Он был слишком сильно влюблен. Но не в меня. В Лайлу. И он ушел. Ему стало слишком больно постоянно иметь перед глазами напоминание о Лайле в моем лице. О Лайле, которую он хотел, но не мог обладать. Представляешь, каково это, Силла?

– Нет.

– Конечно, куда тебе.

– А потом Лайла забеременела?

– Да. Хотя вот уж кто совсем не мечтал иметь детей.

Ингрид рассмеялась.

– До чего странно устроена жизнь. По-дьявольски бессмысленно. Она не хотела иметь детей, они не были ей нужны. И тем не менее Вселенная почему-то решила, что малышка Лайла заслуживает их. Да еще и двойню. И сестра решила оставить их. Почему – ума не приложу. Наверное, когда она наконец поняла, как далеко зашла, было уже слишком поздно что-либо менять. Она решила во что бы то ни стало родить этих детей. Весьма эгоистичное, на мой взгляд, решение. Дети должны расти с родителями, которые их любят. А из Лайлы, моей дорогой сестренки, не вышло бы стоящей мамаши.

Пока Ингрид пьет свой чай, я думаю о судьбе Лайлы. Близняшки. Мадлен и Элла. Но я по-прежнему не понимаю, при чем здесь они.

– И что же вы тогда сделали? Похитили ее?

Ингрид подняла голову и в упор посмотрела на меня.

– Я уже говорила, что никогда не делала ничего плохого своей сестре. Но я сделала ей одно предложение. Знаешь, как-то раз я сидела в ординаторской больницы, где я работала…

По моей коже ползет холодок. Но я решаю ничего не говорить. Ингрид не нужно знать, что еще мне известно. Иначе есть риск, что тогда она еще быстрее покончит со мной.

– И разговорилась с одним из тамошних врачей, с которым была знакома.

Роджер, мысленно произношу я.

– Его звали Роджер. Он был женат на другой медсестре из этой же больницы. Ее звали Карин. Я знала, что они уже долгое время пытаются завести детей, но безуспешно. В больнице было в тот день спокойно. Кажется, это был выходной день и на дворе стояла осень. На Роджера что-то такое нашло, и он поделился со мной наболевшим. Признался, что они с женой оба отчаялись завести детей. Но больше всего страдала Карин. Она впала в глубокую депрессию, и Роджер был уверен, что ребенок смог бы спасти ее. Подарить ей смысл жизни.

– И тогда вы предложили им помочь?

– Да. Точнее, нет. Не тогда и не там. Но разговор на эту тему заходил все чаще и чаще. И у меня начала созревать идея. Тебе стоит знать, эти люди… Роджер и Карин. Они были не такими, как все.

– Как это?

– Да, именно так. Они были… своеобразными. А если уж совсем начистоту, то в их присутствии мне бывало слегка не по себе. Они оба были странными. Очень замкнутыми. Ни друзей, ни семьи… Иногда я даже спрашивала себя, а вдруг они немного… того.

Я чувствую, что узел еще немного ослаб. Возможно, мне удастся выбраться отсюда. Возможно, все возможно.

– И вот, когда Роджер в десятый раз завел этот разговор, я не выдержала. Намекнула, что, возможно, смогла бы помочь их горю. Рассказала, что у меня есть сестра, которая ждет близнецов, но что мать из нее… та еще.

– Понятно. И он заинтересовался?

– Да. Он поговорил с Карин, и они сошлись во мнении, что могли бы заплатить за детей. Почти так же, как при усыновлении, но только нелегально.

– Вроде суррогатной матери?

– Вроде того. Хотя сестра уже была беременна. Я поговорила об этом с Лайлой, объяснила ей, что, возможно, эта пара куда лучше подойдет для воспитания ее детей, чем она сама. И что они предлагают ей сто тысяч крон. По тем временем деньги немалые, скажу тебе.

– Хорошо. А что Лайла?

Ингрид отпила еще немного из своей чашки. Что-то такое темное полыхнуло в ее глазах.

– Моя сестра, как я уже сказала, была чрезвычайно эгоистичной особой. И если что-то и могло ее прельстить, то только деньги.

– Так она согласилась?

– Вначале да. Но она захотела сто пятьдесят тысяч крон. Я ей сказала, что Карин и Роджер, скорее всего, никогда не потянут такой суммы. Но когда я рассказала об этом Роджеру, тот не думая тут же ответил: «Без проблем». Теперь ты понимаешь, в каком отчаянном положении он находился? Насколько они оба были несчастны?

Я осторожно кивнула:

– Но… я одного не понимаю. Если все так, как вы говорите, то все должно было разрешиться мирно.

– Да, – проговорила Ингрид. – Сначала так оно и было. Мы решили пообедать все вместе, вчетвером, дома у Роджера и Карин в Тэбю. Чтобы они и сестра познакомились друг с другом. На тот момент Лайле оставалось всего несколько недель до родов. Мы все распланировали. Лайла родит дома у Роджера и Карин. Ведь что ни говори, Карин – акушерка, а Роджер – врач. А Лайла, если ее начнут спрашивать, скажет всем, что у нее случился выкидыш. Потом она получит сто пятьдесят тысяч крон. И на этом все закончится.

Снаружи завывает ветер. Волны тщетно бьются о скалы.

– Но?

– Но она передумала.

– Лайла?

– В этом вся моя сестра. Чистой воды эгоистка. Роджер и Карин пригласили нас на ужин, мы сидели у них на кухне, все шло так замечательно… когда Лайле словно шлея под хвост попала. Дом показался ей неприятным и сидящие перед ней люди – тоже. И деньги внезапно утратили для нее всю свою привлекательность. Она отказалась рожать детей в этом доме. И отдавать их в руки Роджера и Карин тоже. В общем, она удрала. А я осталась сидеть. Пока Карин билась в истерике, а Роджер просто сидел и безучастно смотрел на жену. Все, что я могла, это извиниться, что я и сделала. После чего ушла, посчитав, что на этом все и закончилось.

У меня начинает понемногу скручивать живот. Я уже чувствую, что будет дальше.

– Но несколько дней спустя… поздно вечером… в общем, у меня в доме раздался звонок. Это был Роджер. И он был в панике. Он… он звонил из телефонного автомата где-то в пригороде. И он сказал… что похитил ее. Что они с Карин все равно собираются осуществить свой план.

– И что вы ему сказали?

– Если бы ты только знала, Силла, сколько мыслей промелькнуло у меня в мозгу в тот момент. Я была растеряна. И испугана. И все же я помню, как произнесла эти слова: «Вы можете воспользоваться погребом на нашем участке на Буллхольмене».

– Вы помогли им?

– Нет. Я лишь позволила им какое-то время пожить здесь, в нашем летнем домике.

Господи, да эта женщина совсем больная. Больше всего мне хочется заорать на нее что есть мочи. Да как ты могла так поступить? Как вообще можно так поступать с людьми? Неважно, в каком отчаянии ты находишься. И как сильно ты ненавидишь свою сестру. Но так делать нельзя!

– То есть вы… предали свою сестру?

– Я была очень зла на нее, Силла. Я была чертовски зла. Лайла была такой эгоисткой. Она не заслуживала иметь детей. И в довершение всего она нарушила свое обещание. Она перечеркнула их мечты и надежды. Моя сестра родилась вовсе не для того, чтобы стать матерью, Силла. В мире Лайлы было место лишь для Лайлы и ни для кого другого. И потом, все уже было решено. Роджеру и Карин нужны были дети. А моя сестра их не заслуживала.

Мое сердце колотится, грохотом отдаваясь в ушах. Слышит ли она себя? Мне становится дурно. Вот-вот стошнит.

– Выходит, Лайла родила Эллу и Мадлен здесь, в этом домике?

– Да. А точнее, в погребе на участке. Это было единственное достаточно укромное местечко. В детстве нам никогда не разрешалось туда спускаться. Наверное, наши родители думали, что нам так понравится, что мы не захотим оттуда вылезать. Но здесь погреб пришелся как нельзя кстати. Эта часть острова пустует, особенно осенью, а Роджер и Карин жили в маленьком таунхаусе в Тэбю. Там любой мог услышать крики моей сестры.

– Вы знали, что они собираются ее убить? – спросила я.

Ингрид удивленно воззрилась на меня: