Грехи и мифы Патриарших прудов Степанова Татьяна
О, ЖЕНЩИНЫ ПАТРИКОВ, ВЫ ПРЕВРАЩАЕТЕСЬ В ЛЬВИЦ, КОГДА…
Да неужели? Возможна ли такая метаморфоза, о женщины Патриарших?
Катя смотрела на Регину во все глаза. Странно, но она была на ее стороне в этой ситуации. Ей хотелось, чтобы мать… мать не позволила совершить ошибки — им всем.
— Регина, ведите себя разумно, — сказал Гущин, делая к ней шаг.
— Вы у меня дочь не заберете! — Она схватила со стола еще одну кружку и швырнула в него, метя уже в голову.
Тяжелая фаянсовая кружка ударила полковника Гущина в плечо. В следующую секунду он был около Регины, схватил ее за обе руки. Но она вырвалась с яростью и начала бить его по плечам, по торсу стиснутыми кулаками, норовила ударить по лицу.
— Не заберешь! Не отдам! Она моя дочь! Взгляни на нее — она калека! Инвалид! Не отдам! Она и так настрадалась сверх меры!
Полковник Гущин сгреб ее в охапку, одновременно стараясь уклониться от ее маленьких, яростных женских рук, разящих без пощады, и не сделать ей больно.
Если и мечталось когда-нибудь хоть прикоснуться к такой красавице, то не так…
Оперативники подошли к Пелопее.
— Вставайте. Вам надо одеться. Поедемте с нами.
— Никуда я с вами не поеду! — Пелопея вцепилась в крышку стола.
Опера начали поднимать ее силой, отдирать ее руки от всего, за что она цеплялась, — за стулья, за столешницу.
— Я не хочу в сумасшедший дом! — кричала она.
А они тащили ее из кухни — упирающуюся, визжащую. Регина тоже кричала, пытаясь вырваться из рук Гущина.
Пелопею поволокли в холл — там что-то грохнулось на пол. Гущин разжал руки, отпуская мать. Она ринулась вслед за дочерью.
На лестничной клетке они тоже кричали, Пелопея цеплялась за перила, упиралась. На нижних этажах хлопали двери — соседи Кутайсовых пребывали в шоке и растерянности.
Грета бежала за матерью вниз по лестнице, Сусанна с рыжей гривой волос, схватив в охапку куртки, — за ними обеими. Женские крики и плач наполнили мраморный вестибюль розового дома. И Кате стало страшно.
Чувствуя, что у нее подгибаются колени, она кое-как спустилась вниз, к лифту, вышла на улицу. Оперативники уже затолкали визжащую Пелопею в машину. Регина металась рядом, она сама была похожа сейчас на безумную. Полковник Гущин кричал, что всем надо успокоиться, он пытался сказать Регине, что она может прямо сейчас звонить адвокату, бывшему мужу — кому угодно, что центр социальной и судебной психиатрии — это не тюрьма…
Регина его не слушала. Она колотила по дверце полицейской машины, где сидела между операми ее дочь, и взахлеб рыдала.
— Как же я вас ненавижу.
Катя услышала за своей спиной хриплый голос.
Она обернулась.
Перед ней с охапкой одежды в руках стояла Сусанна Папинака. Ее рыжие волосы струились по плечам и спине, как змеи, а глаза были устремлены мимо Кати — на полицейские машины.
— Как же я вас ненавижу, — повторила она. — Что же вы за мразь такая. Садисты в погонах.
Уличный шум словно ножницами отрезало. Катя будто в вакууме очутилась, где не было ничего, кроме рыжей женщины и ее слов, полных презрения и бешенства.
— Творите что хотите, хватаете людей, сажаете. Полное беззаконие. Рады, что ваше время наступило. Что мы все снова никто, пыль под ногами. Неужели у вас нет сердца? Нет сострадания, нет жалости ни к кому? Она же калека — вы что, не видите? Она за свои двадцать лет испытала столько, сколько не всякий сможет вынести. Она и так уже наказана сверх меры за то, что сделала. И это не сейчас случилось. И не тогда, а задолго до ее пропажи и аварии. Что они все пережили, когда это всплыло! Что ее мать почувствовала — мне ли не знать, я подруга Регины. Но они, родители, не винили ее одну. Потому что была и другая сторона. В таких делах всегда другая сторона тоже несет вину. А там была общая вина. И они сумели справиться, как-то избыть эту боль, этот мрак. Они сумели. И когда с ней случилась беда, когда она стала калекой, они все, все пришли ей на помощь. Это снова была единая семья, пусть и разделенная жизнью. Они простили ее и оберегали ее как могли. А вы… — Сусанна резко сунула охапку одежды стоявшей рядом испуганной Грете, та прижала ее к животу здоровой рукой. — А вы, полиция… Силовики чертовы, господа в погонах, властители нынешней нашей жалкой жизни, что сделали вы? Вместо того чтобы разобраться и понять, вы поступаете как бесчувственные, бессердечные варвары! Ненавижу вас всех. Чтоб вы сдохли!
Она отвернулась от Кати.
В этот момент резко хлопнула дверь машины — полковник Гущин усаживал рыдающую Регину, которая еще минуту назад дралась с ним, как львица, за дочь, рядом с собой в полицейский джип. Он позволил ей сопровождать Пелопею в больничный стационар.
Катя видела, как Сусанна удаляется от нее быстрыми шагами по Малой Бронной.
Рыжеволосая женщина прошла мимо ярко освещенной витрины бутика белья «Агент Провокатор», мимо французской кондитерской. Хрупкая тень.
И вот она пропала из виду, словно Патрики — ненасытные — растворили ее в себе, в своем вечернем эпикурействе, в своих неоновых огнях, в музыке, рвущейся из открытых дверей баров, в уличной толчее.
Глава 48
Панорамное окно
Весь путь — недлинный — с Патриарших до Главка Катя чувствовала себя плохо. Она сидела рядом с Клавдием Мамонтовым в его машине. И речи не было о том, чтобы сейчас ехать домой, хотя и наступил вечер. Полковник Гущин не перепоручил сотрудникам розыска отвезти Пелопею в сопровождении матери в больницу на улице Восьмого Марта, а сделал это сам. И Катя хотела дождаться его возвращения и спросить…
Спросить о чем?
Мысли ее путались. В ушах все еще звучал гневный голос рыжеволосой женщины.
— Жестоко она с вами, — заметил Клавдий.
— Вы слышали?
— Слышал.
— Вы новичок. Привыкайте, — Катя пыталась справиться с ознобом.
— Эту тетку бы туда, в дом с подвалом, — сказал Клавдий. — Посмотрел бы я на нее тогда. Оскорблять и обвинять проще всего, попробовала бы она сама. Попыталась бы взглянуть на дочь своей дражайшей подруги с другой стороны.
С другой стороны…
Была и другая сторона… В таких делах всегда другая сторона тоже несет вину…
А там была общая вина…
Но они не обвиняли… не винили ее одну…
Катя посмотрела в окно — они уже подъехали к зданию Главка на Большой Никитской.
В таких делах всегда другая сторона тоже…
Что имела в виду Сусанна? О чем она вообще говорила? Она обвиняла полицейских в том, что они поступают как варвары, что они не разобрались.
И это правда. В новой версии о Пелопее-убийце масса нестыковок и странностей. И судебно-психиатрическая экспертиза не даст на них ответа. А кто даст? Пелопея? Кричавшая там, на Патриках, что она не хочет в сумасшедший дом, что она ничего не помнит, хотя и не безумная.
Они с Клавдием вышли из машины, предъявили на КПП пропуска и поднялись в управление розыска. Полковник Гущин все еще не возвращался. Но в розыске никто и не думал уходить домой, все ждали возвращения шефа криминальной полиции и новостей.
О какой «другой стороне» говорила Сусанна? И о какой вине? Кого перед кем? А что она еще кричала — кроме оскорблений?
Катя напряженно смотрела в темное окно кабинета, но видела там лишь свое отражение да освещенные окна дома напротив, и пыталась вспомнить.
Что она говорила?
Она за двадцать лет испытала столько, сколько не всякий сможет вынести… Это она о Пелопее. А еще что? Она и так уже наказана сверх меры за то, что сделала. И это не сейчас случилось. И не тогда, а задолго до ее пропажи и аварии.
Не сейчас случилось…
И не тогда, а задолго до…
Что случилось?
Что Сусанна имела в виду?
Катю все еще бил озноб, и, кроме того, она чувствовала, что ее виски сжимает точно обручем. В ней боролись два совершенно противоположных намерения.
Она снова вперилась в темное окно. Клавдий подошел к ней сзади. Она ощущала его присутствие, его взгляд. Обернулась. Он протягивал ее кружку с горячим чаем.
Чай… выпить, согреться, остаться…
Поехать, пойти прямо сейчас, вернуться и…
Катя молча отстранила от себя и чай, и Клавдия, направилась в соседний кабинет. Там сидели двое сотрудников розыска за ноутбуками. Катя попросила их найти в файлах точный адрес Сусанны Папинака — ее ведь опрашивали после задержания домработницы Лихотиной-Жанет, а это значит, в файлах был ее номер квартиры в доме, где кафе «Донна Клара». И самое главное — код домофона, чтобы войти в подъезд.
Сыщики отыскали, Катя записала.
Вряд ли она мне сейчас обрадуется… Вряд ли что-то объяснит. Захлопнет дверь перед носом, но я…
Я должна…
Я все равно должна попытаться.
Катя взяла со стула свою сумку, накинула куртку.
— Пока, Клавдий, — она коснулась его плеча.
— Вы домой? — спросил он. — Гущина не дождетесь?
— Нет.
— Вы не домой, — он читал по ее взволнованному лицу. — А куда?
— Мне надо вернуться на Патриаршие.
— Зачем?
— К ней. — Катя смотрела на него — ну не мучай меня вопросами, Клавдий Мирон Мамонт. Лучше помоги, если можешь.
— К Сусанне?
— Она что-то имела в виду. Она что-то знает. Мне необходимо это выяснить.
— А до завтра это подождать не может? Поздно уже. Да и она как фурия на вас орала. Дайте ей успокоиться до утра.
Катя на секунду согласилась, даже положила сумку снова на стол, но потом…
Что это было? Предчувствие? Или просто решимость? Она вдруг подумала, что до завтра все это ждать не может. Нет, надо сейчас, иначе будет поздно.
— Клавдий, мне лучше пойти сейчас.
— Ладно, поедем, — согласился он.
— Вы что, со мной?
— Конечно. Не хочется отпускать вас одну к злой тетке.
— Нет. Мне лучше одной к ней пойти, — настойчиво сказала Катя. — Я попробую с ней сама.
— Я мешать, что ли, буду? Ну ладно, подброшу вас сейчас на Малую Бронную и подожду в машине.
На это Катя не знала, что возразить. Они снова покинули Главк, сели в машину Клавдия и через пару минут воткнулись в гигантскую пробку на Никитских Воротах. Было девять часов вечера, но пробка и не думала рассасываться, растекаясь по бульварам, по Малой Никитской вплоть до Садового кольца.
— В такое время лучше пешком ходить, а не ездить, — сказала Катя. — Мы здесь час простоим, а пешком всего минут пятнадцать. Я пошла пешком, Клавдий.
— Хорошо, идите пешком, — он и на это согласился. — Я потискаюсь в пробке, объеду и буду ждать вас в Спиридоньевском переулке. Позвоню сразу, как припаркуюсь.
Катя пошла быстрым шагом по Спиридоновке к Патриаршим. Улица вначале была довольно пустынна, но чем ближе к Патрикам, тем оживленнее она становилась. Катя дошла до угла Спиридоньевского переулка, хотела было повернуть в него, к дому Сусанны, но ноги вдруг сами понесли ее дальше. И вот она свернула в Большой Патриарший, через пару минут показался сквер и пруд.
Катя не могла себе объяснить, зачем сделала этот крюк. То ли для того, чтобы унять волнение, собраться с мыслями, как ей строить беседу с рыжей женщиной, которая ненавидит полицию. А может, ей просто хотелось взглянуть на это место снова?
Пруд как магнит притягивал к себе. Все декорации были знакомы, узнаваемы, но выглядели снова так, будто они чужие. Желтый ресторан «Павильон». Розовый дом — прекрасный и богатый дом, где жила она, съевшая сердце своего любовника, вырвавшая это трепещущее, окровавленное мужское сердце из разрубленной груди. Черная стылая вода, отражающая свет фонарей, аллея, по которой гуляли поздние зеваки. Окна, окна, окна — темные окна пустующих фешенебельных квартир. Желтые такси, сворачивающие на Малую Бронную из Ермолаевского и с Садового кольца, яркая вывеска цветочного магазина «У царевен», освещенные окна баров, шорох шин по мостовой.
Катя двигалась вдоль фасада Дома на Патриарших, где располагалась галерея, и фасада розового дома, глядя вверх, на цветочные ящики, которые скрывала темнота.
Она завернула за угол и шла теперь тем же путем, что и Сусанна, когда уходила прочь, выкрикнув все свои оскорбления и загадки.
Потом Катя взглянула вверх и увидела бывший дом Госстраха — дом-«cтраха» нависал над ней. Кремовые балконы, на которые никто никогда не отваживался выходить, панорамные угловые окна.
Катя нашарила в сумочке точный адрес, шагнула в арку, подошла к двери подъезда и набрала код.
Сезам, откройся.
Она очутилась в просторном и чистом подъезде бывшего образцового дома соцбыта и снова взглянула на бумажку с адресом — Сусанна жила на третьем этаже.
Здесь во многих квартирах сохранились знаменитые двустворчатые входные двери. Двери Сусанны были белыми.
Катя нажала кнопку звонка.
Динь-дон.
Она знала, что ее разглядывают на экране домашнего монитора. Сусанна была вправе не пускать ее.
Но дверь открылась.
Рыжеволосая женщина стояла на пороге. Она была босая и в костюме для занятий йогой из серой фланели.
— Вы зачем пришли? — резко спросила она. — Что, моя очередь настала? Теперь менты пришли за мной? Что я сделала? Какую статью мне пришьете?
— Я пришла с вами поговорить, — ответила Катя.
— О чем мы можем говорить? Уходите.
— Чудовищные обстоятельства убийств, — сказала Катя. — Там, в Дятловке.
— Я не знаю, о чем вы. Убирайтесь, — Сусанна попыталась захлопнуть дверь.
Но Катя удержала дверь рукой.
— Пелопея была в этом доме. Ее парень убит. Я повторяю: обстоятельства его смерти чудовищны. И его мать тоже убита.
— Я ничего не знаю ни про какие убийства.
— Но там много нестыковок, — настойчиво продолжала Катя. — Там многое непонятно. Не сходится. Моего шефа и моего напарника потрясло то, что они увидели в доме. Они считают, что это она. Что она притворяется — сейчас и тогда. Что ее амнезия — это симуляция.
— Не верить людям — ваш главный метод. Когда нет доказательств, просто повесить все или на того, на кого удобно, или на кого укажут.
— Ошибаться могут все. Вы полгода жили бок о бок с потенциальной убийцей. С вашей домработницей Лихотиной. Вы забыли, что она сделала с дочерью вашей лучшей подруги?
— Я понятия не имела о ее прошлом. Регина мне никогда не рассказывала ни о своей юности, ни о конкурсе красоты, ни об этой бабе чокнутой. Что вы меня обвиняете, когда она сама десятки раз бывала здесь, разговаривала со Светкой? Она даже ее не узнала!
— Я не обвиняю вас. Я говорю, что ошибаться могут все. И мне кажется, мои коллеги с Пелопеей ошиблись. Я не знаю, в чем тут дело, я просто чувствую: что-то до сих пор от нас скрыто. Мы чего-то не знаем, может быть, самого главного в этом деле. Основного.
— Вы пытаетесь меня расколоть? Вызвать на откровенность? — Сусанна прищурилась.
— Нет. Я прошу вас мне помочь. Мне показалось, что, когда вы кричали там, на улице, вы сами пытались предостеречь нас от крупной ошибки. Непоправимой ошибки. Вы не хотели, чтобы Пелопея страдала. Но поймите, ее сейчас считают виновной в таких вещах, от которых стынет кровь в жилах.
Сусанна смотрела на нее, а потом шире распахнула дверь.
— Черт с вами, входите. Поговорим.
Она указала Кате куда-то в глубь огромной, прекрасно обставленной квартиры, где все свидетельствовало о вкусе, утонченности и богатстве хозяйки.
Катя миновала холл — отсюда двери уводили в гостиную и кухню. Рядом с кухней располагалась большая ванная, отделанная мрамором. Дверь ее была распахнута. Там царил полумрак и горели свечи. В воздухе квартиры стоял терпкий, пряный аромат благовоний.
Сусанна указала на просторный зал. Это была ее мастерская — богемный хаос и беспорядок.
— Садитесь, — хозяйка кивнула на диван, заваленный яркими подушками.
Она взяла из фарфоровой коробочки длинную ментоловую сигарету и закурила.
— Я ни про какие убийства ничего не знаю, — повторила Сусанна.
— Вы встречали парня Пелопеи по имени Артем? Старше ее, красивый мужчина. Он работал охранником в клубе.
— Нет.
— А ваша домработница Лихотина их вместе видела, и не однажды…
— Так и допрашивайте ее. Чего вы ко мне заявились на ночь глядя?
— Мне показалось, что, когда вы кричали на меня на улице, вы пытались мне что-то сказать. Нечто большее, чем оскорбления.
— Вам так показалось? — Сусанна выпустила из ноздрей дым. — И вы не обиделись на мои вопли? Вопли и ругань — это признак отчаяния. Вы не обидчивы? У вас толстая шкура полицейского? А вы такая молодая.
— Я не находила себе места всю обратную дорогу. И решила вернуться к вам. Я хочу услышать, что вы пытались мне сказать.
— Это не имеет никакого отношения ни к каким убийствам. Я про убийства вообще ничего не знаю. И я не это совсем имела в виду.
— А что вы имели в виду? Вы крикнули, что Пелопея пережила очень много, и так уже наказана сверх меры. Я так понимаю — своим увечьем, той страшной аварией. Вы сказали мне — там была и какая-то другая сторона. И что эта сторона тоже виновна. И что они все это преодолели — их семья.
— Я повторяю — это к убийствам не имеет отношения. Я говорила о другом.
— О чем?
— О чисто внутрисемейном деле. Неприятном. Если хотите — драме. Возможно, даже трагедии.
— Вы сказали, это случилось не сейчас и не тогда, а задолго до пропажи Пелопеи.
— Да, это выплыло на поверхность зимой. В новогодние праздники. Но Регина не одобрит, что я распространяюсь о ее семейных делах.
— Вы же хотите помочь — не нам, чертовой полиции, а ей — вашей подруге и ее дочери? Расскажите мне.
— Трагедия помочь не может. Там все было очень скверно в какой-то момент. Но они преодолели и это. Справились.
— Вы ведь не развод Регины с мужем имеете в виду? И не роман Платона с юной Феодорой, подругой Пелопеи? Это, как вы выражаетесь, выплыло гораздо позднее. А что выплыло тогда, в Новый год?
— Я снова заявляю, что это к убийствам не имеет отношения.
— Да, я верю вам. Но что произошло? Это было как-то связано с Пелопеей и… с кем? Кто другая сторона? Ее отец?
Сусанна смотрела на Катю, прищурившись от дыма.
— Там что-то было между ними, да? Я всегда думала, что… Платон ведь не родной ее отец, приемный, и… Ну, вы понимаете. Я права, да?
— Нет, не правы. Снова полицейский стереотип. Мерзкий папаша, насилующий свою дочь. Боже, как же вы банальны.
— Кто другая сторона? — спросила Катя, повысив голос.
— Ее брат.
— Гаврила?
— Гаврила-птенчик. — Сусанна покачала головой. — Это грянуло как гром среди ясного неба. В Новый год. Гаврила объявил родителям, что намерен жениться на Ло.
— Жениться на Пелопее?!
— Ну да. Он даже кольца купил обручальные. Сказал, что любит ее с шестнадцати лет, что у них связь. Что с точки зрения родства у них нет никаких препятствий для брака — потому что они дети разных родителей. И это действительно так. Они ведь даже не единокровные брат и сестра.
Катя почувствовала, как ее бросило в жар. Сердце забилось.
Обручальные кольца…
Их нашла в комнате Гаврилы любопытная горничная Надежда Ежова, продавшая им информацию.
Они ведь знали об этом…
Он хотел жениться…
Только им и в голову не пришло, на ком!
— Регина и Платон были в шоке. Парень просто истерил, настаивал на своем. На свадьбе с Ло. Она сначала дурочку из себя разыгрывала, затем родители к ней приступили с расспросами, и она призналась. Она все подтвердила. У них действительно с Гаврилой была многолетняя связь. Не постоянно — эпизодически. И это она его соблазнила — шестнадцатилетнего мальчишку. Она ведь старше, опытнее. Вот в чем ее вина. Вот в чем она провинилась. Есть вещи недопустимые. Свобода нравов среди молодежи — это факт, мы сами были не ангелы в их возрасте и потом, когда стали зрелыми людьми. Но есть определенные границы, которые нельзя переступать. Никогда нельзя переступать. — Сусанна курила. — Это родители и начали внушать Гавриле. Он был в бешенстве. Настаивал на свадьбе. Ло сказала, что никогда не выйдет за него, потому что это невозможно. Это противоестественно. Она попросила у него прощения. Платон хотел отправить его на пару лет за границу — учиться дальше. Гаврила ведь не какой-то раздолбай, он всегда был примерным мальчиком. Учился как бог, легко, с охотой. У него были такие планы в отцовском бизнесе! И вдруг это. Немыслимое дело — свадьба с Ло! Он наотрез отказался уезжать. Ло захотела жить отдельно. Она переехала сюда, на Патриаршие, в их квартиру. Гаврила очень переживал. Места себе не находил. Но о свадьбе больше не заикался. И там у них как-то сразу все пошло вразнос. Я думаю, что и Платон позволил себе отпустить вожжи с этой молодой дурочкой Феодорой, потому что он… Потому что в семье все пошло наперекосяк. Там сломалась самая основа, главная ось, на которой все держалось. Их семья распадалась. Пелопея тоже как-то сразу вся сдала, она ощущала свою вину перед братом и перед семьей. Она жила здесь, на Патриках, отдельно — сама по себе. Комплекс вины она глушила наркотиками. Я видела ее зимой — она выглядела скверно. А потом вдруг снова вся расцвела. И мне показалось, что она…
— Что?
— Как-то справляется с ситуацией. Они все начали справляться с ситуацией. Каждый по-своему.
Катя пыталась осознать то, что рассказала ей рыжеволосая женщина. Но мысли ее путались.
В дверь раздался звонок — динь-дон.
— Кто это там еще? — Сусанна подскочила на диване, затушила сигарету. — Неужто Регина? Из больницы вернулась? Сидите здесь, я не хочу, чтобы она видела вас у меня в доме.
Она затушила сигарету в пепельнице и направилась через свои просторные апартаменты в холл.
Катя осталась на диване. Она все никак не могла переварить то, что сейчас услышала.
Гаврила…
Не отец, как в мифе о Пелопее и ее отце…
Брат…
Не родной, а сводный брат.
Обручальные кольца, про которые они с Клавдием знали, и…
Свадьба…
Как там говорилось? — Как корабль вы назовете, так корабль и поплывет. Только вот кораблик по имени Пелопея плыл не туда, куда они думали, — без руля и без ветрил, по своим собственным, немифологическим законам. По законам семейного хаоса и…
Чего еще?
Катю внезапно сковал ужас, как в доме в Дятловке, когда полковник Гущин сказал ей о…
Сердце любовника…
Это не миф, это ведь… это было на самом деле!
Она услышала звук открываемой входной двери и негромкий возглас Сусанны:
— А, это ты… Девочка моя, что так позд…
Потом раздался придушенный вскрик.
Потом что-то упало — мягко и глухо, стукнувшись об пол.
Шепот. Возня. Какое-то сопение — там, в холле, у входной двери.
Катя вскочила на ноги.
Что там происходит?
Она хотела было окликнуть Сусанну, но что-то — возможно, инстинкт самосохранения, инстинкт близкой грозной опасности — остановило ее.
Стараясь ступать неслышно, она подкралась к двери мастерской. Отсюда холл был как на ладони.
Она увидела рыжеволосую женщину, распростертую на вощеном паркете.
А рядом с ней…
Катя ощутила, что у нее темнеет в глазах.
Грета по-лягушачьи сидела на корточках возле Сусанны, вцепившись здоровой рукой ей в волосы и пыталась повернуть ей голову.
Рядом стоял Гаврила — сутулый, в спортивной куртке, в шерстяной шапке, в резиновых хирургических перчатках. В руках его — что-то увесистое, замотано тряпкой и полиэтиленом.
На Грете — тоже хирургические перчатки.
— Разожми ей зубы. Таблетки… они на языке растворятся. Я потом камеру дверную испорчу. У нее в крови обнаружат колеса. Я тащу ее в ванную. Включи воду. Там немного надо сначала — я буду держать ей голову, она захлебнется. Потом мы, как обычно, наполним ванну. Это будет выглядеть как несчастный случай — передоз в ванной, мол, она захлебнулась. Ударилась о борт головой. Иди в ванную, включи воду. Я притащу ее туда. Она умрет через пять минут, захлебнется. В легких воду найдут. Она никому уже ничего не скажет. Перестанет болтать. А мать — наша мама, Грета… Она нас любит. Она тоже никому никогда ничего не расскажет о нас.
Он быстро бормотал это, но Катя слышала каждое слово.
Грета пальцами в резине протолкнула в рот беспомощной оглушенной Сусанне несколько таблеток. Гаврила вцепился ей в плечи, приподнял, потащил мимо гостиной, кухни.
— Полироль для пола, — процедил он сквозь зубы. — Прыскай, протирай тряпкой. Они тут будут все осматривать — чтобы никаких наших следов, никаких частиц, полироль все сотрет.
Читать бесплатно другие книги:
