Извините, я опоздала. На самом деле я не хотела приходить. История интроверта, который рискнул выйти наружу Пан Джессика

Неважно. Она улыбнулась моей пасте, да будет так. Она будет моим духовным наставником. Я изучаю ее сайт, книги и телешоу.

Найдя видео с ее советами ко Дню благодарения, я подробно изучаю его. Другими словами, я следую им точь-в-точь с невероятной преданностью.

— Если бы ты кого-нибудь попросила принести десерт, я думаю, они были бы в восторге, — говорит Найджела.

Я пишу Лоре, девушке с синими волосами с моих занятий по импровизации: «Принеси свою фирменную выпечку».

Затем своей подруге Тони с курса комедии: «Принеси тыквенный пирог».

Это было легко.

Затем Найджела говорит, что ей нравится поддерживать непринужденную атмосферу, прося всех ходить босиком. Это я могу сделать.

Я изучаю ее книги и делаю заметки, как школьница, готовящаяся к экзаменам. Решаю приготовить запеченную индейку с пряностями по ее рецепту, а затем впадаю в шок, когда вижу рецепт окорока в Coca-Cola^{44}. Варить окорок в газировке? Это же такое извращение, так смехотворно, так вредно. Так по-американски. Я добавляю его в меню.

Потом я заказываю стол, за которым сможет сидеть больше людей. Я одалживаю тарелки и столовые приборы у Ханны (новой лучшей подруги) и ее мужа, соседей снизу, которые тоже приглашены, но уезжают в отпуск.

И, самое главное, я притворяюсь, что все под контролем, хотя понятия не имею, что делаю.

Когда дата приближается, я понимаю, что Найджелы на экране мне недостаточно. Мне нужен настоящий наставник. Кто-то, кому я могу признаться в своих страхах. Кто-то, кто может научить меня правильному принятию гостей. Кто-то, кому я смогу плакать по телефону, если индейка окажется сырой.

В стиле письма мы с журналисткой Долли Олдертон^{45} совсем разные. Как и в 3D-формате. Долли оказывается блондинкой ростом 180 см. Мой рост — 157 см, и я брюнетка. У нее шелковистые длинные волосы, густые черные ресницы, и она носит пышные платья. Если в сушилку для белья бросить ее и грязное полотенце, которым вытирали моторное масло, через час появлюсь я — сморщенная, скомканная, застенчивая и дрожащая. Чуть больше домового, но меньше супермодели.

Самое главное — притворяться, что все под контролем. Хотя по факту я понятия не имею, что делаю.

В ее книге «Все, что я знаю о любви. Как пережить самые важные годы и не чокнуться» она рассказывает про свою жизнь, полную вечеринок, званых обедов, свиданий, танцев всю ночь, музыкальных фестивалей и разговоров с незнакомыми людьми в пабах. Она регулярно делает все то, что мне пришлось попробовать из-за своего кризиса четверти жизни.

Долли влюбилась в организацию званых обедов в подростковом возрасте. Она говорит, что чувствует себя счастливее всего у плиты, приглашая своих друзей и неся ответственность за их хорошее настроение. Я не знаю, делает ли это меня счастливой, потому что такого у меня никогда не было.

За три дня до ужина в честь Дня благодарения я звоню Долли. По телефону, пока она ждет поезда на вокзале, я объясняю ей свою ситуацию: я застенчивый интроверт и хочу пригласить 10 незнакомых друг с другом людей на вечеринку.

И повар из меня так себе.

Долли чувствует безотлагательность и страх в моем голосе и мгновенно превращается в моего официального гида по этому миру. Она быстро начинает сыпать советами, будто я только что сообщила ей, что нам нужно обезвредить бомбу и только она поможет мне это сделать.

— Так, еще важно составить хороший плейлист. Меня поражают званые обеды, где не играет музыка, а над головой просто горит лампочка. Нужно, чтобы был включен альтернативный свет, зажжены свечи и играл отличный плейлист с музыкой, которую люди любят, — говорит Долли.

Я даже не думала о музыке и освещении. Я знаю еще меньше, чем думала. Я начинаю записывать все, что говорит Долли, дословно. Нельзя терять ни минуты.

— Лучшее, что ты можешь сделать, любовь моя, — это сделать все заранее. Подготовь холодные закуски, чтобы вы могли предварительно расставить их на тарелках. Для основного блюда выбери что-то, что готовится медленно, — советует она.

— Сделай что-нибудь на подносе или в горшочках, чтобы можно было легко поставить на стол. Не делай гарнир в стиле шефа Оттоленги — этого никто не хочет. Люди просто хотят вкусной еды, вроде лазаньи. И НЕ ГОТОВЬ ризотто.

Я пишу слово «ризотто» и зачеркиваю его.

— Подай сырную тарелку. Просто возьми три сыра, тебе больше не нужно: один твердый, один с голубой плесенью и один мягкий, — диктует Долли. Я точно последую этому совету.

— С точки зрения десерта — не делай ничего навороченного. Просто купи пудинг или хорошее мороженое, чтобы тебе не нужно было ничего делать в этот день или надолго покидать своих гостей.

К счастью, я уже поручила это дело Лоре и Тони. Когда я признаюсь Долли, что на самом деле это не просто званый обед, а моя первая вечеринка, я слышу, как она глубоко вздыхает.

— Сходи в магазин Sainsbury’s за день или два до события — убедись, что у тебя есть фольга для запекания и много средства для мытья посуды. Не начинай мыть посуду, пока все не уйдут, купи побольше вина, даже если знаешь, что кто-то принесет, — продолжает она. — Ты же не хочешь, чтобы алкоголь закончился.

Эта женщина — героиня.

Признаюсь, я боюсь того, как будут вести себя другие люди. Как она может гарантировать, что разговор будет продолжаться?

— До принятия гостей я прорабатываю различные связи между различными людьми. Иногда хозяевам приходится действовать как социальная смазка. Порой тебе нужно быть человеком, который произносит «О, ты говорил, что хочешь поехать в Мексику в этом году!» и «Крис, ты же ездил в Мексику на прошлое Рождество?».

О, Перпетуя. Это Марк Дарси[92].

— Все думают, что социально расслабленные люди не задумываются о таких вещах, но перед тем как пойти на свидание, я всегда запасаюсь примерно пятью забавными историями, которые можно будет рассказать, если разговор не пойдет.

Я никогда не думала, что уверенные в себе, общительные люди делают это, если только не собираются на вечерние ТВ-шоу. Приятно представить, как самые очаровательные люди, которых я знаю, рассказывают друг другу истории о своих путешествиях.

— Так трудно представить себе уязвимыми людей, которых мы считаем успешными, — говорит Долли. — Когда мы видим идеальную хозяйку, сложно вообразить, что она составляет меню или думает о темах для разговора, но именно это и делают люди.

Долли — одна из тех женщин, которых я считаю успешными и безупречными хозяйками. То, что она рассказывает, меня невероятно успокаивает.

Я хочу спросить у нее про еще одну вещь. Игры. Несмотря на свою застенчивость, я люблю игры на вечеринках, потому что они могут связать гостей и снять напряжение с разговоров, которые на самом деле истощают меня. Когда я спрашиваю ее, в какую игру она посоветовала бы сыграть, ее тон меняется.

— Я типичная англичанка, так что терпеть не могу организованные развлечения, — признается Долли.

Почему все британцы так говорят? Разве крокет, поло и футбол — это не организованные развлечения? Почему все веселье должно быть хаотичным?

— Хотя подожди — мы каждый год устраиваем большой рождественский обед и играем в «Кто в мешке?»[93], а это очень весело.

Я считаю это молчаливым одобрением игр и двигаюсь дальше. После того как мы закончили разговор, я составляю меню, а затем заказываю в Sainsbury’s все, что порекомендовала Долли. Я покупаю два стула в благотворительном магазине, чтобы всем было где сесть. Я переношу лампу из спальни в гостиную, чтобы нам не пришлось пользоваться основным светом.

Я пролистываю книгу Найджелы «How to Be a Domestic Goddess»[94] и чувствую, что мне нужно призвать ее дух. Я решаю испечь брауни по ее рецепту^{46}. Только для меня — ну, как обычно. Я растапливаю темный шоколад и масло на плите. Я босиком, волосы распущены, спокойна, словно постигаю дзен на кухне. Тесто липкое и пахнет потрясающе. Я наливаю его в форму и ставлю в духовку.

И нахрен все сжигаю.

Мне доставляют 5-килограммовую индейку замороженной, чего я никак не ожидала, и я чуть не надрываю спину, пока несу ее наверх. Я понимаю, чтобы разморозить ее вовремя, я должна погрузить ее в холодную воду и менять воду каждые 30 минут. Она требует больше внимания, чем младенец.

«И купи побольше вина. Тебе же не хочется, чтобы алкоголь закончился в самый неподходящий момент».

Я переживаю о плейлисте, но затем нахожу один под названием «Найджелиссимо», полный сексуальных итальянских песен в стиле джаз. Это прекрасно. (Пользователя на Spotify зовут Марк Роман — подпишитесь на него немедленно. Вы будете чувствовать себя так, будто наслаждаетесь летней ночью в Риме, одетые в шелковое платье с открытой спиной, и потягиваете негрони после занятий любовью с итальянцем по имени Джованни. Самое главное, не так, будто втираете в большого мертвого ребенка индейки холодное масло.)

Принимая совет Долли близко к сердцу, я готовлю закуски с колбасой, яблоками, луком и грибами накануне. Чарльз, мой наставник по путешествиям, не переносит глютен, но я использовала безглютеновый хлеб. Я чувствую себя самодовольной, когда смотрю на блюдо, приготовленное за целый день до вечеринки.

Вместе с Сэмом мы также подготавливаем гигантскую индейку заранее. Раздается очень много криков. После пары сложных маневров нам удается засунуть ублюдка в духовку, полить холодной водой ожоги Сэма и помириться. Потом, когда я не смотрю, он счищает шкурку с картофеля, хотя я хотела оставить ее, и я кричу:

— ТЫ ВСЕ ПОРТИШЬ!

Он выскакивает из кухни.

Один из моих гостей присылает мне сообщение. Он говорит мне, что его девушка не ест глютен и вегетарианка. Снова раздается вопль.

В тот самый день я проспала из-за того, что допоздна смотрела видео с Найджелой для успокоения. Нет времени убирать квартиру, но я решаю, что меня это не волнует. Мои нидерландские соседи не убирали свою квартиру, когда пригласили нас на ужин, и мне все равно понравилось. Это успокоило меня, как будто мы просто случайно заглянули к ним. (Я буду говорить себе все, что угодно, лишь бы не пылесосить лестницу.)

Я бросаю все, что валяется вокруг (одежду, книги, журналы), в кабинет и закрываю дверь. Вместо того чтобы застелить постель, я закрываю дверь в спальню. Моя стратегия уборки включает множество закрытых дверей.

Я быстро режу овощи, чтобы запечь в духовке, когда слышу первый звонок в дверь. Сейчас 2 часа дня. Чарльз, мой наставник по путешествиям, стоит на моем крыльце с Лиз, девушкой, с которой я познакомилась на занятиях по импровизации, и Джермейн, комиком с моего курса.

Три человека, у которых нет ничего общего, кроме меня.

Им придется говорить обо мне.

Ад начался.

Я провожаю их наверх, беру бутылки вина и приглашаю присесть на диван с бокалами просекко. Наша квартира вдруг кажется очень забитой и очень, очень громкой. Еще шестеро гостей на подходе.

Пока я готовлю овощи, слышу, как Лиз говорит о своей поездке в Южную Америку. И это прекрасно. За исключением того, что она объясняет достопримечательности Боливии Чарльзу, который путешествовал с рюкзаком по всей стране. Я вспоминаю совет Долли: мне нужно вмешаться и спасти Лиз от смущения.

— Моя мама хочет, чтобы ее прах высыпали на эту тропу в Боливии — тебе понравится, она великолепна, — говорит Лиз.

— Чарльз, ты же был в Боливии? — кричу я из кухни.

— Да, — отвечает он.

— А разве ты не ходил по этой тропе? — спрашиваю я.

— Ага! — соглашается он.

— Что? Почему ты ничего не сказал? — спрашивает Лиз Чарльза, прижимая руку ко рту.

Я не могу этого вынести. Я кричу из кухни:

— Где вы, ребята, хотите, чтобы ваш прах развеяли после смерти?

Они оба поворачиваются ко мне.

— Потому что мне бы хотелось, чтобы мой оказался на Гавайях! — говорю я.

Я — социальная смазка. Я — эталон этикета. Я — Найджела.

На улице начинает лить как из ведра. Я бегаю вокруг, закрывая окна. И тут в дверь снова звонят. И еще раз. Люди приходят и приходят.

Лора с курса импровизации приходит без зонтика, и ее волосы насквозь промокли. Она принесла свежеиспеченный торт и бутылку польского алкоголя. Я веду ее наверх, в свою спальню, и мне приходится открыть дверь и впустить ее, чтобы она могла высушить волосы феном. Теперь Лора знает мой способ уборки, известный как «груды одежды». Черт. Но нет времени беспокоиться, потому что внизу, в гостиной и на кухне, повсюду люди.

Моя стратегия уборки: вместо того чтобы застелить постель — закрыть дверь в спальню.

Я бегу вниз. Сэм разогревает индейку и взбивает вегетарианское пюре. Я смотрю на свой сладкий картофель, покрытый маслом, сахаром и зефиром. Маршмэллоу не образовали эту обугленную глазурь, как при жарке на костре, а вместо этого полностью расплавились — белые комочки растворились среди оранжевого сладкого картофеля.

— Выглядит так, будто я выплюнул на них зубную пасту, — говорит Сэм.

Я хочу убить его. Но здесь слишком много свидетелей.

Наконец, когда вся еда горячая и на столе, я стою, расставив босые ноги (так непринужденно, так спокойно), и оцениваю своих гостей. Тони и ее муж Роб сидят на диване, Лиз громко говорит о регби, остальные поглощены разговором о комбинезонах. Несколько девушек с курсов импровизации обсуждают наши занятия.

— Эй! — говорю я.

Никто не оборачивается.

— Приветик! Эй! Эй! Эй! — кричу я, размахивая вилкой в воздухе.

Несколько голов поворачиваются ко мне. Тони все еще весело кричит на Лиз в углу.

— ТОНИ! — вскрикиваю я.

В комнате воцаряется тишина. О нет. Я превратилась в школьную учительницу.

— Тарелки здесь, столовые приборы тут — пожалуйста, угощайтесь! — я указываю на стол.

Так вот как это делается? Вот как вы это делаете? Я никогда не делала этого раньше.

— У нас здесь индейка, гарнир, что-то под названием «окорок в Coca-Cola».

Как только я произношу эти слова, гостиная тут же радостно охает и ахает. Это все равно что произнести заклинание.

— Чарльз, я сделала закуски с хлебом без глютена, — говорю я. Спокойно, но с ясным подтекстом: посмотрите на меня, я идеальная хозяйка. Такая подготовленная. Такая любезная.

— Замечательно! Быстрый вопрос: колбаса тоже без глютена? — спрашивает он.

— Разве в колбасе есть глютен?

И тут мы оба понимаем: в колбасе определенно есть глютен (в оболочке) и он не может есть ее, а потому я провалилась, купив твердый как камень хлеб в безглютеновой пекарне.

После того как все угощаются, 11 из нас садятся в круг с тарелками еды. Именно этого момента я и ждала. Я не была уверена, что он настанет.

В Америке существует традиция, когда каждый человек за столом говорит, за что он благодарен. Это очень глубоко и по-американски. И так соответствует всему, чему я научилась в этом году: открытости людям и погружению в глубокие разговоры.

Я помню, как в самом начале всего этого учитель «Школы жизни» Марк сказал:

— Мы так тщательно планируем званые обеды, готовим еду, убираем дома (или вроде того), покупаем выпивку, но не обращаем внимания на разговоры.

Я должна была приложить усилие, чтобы осуществить все это. Я не хотела, чтобы обычная вежливая беседа или едкий юмор скрывали все эмоции.

И вот тот самый момент. Мы с Сэмом готовили два дня. Мы по очереди размораживали 5-килограммовую индейку. Мы разрушили нашу кухню и чуть не разрушили наш брак.

Но еще мы собрали всех этих людей вместе, и они не знают друг друга. Я встречалась с ними или получала от них наставления в течение этого года. Я не знала большинства из них год назад. Если бы я никогда не попыталась стать экстравертом, никого из них сейчас бы здесь не было.

Шел дождь. Свечи были зажжены. Я проводила вечер по всем правилам хюгге[95].

— В День благодарения есть два правила, — говорю я. — Ешьте столько, сколько сможете, и произнесите, за что благодарны друг другу.

Я замечаю в углу Чарльза, моего американского товарища, который не ест глютен.

— Чарльз, почему бы тебе не быть первым? — предлагаю (приказываю) я.

— Я благодарен за старых друзей, — говорит он, поднимая бокал за Сэма. — За знакомство с новыми людьми и за хорошую еду.

Теперь очередь Тони.

— Я благодарна за то, что живу в стране с универсальной системой здравоохранения, — продолжает она. (Тони недолго жила в Америке и помешана на Национальной службе здравоохранения.)

Несколько людей говорят, что благодарны за еду, которой мы их угощаем.

Круг доходит до меня. Это мой момент. Я оглядываюсь на эти лица, которых не знала год назад.

— Я благодарна, что встретила большинство из вас в этом году и сделала много страшных вещей, которые привели меня к еще большому количеству удивительных людей, — признаюсь я. — Я пригласила каждого из вас, потому что хочу узнать вас получше, но вы все — уже особенные для меня. Вы изменили мой год в лучшую сторону. Вы изменили меня.

Я это сделала. Я позволила себе быть уязвимой.

Теперь очередь Роба.

— Я… благодарен Найджеле за то, что узнал, каков на вкус окорок в газировке, — предлагает он.

Я прощаю его, потому что Роб англичанин и не может быть искренним на публике.

Последний человек, который должен что-то сказать, — это Джермейн.

— Ребята, вы израсходовали все хорошие варианты, — говорит он. — Я благодарен за… двери. Без них было бы ужасно холодно.

И я не могу с этим спорить. Я тоже благодарна за двери, прямо сейчас они скрывают весь мой беспорядок.

Я смотрю на Джермейна, мои нож и вилка все еще на весу. Скажет ли он тоже что-нибудь стоящее?

— Но еще я благодарен за то, что нахожусь здесь со всеми вами. Иногда вы приходите на вечеринки, и там весело, а иногда они полны чудаков, но я думаю, что эта вечеринка — это отличная группа веселых чудаков, — произносит он.

Он допивает пиво, чтобы заглушить свою неприкрытую доброту.

Веселые чудаки. Этот человек прекрасно нас охарактеризовал.

Южноафриканец, два англичанина-северянина, румын, один американец, макем, три англичанина-южанина, один австралиец и северная ирландка собрались вместе.

А еда! Пескетарианец[96] съел две тарелки окорока. А безглютеновая вегетарианка? Я заметила, как она ела тыквенный пирог. Видите, вот в чем на самом деле заключается День благодарения: мы нарушаем наши диеты и нашу этику, чтобы попробовать окорок в Coca-Cola.

Как только с основным блюдом покончено, я убираю тарелки и возвращаюсь на кухню одна. Я включаю музыку, свой собственный плейлист, и начинает играть песня Марвина Гэя «Got To Give It Up».

Собирая сырную тарелку, я напеваю про себя: «I used to go out to parties / And stand around / Cause I was too nervous / To really get down»[97].

Марвин Гэй, должно быть, был интровертом. В конце концов, он написал гимн для интровертов, собирающихся на вечеринку экстравертов.

И тут я понимаю. Я стою на кухне, наедине с тарелкой сыра, включена музыка, а вечеринка в комнате — моя вечеринка. Это настоящая мечта. Я общаюсь с людьми, но у меня есть время побыть одной. Я и на вечеринке, и не на ней. Я хозяйка дома Шредингера[98]. Я разгадала секретный код, который позволил мне иметь все это. Есть музыка, моя любимая еда и гости, но я могу выйти из комнаты, когда захочу.

«Я благодарен за… двери, потому что без них было бы холодно». Я тоже, ведь они скрывают весь мой бардак.

Я подаю торт, принесенный Лорой, взбитые сливки, заварной крем, подгорелые брауни Найджелы (которые не собираюсь есть), ванильное мороженое, бумажные тарелки и выкладываю все это к сырной тарелке с безглютеновыми и обычными крекерами.

Я ставлю в угол вареную грушу, потому что не смогла устоять. Я должна была отдать должное шоу, которое составляло мне компанию, когда я переехала в Лондон. И вдохновило меня на следующий шаг.

— Может, сыграем в какую-нибудь игру? — осторожно спрашиваю я у присутствующих.

В воздухе витает двойственность. Несколько пустых взглядов. Все хотят сыграть, но никто не хочет быть первым, кто признает это. У меня дома импровизаторы — и вы говорите мне, что они не хотят играть?

Кроме того, я слышала, как Тони говорила всем, как сильно ненавидит игры. Она всех испугала.

Я знакомлю присутствующих с игрой, о которой мой венесуэльский сосед по квартире в Австралии рассказал мне на рождественской вечеринке: papelitos, что означает «маленькие кусочки бумаги» на испанском. Каждый записывает по пять фильмов на маленькие бумажки, мы бросаем их в миску, а затем наш партнер по команде должен угадать фильм. Мы устраиваем три раунда: в первом описываем фильмы, во втором разрешается сказать только одно слово, в третьем — шарады.

Каждый начинает писать свои фильмы. Все идет по плану.

— Организованное веселье — это отстой! — кричит пьяная Тони из угла.

О нет. Нет, ты не понимаешь.

Я сажусь рядом с ней и нежно кладу руку ей на плечо. Я наклоняюсь ближе.

«Наслаждайся деньгами, надеюсь, они сделают тебя очень счастливой. Боже мой, какая грустная маленькая жизнь… Ты полностью испортила мне вечер ради денег, и я надеюсь, что ты потратишь их, чтобы получить несколько уроков изящества и приличия, потому что…»

Нет, конечно.

Вместо этого я говорю:

— Тони. Пожалуйста. Ради любви ко Дню благодарения. Не критикуй игру.

Она слегка испуганно кивает.

Это мой «Званый ужин» и мое дерьмовое веселье. Клянусь Богом, мы сделаем это.

Я ставлю ее в пару с ее мужем, и мы договариваемся, что он будет объяснять и выглядеть глупо, а она — отгадывать. Это ее успокаивает.

Игра начинается. Я в группе с Сильвией (вегетарианкой, которая не ест глютен) и Робом.

Конкуренция накаляется. В одном раунде я пытаюсь заставить Роба угадать фильм «Мой мальчик». Я обдумываю слово.

— Подростковость, — говорю я, и все сходят с ума.

— Такого слова не существует! — протестуют они, вытаскивая свои телефоны, чтобы проверить.

Знаете что, сосунки? Существует. Это подростковый возраст, и он ужасен.

Впрочем, это не имело значения, потому что Роб не угадал фильм.

Во время игры было много страстных криков, актерской игры и напряженной борьбы за победу.

Это, как выясняется, все, что вам нужно для хорошего времяпрепровождения: пригласить друзей, заставить их снять обувь, накормить их индейкой и напоить выпивкой. А затем заставить разыграть «Крепкий орешек 3: Возмездие».

Лора достает бутылку польского орехового напитка. Она наполняет рюмки, а затем добавляет в каждую молоко, как это принято. Мы передаем их по кругу и осушаем. На вкус это все равно что выпить конфеты Ferrero Rocher.

И я понимаю, что на самом деле наслаждаюсь собой. Не успеваю я оглянуться, как день уже кончается. Люди начинают собираться домой.

Наконец, уходит последняя группа: Тони, Роб и Джермейн. Я обнимаю их, они спускаются по лестнице и закрывают за собой дверь.

— Организованное веселье — полный отстой! — раздается крик пьяной Тони из угла.

Я уже поднимаюсь обратно, когда слышу, как Джермейн говорит:

— Это было ОФИГЕННО!

Джермейн! Будто он сидит в такси и оценивает меня в «Званом ужине» на 9/10. (Ведь никто не получает десятку.)

Я падаю на диван рядом с окном.

Я поняла, что обеденные вечеринки — самые лучшие, потому что к 20:30 я уже пила кофе без кофеина и ела оставшийся тыквенный пирог, смотря серии «Друзей» про День благодарения на диване с Сэмом.

Я собрала 10 (почти) незнакомцев на изысканную трапезу в моем доме. Наблюдая издалека, я увидела, как завязываются новые дружеские отношения. Все эти люди были частью моего года, но теперь они в жизни друг друга, даже если только и на время обеда. Мы разделили общий опыт.

Даже когда Джермейн занимался воображаемой любовью с тарелкой окорока, чтобы заставить свою команду угадать «Пятьдесят оттенков серого». Этот момент отпечатался в наших сознаниях навсегда.

Оказывается, приглашать к себе гостей — идеальный вариант, если вы социально неловки, потому что вечер проходит как в тумане и вам всегда есть чем заняться. Кроме того, вы всегда можете пойти и спрятаться в своей собственной спальне — это не будет казаться странным, если вы заберетесь под одеяло. Ну, не так странно, как если бы вы залезли под чужое одеяло в чужом доме.

Интроверт. Экстраверт. Превращение?

Я выпиваю в баре в районе Ислингтон со своей новой подругой Кристи. Я познакомилась с ней на мероприятии по нетворкингу, на которое согласилась в этом году, вместо того чтобы отказаться. Кристи машет кому-то на другом конце комнаты. Я оглядываюсь — это комик Сара Бэррон.

Она удивляется, когда видит меня.

— Это моя подруга, Джесс, — представляет меня Кристи.

Сара через секунду узнает меня — женщину, испуганную комедийным выступлением в Эдинбурге, которая искала ее помощи, чтобы пережить все это.

— Но ты же говорила, что у тебя нет друзей! — восклицает Сара, поддразнивая, но удивляясь. Я киваю.

— Это было раньше, — говорю я.

На следующий день после моего званого обеда я натыкаюсь на жуткую фразу, написанную психологом в газете The Guardian: «Неприветливый интроверт необязательно обречен на несчастную жизнь».

Даже в самые мрачные минуты, когда я лежала на диване, не уверена, что считала себя «обреченной на несчастную жизнь».

На самом деле, может, и считала. Или, по крайней мере, я этого боялась. Немного.

Иногда я очень этого боялась.

Именно этот страх давал мне силы весь этот год. Страх, если я никогда не изменюсь, то не узнаю, каково это — жить большой жизнью. Он выталкивал меня из дома, на сцену, в гости и в разговоры с незнакомцами.

Я даже не думала, что мне понравится насыщенная жизнь.

Но мне хотелось знать, на что это похоже. Чтобы иметь возможность сделать выбор.

Признано, что интроверсия — это естественная черта характера. Некоторые исследователи пришли к выводу, что интроверсия имеет физиологическую или даже генетическую основу, в то время как другие говорят, что интроверсия наследуется на 40–50 %^{47}. Но эта строка в The Guardian была написана психологом Брайаном Литтлом, который утверждает, что наши личности не ограниченны или не определяются исключительно природой или воспитанием^{48}. Они могут изменяться в результате действий.

В своих исследованиях он выявил ценность наших «личных проектов» — тривиальных (выгуливание собаки), грандиозных (покорение Эвереста) и межличностных (попытка лучше слушать собеседника). В своей книге он пишет: «То, что вы делаете, может изменить вас — и это откровение, которое переворачивает прежние представления о человеческой личности с ног на голову».

Он считает, что у нас есть «свободные черты личности». Они характеризуют поведение или качество, которым мы пользуемся, когда это необходимо (например, интроверт более общителен, когда этого требует работа, или застенчивый человек ведет себя невероятно уверенно в роли подружки невесты на свадьбе лучшей подруги).

Я думаю о том, как была на сцене в Union Chapel, в центре внимания, после всех лет побега от этого. Просматривая видео с моего первого выступления, я понимаю, что контролировала ситуацию и была уверена в себе. Я вошла в помещение, где почти никого не знала, и завела разговор с Полом. Я принимала все эти свободные черты, когда они были мне нужны, чтобы пережить этот год.

Я встречала так много интровертов, которые вели себя как экстраверты, в ходе своего эксперимента. Это удивляло меня, хотя и не должно было. Нам всем приходится выступать с презентациями, разговаривать с незнакомыми людьми и иногда быть общительными, если мы хотим добиться профессионального успеха. Ричард, специалист по харизме, понял это раньше. Так же поступали и многие журналисты, с которыми я встречалась. Как и Бенджи, психиатр, который стал еще и успешным комиком. Он сказал мне, что устал быть заложником своей замкнутости и застенчивости (и в конце концов превратился в пескетарианца, который ел окорок в моей квартире на День благодарения).

Страх быть «обреченной на несчастную жизнь» весь этот год выталкивал меня — из дома, на сцену, в гости, в разговоры с незнакомцами.

Потому что это правда: современное общество благоволит экстравертам. Экстраверты чаще общаются с незнакомыми людьми, более социальны, посещают больше вечеринок и быстрее заводят новые знакомства. Они с большей вероятностью будут оценены и замечены на работе. Конечно, я не думаю, что все мы должны быть экстравертами. Но тенденция к заботе о себе заставляет экстравертов заниматься интровертной деятельностью, чтобы помочь себе расслабиться и поразмышлять — так почему бы нам, интровертам, не сделать то же самое? Когда нам нужно быть шумными, социальными и общительными, мы можем заимствовать их черты. Нам даже не нужно быть укушенными радиоактивным экстравертом, чтобы получить их силу[99].

Естественно, мое чувство родства и сострадания по-прежнему связано с моими собратьями-интровертами. Я люблю вас. Большинство моих новых друзей — интроверты, потому что меня от природы тянет к ним. Тихие, наблюдающие, остроумные и вдумчивые, любящие уходить пораньше. (Просто трудно заставить вас тусоваться со мной.)

Итак, если современное общество симпатизирует экстравертам, то что же делать интроверту? Точнее, что должен делать интроверт, недовольный своей судьбой? Я провела большую часть своей жизни, убеждая себя, что я человек определенного типа и не могу делать то, что делают другие. Потом я целый год занималась всем тем, что приводило меня в ужас. Я знаю много счастливых интровертов, которые не хотят меняться, и уважаю их. Но для меня способность трансформироваться, меняться, примерять на себя свободные черты, быть открытой или скрываться от всех по желанию дает мне невероятное чувство свободы и источник надежды.

Небольшая часть меня думала, что я приму все эти вызовы, пройду через ад и стану социально подкованной и красноречивой — социальной бабочкой. Или спрячусь в канаве. Либо одно, либо другое. Но я все еще та, кем была в начале этого года. Просто знаю больше.

Я делала шаги как вперед, так и назад. Мой страх публичных выступлений, вероятно, никогда не исчезнет, но теперь я знаю, что это не препятствие.

Когда я снова прихожу в Union Chapel, на этот раз послушать выступления The Moth, я сижу неподвижно, слушая историю молодой женщины, впервые встретившей сестру, о которой никогда не знала. Не могу поверить, что когда-то там, на сцене, была я. Я внимательно смотрю и слушаю женщину, которая говорит уверенно, четко. Но вдруг она останавливается. Долгая пауза. Она забыла свою следующую строчку. Она сбилась. Она делает глубокий вдох и медленно, размеренно выдыхает, воздух устремляется в микрофон. Зрители, сидящие на краешках кресел, выдыхают вместе с ней. Она не заикается, не спешит и не убегает со сцены в слезах. Она стоит неподвижно, выжидая. И вспоминает свою историю.

Я думала, что после этого года стану самой настоящей социальной бабочкой. Но я осталась собой — просто теперь больше знаю.

В течение многих лет я думала так: если бы вы выступали на сцене в большом спектакле и замерли бы или сбились, то не смогли бы оправиться. Но затем, в баре, эта женщина ведет себя спокойно. Она даже лучше, чем в порядке. Она вся светится. Она не выглядит смущенной или пристыженной. Случилось самое худшее, и она вне себя от радости. Конечно, она рада. Почему мне потребовалось так много времени, чтобы поверить: даже когда все идет не совсем гладко, мы все еще можем выжить.

Даже когда вы сталкиваетесь с самыми большими страхами и все идет так неудачно, как только может идти, — когда, например, вы заявляете о своей любви к Англии на сцене в Шотландии.

В этом году меня столько раз спрашивали, чувствую ли я себя счастливее, когда веду себя как экстраверт.

Иногда. В лучшие минуты импровизации, окруженная теплыми, дружелюбными лицами, в маленькой аудитории, просто играя, творя и смеясь, я была неописуемо счастлива. Когда я вступала в хороший разговор с незнакомцем, который сама же и инициировала, как с Клодом в поезде Eurostar, у меня возникало восхитительное чувство неожиданного родства. Когда я забрела в первую купальню в Будапеште и поплыла на спине, глядя в небо, не имея дальнейших планов, я почувствовала себя свободной.

Мне нравилось узнавать о людях и устанавливать с ними связи: ужин с рассказчиками The Moth, встреча за пирогом в книжном клубе или даже разговор в больнице с Питом о его китайских бабушке и дедушке, пока он измерял давление у моего отца.

В то же время, провожая последних гостей после ужина в честь Дня благодарения, я ощущала себя очень усталой. Как экстраверты вообще что-то делают? Я действительно не знаю. Как они узнают о том, что с ними случилось, не находясь в одиночестве, чтобы обдумать это, не беспокоясь и не размышляя всю ночь? Как они могут слышать свои собственные мысли с этими новыми разговорами?

Как вы спите по ночам, экстраверты?

Год такой жизни был тяжелым.

Но теперь у меня есть Лили и Вивиан. Я знаю, что мы будем продолжать встречаться и участвовать в комедии вместе. Если я когда-нибудь снова выступлю, они будут рядом со мной, когда я скажу что-то не то на сцене.

Я знаю, что у меня есть Ханна, моя нидерландская соседка и новая подруга, которая живет всего в двух лестничных пролетах от меня.

Я знаю, что, когда речь заходит о публичных выступлениях, я всегда буду чувствовать тревогу и отчаяние, но если я буду практиковаться и репетировать, то у меня все получится.

Страницы: «« « ... 89101112131415 » »»