Извините, я опоздала. На самом деле я не хотела приходить. История интроверта, который рискнул выйти наружу Пан Джессика

Разговоры с мужчинами: интерлюдия из реальной жизни

Однажды вечером мы с Сэмом ужинаем в компании его старых друзей и их вторых половинок. Мужчины и женщины в конечном итоге отделяются друг от друга. Мы с Сэмом сидим в середине стола, прямо в точке пересечения. Я поворачиваю голову направо, чтобы смотреть на женщин, а он поворачивается налево, чтобы говорить с мужчинами.

Не прошло и 10 минут, как женщины погрузились в глубокий разговор. Две из них, которые только что встретились, обсуждают, что у их матерей болезнь Паркинсона.

Я сказала «обсуждают», но на самом деле имела в виду «делятся». Они решают открыться друг другу. Когда Лора рассказывает нам, как тяжело ей наблюдать за матерью, которая страдает от этой болезни, женщина рядом с ней признается, что испытывает то же самое. Я вижу облегчение на лице Лоры. Хоть кто-то меня понимает. Совершенно незнакомый человек понимает эту ужасную боль лучше, чем большинство моих близких друзей.

Это сильно меняет атмосферу за столом. Все сидящие по правую сторону стола становятся более открытыми, более честными, готовыми делиться и слушать.

Позже, когда мы с Сэмом возвращаемся домой на метро, я спрашиваю о последних новостях его друзей, с которыми мне не удалось поговорить. Он рассказывает, что двое его друзей сменили место работы и поэтому его собеседники говорили только о работе.

— Жаль, что я не участвовал в вашем разговоре, — признается он.

Почти каждый раз, когда я общаюсь с кем-то, я вспоминаю один урок с моих первых занятий, когда Марк сказал нам вести глубокие разговоры, чтобы сблизиться с другими людьми. Я пыталась практиковаться в более глубоких беседах, обходя стороной простые вещи и задавая вопросы, которые действительно открывают пространство для чего-то более значимого.

Ужин с Сэмом и его друзьями не казался мне чем-то необычным, потому что, ну, не буду лукавить: в течение года я просто поняла, что мне довольно легко заводить глубокие разговоры с другими женщинами. Может быть, потому что у нас обычно больше общего или нас поощряют более открыто говорить о своих чувствах — я не знаю, почему. Но мне казалось, что каждый раз, когда я совершала этот прыжок в неуютную неизвестность, женщины прыгали прямо за мной.

Когда я пробовала ту же тактику с мужчинами, они чаще всего отгораживались от меня. Один из друзей Сэма, которого я знаю уже давно, переживает разрыв отношений. Я заметила, что он сильно изменился, когда мы виделись последний раз. Он выглядел раненым.

Я попыталась осторожно спросить, что случилось, но он прервал мои усилия, встав, чтобы сходить еще за одним напитком. Я попробовала еще раз. Он снова прервал меня, на этот раз вытащив свой телефон. Другой друг-мужчина просто проигнорировал мои вопросы, притворившись на мгновение глухим, и сменил тему разговора. Я не специалист по социальной обусловленности, токсичной маскулинности или гендерным исследованиям, но было поразительно, насколько иначе вести подобные разговоры с мужчинами.

Я не могу не вспомнить свою встречу с Крисом, моим партнером по «чувствительному теннису», с которым я познакомилась несколько месяцев назад на занятиях в «Школе жизни». Как ему было одиноко и трудно заводить друзей, как сильно он хотел новых и как ему казалось, что он мог признаться мне в этом только потому, что мы были незнакомы. Он не мог признаться даже жене в своих чувствах.

Я не думаю, что Крис — исключение. Согласно исследованиям, мужчины значительно более одиноки, чем женщины. Треть мужчин регулярно чувствуют себя одинокими. Когда я понимаю, что каждый восьмой мужчина говорит, что ему не с кем обсудить серьезные темы^{32}, мои попытки приобретают гораздо больше смысла.

Через несколько дней после этого ужина я встречаюсь за кофе со своим новым другом Полом. Он рассказывает о том, как ехал на велосипеде из Нидерландов в Испанию — это было многомесячное путешествие, в котором он был совершенно один. Я пытаюсь представить себя в этой ситуации.

— Тебе было одиноко? — спрашиваю я.

Пол замолкает, застигнутый врасплох этим вопросом.

И в этом проблема глубоких разговоров. Мало того, что вы должны быть немного уязвимы и немного напористы, чтобы задавать вопросы. Вы также просите, чтобы тот, с кем вы говорите, был таким же: откройтесь, возьмите за руку и познайте глубину.

Пол хмурит брови. Через некоторое время он кивает.

— Да, было, — говорит он.

— Как ты боролся с этим?

— Я много писал в своем дневнике, — признается он. — Я ходил гулять. Но мне все равно было очень одиноко.

Он считает, что хорошо умеет разговаривать с новыми людьми, но в большинстве мест, где он останавливался по пути, люди были довольно настороженными.

Когда я прокручиваю этот разговор в голове, я задаюсь вопросом, как бы с этим справилась Джесс до сауны. Учитывая, что я не очень хорошо знала Пола, я, вероятно, спросила бы, как он строил свой маршрут, сколько миль преодолевал в день или на какой модели велосипеда ехал. Может быть, в лучшем случае я бы пустилась в рассказ о велосипедном сиденье, которое у меня было в Пекине. Оно было занозой в заднице в прямом смысле слова, из-за чего я едва могла ходить в течение двух недель. А затем бы последовал монолог о реалиях жизни с натертыми бедрами.

Я так впечатлена тем, насколько Пол открыт со мной. Он мог бы солгать и сказать мне, что не чувствовал себя одиноким, что провел время наедине с собой, что был одиноким волком, ковбоем, направляющимся в закат ни с чем, кроме своего верного металлического коня.

Одна из самых важных частей глубокого разговора заключается в том, что это должен быть двусторонний процесс — обе стороны должны быть готовы делиться, раскрываться, быть уязвимыми. Если вы инициируете его, но не отвечаете взаимностью, вы, вероятно, просто преследуете невинных людей, чтобы заставить их поделиться чрезвычайно личной информацией.

Я понимаю, что мне не следует расспрашивать мужчин об их одиночестве, не делясь собственным опытом. Но раз уж мы все здесь, то я заодно и вам расскажу.

Было время в моей жизни, когда я была настолько одинока, что моим единственным другом был глухой кот по имени Луи. За исключением того, что у меня была сильная аллергия на него и ни один из нас особенно не любил другого. Луи был котом моей соседки по квартире в Пекине, которая редко бывала дома, так что обычно в квартире находились только мы с Луи. Я могла быть дома уже три часа, но, поскольку он не слышал меня, я поворачивала за угол, а он пугался и подпрыгивал на метр в воздух, что, в свою очередь, дико меня раздражало.

Мой друг Пол рассказывает, как на велосипеде один доехал от Нидерландов до Испании. «Тебе было одиноко?» — внезапно спрашиваю я.

После работы я возвращалась домой, ужинала в одиночестве и ложилась спать. Луи проводил свои ночи, нестройно завывая у двери моей спальни в 2 часа ночи, но исчезал каждый раз, как я выглядывала за дверь, чтобы выяснить, почему он орет. Это было похоже на сожительство с викторианским призраком.

Оглядываясь на те долгие дни, проведенные в одиночестве, я отношусь к этому, как к забавному анекдоту. Но реальность была гораздо более болезненной. Недавно я нашла свой дневник того времени и прочла там: «Я настолько одинока, что даже думаю о смерти».

Не так уж и смешно.

Я не была склонна к самоубийству. Я никогда не причиняла себе вреда. Я ездила на работу и ела еду, чтобы пережить этот день. В мире множество людей, которые чувствовали себя намного хуже. Тем не менее я была наедине со своими мыслями весь день, каждый день, и жила, не замечая, как малейшее взаимодействие с кем-то заставляло меня чувствовать себя замеченной или понятой. Были моменты, когда я ощущала, как темнота и тишина полного одиночества сгущаются.

Это было чувство, от которого я не могла избавиться; когда оно овладевало мной, мне так сильно хотелось, чтобы оно ушло, что я представляла, как засыпаю и никогда больше не просыпаюсь, лишь бы избавиться от него.

Я помню, что это случалось чаще всего, когда я просыпалась в субботу утром, а впереди меня ждали выходные: никаких планов, ни с кем не нужно было встречаться, никто меня не ждал. Одиночество^{33}, казалось, повлияло на меня сильнее всего, когда я почувствовала себя бесцельной, без какой-либо инициативы или задачи. Еще это сильно повлияло на меня потому, что я жила за границей, вдали от близких друзей и семьи.

В наши дни выходные без планов — это сценарий моей мечты. Сейчас, в Лондоне, я специально выделяю выходные для этой цели, и они приносят мне огромную радость. Но жизнь другая, когда ты в ней совсем одинок.

Пока я жила в Пекине, я пыталась завести друзей на работе. Я приглашала людей на ужин. Я переехала в новую квартиру, помахала Луи на прощание (на расстоянии вытянутой руки) и нашла нового соседа по комнате, общительного ирландца, который познакомил меня со своими друзьями. Мне пришлось изрядно потрудиться, чтобы рассеять одиночество. В некоторые дни мне казалось, что это тяжелая битва, в которой я могу и не победить, но в конце концов это сработало. Одиночество отступило.

Мне потребовалось много времени, чтобы по-настоящему поверить и понять, что одиночество — это стечение обстоятельств. Мы переезжаем в новый город. Мы находим новую работу. Мы путешествуем одни. Наши семьи уезжают. Мы больше не знаем, как общаться с близкими людьми. Мы теряем связь с друзьями. Это не обоснованное обвинение в том, что мы не можем быть любимы.

Интроверт или экстраверт, застенчивый или общительный — одиночество может поймать вас, независимо от того, кто вы. И это свойственно всем. Одиночество даже называют эпидемией, а в Великобритании назначили министра по вопросам одиночества после того, как в одном из исследований пришли к выводу, что 9 миллионов человек в Великобритании часто или всегда чувствуют себя одинокими^{34}. К ним относятся не только очевидные категории людей, такие как пожилые люди и люди, живущие в отдаленных районах. Сегодня люди от 16 до 24 лет чувствуют себя более одинокими, чем представители любого другого поколения. Из-за развития социальных сетей, электронной почты и приложений доставки еды и продуктов мы переносим большинство личных встреч в наши телефоны, и зависимость от этих технологий возрастает с каждым годом. Каждый человек в какой-то момент своей жизни испытывает одиночество. Даже несмотря на то, что этот вопрос широко освещается в средствах массовой информации, поднимать его с кем-то один на один — скользкий путь.

После ужина с Полом я замечаю, что тема одиночества часто натуральным образом всплывает в разговорах с другими, когда я объясняю, что послужило толчком для начала моего года экстраверсии: одна на диване, мои лучшие друзья разъехались по всему миру, а я думаю, что же, черт возьми, со мной не так. Как только я рассказывала это, мужчины, которых я знала, постепенно начинали открываться мне.

Муж моей новой знакомой, Том, говорит мне, что он чувствовал себя одиноким, когда переехал в Женеву, чтобы получить степень доктора наук. Его друг, тогда переехавший в Париж по работе, предупредил его: будет так одиноко, что ты окажешься в баре один, сидя в одиночестве и ища друзей. Том рассмеялся — ему казалось это смешным. У него никогда не будет таких проблем.

Он продержался неделю. Его друг был прав. Он «сходил с ума» настолько, что ходил в бар только для того, чтобы быть рядом с другими людьми. В конце концов он разговорился там с какими-то парнями, а на следующий день сыграл с ними в футбол. Он говорит, что постоянно ходил на мероприятия один, общался с людьми, активно пытался завести друзей, пока наконец не сделал этого. Иногда это не удавалось, но в итоге у него появилось несколько друзей.

Том говорит мне, что он интроверт, и мы обсуждаем ошибочное представление о том, что интроверты не могут быть одиноки.

— Конечно, могут, — говорит он. — Человеческий контакт очень важен. Вы можете использовать Skype или FaceTime, но в какой-то момент вам понадобятся реальные встречи.

Экстраверты могут получать удовольствие от нахождения в шумном городе, где у них случаются небольшие поверхностные связи с людьми, но интроверты ищут определенную связь и склонны чувствовать себя одинокими в толпе, даже если они взаимодействуют с несколькими людьми. (Другими словами, нам трудно угодить.)

Один из друзей Сэма, Пабло, говорит мне, что чувствовал себя одиноким, когда путешествовал один, останавливаясь в хостелах. Он читал в своей кровати, в то время как все остальные вокруг него, казалось, легко становились лучшими друзьями.

На уроках импровизации я подружилась с одним из моих однокурсников, Эдвардом, общительным парнем 20 лет. Когда мы шли к вокзалу Кингс-Кросс, я спросила его, когда он в последний раз чувствовал себя одиноким. Эдвард замолк, пожал плечами и сказал, что подумает об этом. В тот же вечер он прислал мне сообщение: он чувствует себя невероятно одиноким, живя сейчас в Лондоне. Он только что вернулся в Великобританию, проведя пять лет за границей, и ощущает себя потерянным и оторванным от своих старых друзей. Он говорит мне, что на самом деле чувствует себя одиноким почти каждую минуту, когда не занимается импровизацией.

Одиночество уже называют эпидемией. Из-за развития технологий человеческий контакт переносится в наши смартфоны.

«Мы много чего делаем на импровизации, — пишет он. — Это единственное время, когда я не чувствую себя… опустошенным».

У меня разрывается сердце, когда я читаю эти слова. Я никогда не подозревала, что он переживает такое.

Многие думают, что люди должны быть самодостаточными, самостоятельными, но втайне, интроверты мы или экстраверты, мы все жаждем найти «своих людей» и физически общаться друг с другом. Иногда в небольших дозах, конечно, но мы все равно желаем близости. Почему бы кому-нибудь не собрать нас всех, поместить в уютный паб с камином и накормить вкусными закусками? Почему так трудно говорить об одиночестве и вырваться из него?

Когда я спрашиваю Эдварда, о чем он говорит со своими друзьями по работе, он отвечает:

— О футболе.

— Только о футболе? — уточняю я.

— Ага, — говорит он.

— Даже когда вы вместе ходите в паб, вы все равно обсуждаете футбол?

Эдвард кивает.

Когда я только переехала в Англию, я медленно, но верно влюбилась в футбол. Он был повсюду. Даже не пытаясь, мой мозг начал впитывать знания об английских командах: грандиозные матчи, факты об игроках, клубные менеджеры, игры за выход в плей-офф. Впервые я увидела серию пенальти во время чемпионата мира 2014 года (это был матч Бразилия — Чили): мужчины плакали, я плакала, Неймар плакал. Но мне это нравилось.

Я быстро поняла, что благодаря знанию футбола у меня есть источник бесконечных тем для непринужденных разговоров. Как фрилансер, я сотрудничаю с разными офисами, где полно незнакомых людей. Я часто плохо сплю ночью перед тем, как отправиться на новую временную работу. Это то чувство, которое каждый испытывает в ночь перед выходом на новую работу (за исключением того, что я делаю это каждые несколько месяцев).

Но благодаря футболу я могу влиться в коллектив довольно легко. Когда я прихожу в новый офис и там собираются за чаем, чтобы обсудить Кубок Англии, мне есть что сказать. Для кого-то вроде меня это как дар свыше. Безопасно, повсеместно и легко.

Футбол — идеальное средство для экстраверсии. Для легких бесед. Для знакомства с новыми людьми. Для завязывания отношений. Для тихих поездок на такси и разговоров с клиентами.

Футбол открыл для меня дверь — простой способ быстро связаться с обширной демографической группой (большинство из которых мужчины — в Великобритании среди болельщиков их в два раза больше женщин)^{35}. Но часто, переступив порог этой двери, я понимаю, что заперта в маленькой комнатке. Мне нравится говорить о футболе… 47 минут. Максимум. Может быть, час, если это во время чемпионата мира. Не более того. Но, после того как разговор о футболе начат, я не могу сменить тему. Это похоже на попытку сбежать из заколдованного лабиринта — повсюду тупики, а гигантские европейские вратари преграждают мне путь. Повернув направо, я окажусь в ловушке, рассуждая о трансферных окнах. Повернув налево, буду говорить о чемпионате Европы. Теперь я застряла в теме VAR[68], и МЕНЯ ЗДЕСЬ КТО-НИБУДЬ СЛЫШИТ?

Это наводит на мысль, которую может быть не разрешено иметь в европейской стране без угрозы депортации. Мы… мы слишком много говорим о футболе? Неужели эта универсальная тема, этот социальный уравнитель, этот вид спорта, который объединяет так много людей, на самом деле мешает нам установить настоящую человеческую связь?

Это произошло с Бенджи, моим другом-комиком, с которым я познакомилась через однокурсников.

— Люди говорят, что я всегда задаю трудные вопросы, — говорит Бенджи. — Мои друзья всегда называют меня «запарившимся». Например, они спрашивают: «Ты чего так паришься? Мы же не на терапии, приятель». Хотя это, наверное, еще потому, что Бенджи работает психиатром.

В то же время некоторым из его друзей нравится, что Бенджи готов перейти к более сложным темам. Он рассказывает мне о своем друге, жена которого изо всех сил пытается забеременеть — никто из их знакомых не интересуется, как проходит ЭКО или как оно влияет на отношения с партнером. Двоюродный брат другого его друга покончил с собой, но никто из его знакомых не поднимет эту тему.

— Иногда мои друзья не могут отделаться от разговоров о «вчерашнем матче», — делится он.

Бенджи понимает, почему его друзья ведут себя подобным образом и не обращают внимания на его вопросы, хотя это и сводит его с ума. Футбол — это защита, но о нем также интересно говорить — это приятно и легко. Также, возможно, люди скорее будут говорить о футболисте Месси, чем думать, скажем, о своем распадающемся браке. (Вероятно, именно поэтому так популярны викторины в пабах — ни на что не хватает времени и не нужно говорить о своей личной жизни.)

Футбол был для меня спасением в разговорах так много раз, что я задаюсь вопросом, а не пришелец ли я. Потому что я не хочу просто болтовни, я хочу прорваться сквозь барьеры, я хочу узнать тебя.

Это пугает, я знаю.

За чашкой кофе моя новая подруга Энни, с которой я познакомилась в приложении Bumble, рассказывает мне о парне, с которым встречается уже около двух месяцев. Она говорит, что Сунил добрый, веселый, у него хорошая работа, он красивый и у них отличная сексуальная жизнь. Говорит она все это с задумчивым выражением в глазах.

— Так в чем же проблема?

— Не знаю, важно ли это, но… это все на уровне шуток, — отвечает Энни.

— Что ты имеешь в виду? — спрашиваю я.

— У нас никогда не бывает… «глубокого разговора». Он говорит о фильмах или о том, что происходит на работе, но у нас никогда не бывает серьезных разговоров, — говорит Энни.

Я вспоминаю американку в жемчужном ожерелье, которая была на занятиях в начале моего года. Ей было очень трудно задать мне хотя бы один глубокий вопрос.

— Ну, — начинаю я. — А ты не пробовала задавать ему какие-нибудь серьезные вопросы?

— Не знаю, — отвечает Энни. — Мне так неловко. И я не хочу, чтобы он думал, что я слишком серьезная.

Футбол для меня как дверь — позволит завязать любой разговор. Вот только дверь эта ведет в чулан, потому что сменить тему на более серьезную практически невозможно.

Может быть, Сунил надеется, что она так и поступит. Может быть, он рассказывает то же самое своим друзьям: она сексуальная, умная, добрая, но все разговоры поверхностны.

Когда Энни впервые делится со мной этой историей, я чувствую, что сразу же впадаю в отчаяние. Как она могла не задать ему вопросы, на которые действительно хотела получить ответы? И как он мог ничего у нее не спросить?

Но потом я вспоминаю, насколько это тяжело на самом деле. Когда мы с Сэмом встречались около полугода, я тоже боролась с этим. Меня распирало от всех вопросов, которые я хотела ему задать, но они были слишком откровенные: показывали, о чем я думала и насколько серьезно относилась к нему. Я хотела узнать о его прежних отношениях. Я хотела узнать о его последней девушке. Он захотел расстаться или она? Они говорили друг другу «Я люблю тебя»? Он скучает по ней? Хочет ли он иметь детей? Хочет ли он когда-нибудь жениться? (Ну, скажем, на американке азиатского происхождения с низким центром тяжести?)

Когда мы с Сэмом жили в Австралии, однажды зимой мы сняли коттедж в сельской местности. Днем мы осматривали местные винодельни, а на закате кутались в одеяла на веранде, откуда открывался вид на долину, и наслаждались вином и местным сыром. Я не помню, кто все это инициировал (ладно, ладно, наверное, я), но мы решили, что в этот волшебный час, когда день превращается в ночь, мы можем спросить друг друга о чем угодно.

Этот момент в наших отношениях изменил все. Я могла задать все свои вопросы, и Сэм тоже. Мы также должны были ответить на них. Я думаю, что для нас обоих это была ночь, когда мы перешли от увлечения к влюбленности. Даже сейчас фраза «час вина и сыра» означает, что нам нужно сесть и восстановить связь. Это звучит слишком пафосно и немного не соответствует нашей жизни, особенно потому, что я даже не люблю вино и теперь это лучше называть «часом кофе и печенек» (или водки и чипсов Pringles).

Я рассказываю Энни о том, как сильны были эта открытость и взаимная уязвимость.

Исследователь Артур Арон утверждал, что знает, как заставить влюбиться двух незнакомцев^{36}. Он составил список из 36 интимных вопросов. Если вы с потенциальным партнером зададите (и ответите) эти вопросы, а затем будете смотреть друг другу в глаза в течение четырех минут, шансы, что вы влюбитесь, по его мнению, возрастут. Мысль, стоящая за этим, в том, что эти вопросы укрепляют вашу связь. Но работают ли они?

Я пересылаю Энни статью со списком вопросов.

— Попробуй вот это, — говорю я, словно врач, выписывающий ей рецепт. Их трудно задать: какое ваше самое дорогое воспоминание? А самое ужасное? Но еще труднее ответить: если бы вы должны были умереть сегодня до конца дня, ни с кем не поговорив, о чем несказанном вы бы больше всего жалели? Почему вы еще не сказали этого?

Мы с Сэмом ужинаем в нашем местном ресторане, где подают лапшу рамэн, но сегодня я ем дольше обычного. Он рассказывает мне о своем друге, который только что переехал в Японию и, кажется, изо всех сил пытается завести друзей.

— Откуда ты знаешь? И что же он сказал? — спрашиваю я Сэма.

— Он не сказал ничего конкретного. Но он проводит все свое время на работе, и тот факт, что у него нет никаких историй о вечерних прогулках и эмигрантской жизни, имеет значение для кого-то вроде него. Он не привык быть один, — отвечает Сэм. — Он просто кажется немного подавленным.

Я вспоминаю свои предыдущие разговоры с мужчинами, одни из которых были успешными, а другие никуда не привели.

— Хотела бы я, чтобы он просто сказал тебе. Мне бы хотелось, чтобы больше мужчин признавалось в таких вещах^{37}, — говорю я.

В один волшебный час на загородной веранде мы с Сэмом решили задать друг другу любые вопросы. Отсюда название «час вина и сыра». Сейчас, правда, это скорее час «водки и чипсов».

Через несколько минут дверь ресторана открывается и входит мужчина. Он садится за стол рядом с нами, один, и откладывает книгу. Я всматриваюсь, чтобы прочитать название. Это книга Брене Браун «Великие дерзания: как победа над страхом показаться слабым и смешным влияет на то, как мы живем, любим, воспитываем детей и работаем».

Боже.

Я знаю, что это звучит слишком хорошо, чтобы быть правдой, но это так. Клянусь всем святым, включая правую ногу Неймара. Вселенная услышала меня.

Брене Браун — исследовательница и профессор, которая вдохновила меня найти надежного друга, которому я доверяю и который поможет избавиться от тела. Она также говорит о силе уязвимости в своем теперь уже знаменитом выступлении на TED[69], которое заставило меня пересмотреть свое отношение к речи на собственной свадьбе. И вот теперь этот человек в одиночестве читает ее книгу.

Из всех лапшичных в северном Лондоне он зашел именно в мою.

Я многозначительно смотрю на Сэма, кивая в сторону парня и его книги. Сэм решительно качает головой: нет. Я энергично киваю: да. Сэм качает головой. Я делаю глубокий вдох.

В нужное время — в нужном месте!

— Это хорошая книга? — спрашиваю я, наклоняясь над столом к мужчине.

Он поднимает голову. Потом я вижу выражение его лица. Я потревожила этого человека — человека, который просто хотел спокойно съесть свой вкусный рамэн в 8 часов вечера субботы и почитать о силе уязвимости.

— Пока не знаю. Я только начал, — отвечает он. Он целеустремленно открывает книгу и начинает читать. Дверь закрылась. Шторы задернуты. Иди вон.

О боже, я и есть «тот человек». Болтливый кошмар, который терроризирует невинных людей, живущих повседневной жизнью. Поскольку я одержима глубокими разговорами, я могу стать еще и человеком, который разрушает каждый веселый момент протестом «А что вы думаете о детях?». Гость, которого друзья потом описывают как «Та девушка, которая очень пугает нас».

Господи, я стала тем самым человеком, который не дает людям спокойно жить и терроризирует их «важными разговорами».

Этот мужчина уже читает книгу об уязвимости и одиночестве. Я не должна его беспокоить. Он уже на пути. Он хороший парень.

Иногда полезно задавать глубокие вопросы, а иногда лучше просто молчать. Жить и давать жить другим. Мой прежний образ жизни, который я забыла, иногда был так сладок. Особенно для окружающих меня незнакомцев.

Приносят счет, и мы расплачиваемся. Мы с Сэмом надеваем свои пальто и выходим в прохладную ночь. Я оглядываюсь через окно, чтобы украдкой взглянуть на мужчину — он все еще сосредоточенно читает книгу.

Мы неторопливо идем домой, набив животы горячим супом с лапшой, наши сердца разрываются, и возвращаемся как раз вовремя, чтобы успеть на шоу «Матч дня».

Ла-Ла Ленд, или Путешествия в одиночку

Я сажусь на экспресс до аэропорта Стансед в 6 утра вторника. На улице еще темно, и я не могу вспомнить, когда в последний раз вставала до восхода солнца.

В поезде я вскрываю конверт, который пришел мне по почте на прошлой неделе. Внутри записка, написанная от руки.

Привет, Джессика,

Страницы: «« « ... 678910111213 » »»