Блюстители Гришэм Джон

Глава 30

Куинси Миллер думает, я приехал потому, что я его адвокат и часть моей работы заключается в том, чтобы встречаться с клиентом при любой возможности. Это мой четвертый визит к нему. Я ввожу его в курс дела. Разумеется, судья Планк до сих пор никак не дал о себе знать, и Куинси не понимает, почему мы, подав ходатайство, не можем заставить этого динозавра поторопиться. Я рассказываю своему клиенту о выступлении на слушании в суде Зеке Хаффи и передаю ему извинения от Зеке за то, что он помог упрятать Куинси в тюрьму на всю оставшуюся жизнь. На Куинси это не производит никакого впечатления. В течение двух часов мы с ним фактически говорим об одном и том же.

Покинув тюрьму, я направляюсь на юг по одной из местных дорог, которая вскоре, по мере моего приближения к Орландо, превращается в четырехрядное, а затем и шестирядное шоссе. Я поглядываю в зеркало заднего вида. Это уже стало привычкой, она мне самому отвратительна, но я ничего не могу с собой поделать. Знаю, что никого, кто следил бы за мной, позади нет. Если наши враги наблюдают за нами и подслушивают наши разговоры, то не станут использовать такой старый и примитивный метод и посылать за мной «хвост». Они могут поставить на прослушку наши телефоны, взломать компьютеры и сделать бог знает что еще, но не будут тратить время на то, чтобы ездить за моим небольшим «Фордом» по пятам. Я съезжаю с шоссе, затем делаю еще один резкий поворот и торможу на огромной стоянке загородного торгового центра. Припарковав машину между двумя другими автомобилями, вхожу в здание, словно обычный покупатель, и иду пешком примерно полмили, пока не оказываюсь рядом с большим спортивным магазином. Зайдя в него, нахожу стеллаж с мужскими футболками для бега и ровно в 2:15 приближаюсь к нему. С другой стороны стеллажа меня ждет Тайлер Таунсенд. Он в кепке для гольфа с эмблемой какого-то загородного клуба и темных очках в оправе из пластмассы «под черепаху».

— Надеюсь, у вас для этого есть серьезные причины, — тихо произносит Тайлер, предварительно оглядевшись.

— Мы видели нашего врага, — отвечаю я, разглядывая одну из футболок. — И я думаю, что вы должны об этом знать.

— Я слушаю, — говорит он.

Я рассказываю ему о процедуре рассмотрения нашего ходатайства в суде, на которой председательствовал судья Планк, о появлении в зале Нэша Кули и Мики Меркадо и об их неуклюжих попытках не допустить, чтобы кто-нибудь увидел их вместе. Тайлеру эти имена незнакомы.

К нам с улыбкой подходит молодой продавец и спрашивает, не нужна ли нам помощь. Я вежливо отказываюсь и жестом даю понять, что в его услугах мы не нуждаемся.

Потом я сообщаю Тайлеру все, что мы накопали как на Меркадо, так и на Кули, а также кратко рассказываю то, что поведал нам об УБН и картеле Дакуорт.

— Вы ведь подозревали, что Руссо был осведомителем, не так ли? — спрашиваю я.

— Я понимал, что его убили не просто так. Либо жена польстилась на деньги, которые должны были выплатить по страховке в случае смерти Руссо, либо он слишком тесно сошелся с какими-то мутными клиентами. Я всегда считал, что убийство Кита — дело рук банды наркодельцов. Именно так они и поступают с доносчиками. И еще так, как с теми двумя парнишками, про кого я вам рассказывал — там, в Белизе, если это, конечно, был Белиз. Помните фото, Пост? То, на котором я болтаюсь на тросе над поверхностью воды?

— Я постоянно о нем думаю.

— И я тоже. Послушайте, Пост, если они за вами следят, то нам с вами лучше прекратить общаться. Я больше не хочу вас видеть. — Сердито глядя на меня, Таунсенд делает шаг назад. — Никогда, Пост, слышите? Абсолютно никаких контактов.

— Понял, — киваю я.

Подойдя к двери, он озирается, словно опасается увидеть пару бандитов с огромными пистолетами в руках. Затем уходит, стараясь напустить на себя беззаботный вид. Не в силах справиться с собой, Таунсенд ускоряет и ускоряет шаг и вскоре исчезает. Глядя ему вслед, я понимаю, насколько сильно он напуган прошлым.

Вопрос, однако, заключается в следующем: насколько серьезно мы должны бояться настоящего?

Ответ я получаю через несколько часов.

Мы отбираем дела очень тщательно, а затем, приняв соответствующее решение, расследуем все обстоятельства и упорно отстаиваем свою позицию. Цель состоит в том, чтобы выяснять истину и освобождать из тюрьмы наших клиентов. За последние двенадцать лет это удалось нам девять раз. Однако мне никогда не приходило в голову, что наши усилия, направленные на то, чтобы вытащить клиента из-за решетки, могут привести к тому, что его убьют.

Это было нападение других заключенных, и все свидетельствовало о том, что его тщательно спланировали, а значит, раздобыть какие-либо факты, проливающие свет на это преступление, будет трудно. При подобных обстоятельствах свидетельские показания бывают крайне ненадежны — если вообще удается найти свидетелей. Допрос охранников, как правило, тоже ничего не дает — они почти всегда утверждают, будто ничего не видели. У тюремной администрации есть масса возможностей замять дело и навязать следствию свою, максимально выгодную для нее версию.

Вскоре после того, как в то утро я попрощался с Куинси Миллером, двое заключенных напали на него, когда он шел по коридору между мастерской и тренажерным залом. Его несколько раз пырнули заточкой, жестоко избили, используя тупые твердые предметы, и бросили, решив, что он мертв. Вскоре Миллера обнаружил лежащим в луже крови охранник, проходивший мимо. Он позвал на помощь. Куинси погрузили в машину «Скорой помощи» и отправили в ближайшую клинику, а оттуда спешно перевели в благотворительную больницу в Орландо. Обследование показало, что у него проломлен череп. Медики также обнаружили ушиб мозга, сломанную челюсть, раздробленное плечо, перелом ключицы, несколько выбитых зубов и целый ряд других повреждений, а к тому же три глубокие колотые раны. Куинси перелили шесть пинт крови и подсоединили его к аппарату жизнеобеспечения. Когда из тюрьмы наконец позвонили в наш офис в Саванне, представитель администрации сообщил Вики, что Куинси Миллер находится в критическом состоянии и, скорее всего, не выживет.

Вики связалась со мной, когда по окружной дороге я объезжал Джексонвилл, и рассказала о случившемся. Я мгновенно отбросил все мысли, которые мелькали у меня в голове, и, развернувшись, помчался обратно в тюрьму. У Куинси не было семьи в обычном понимании этого слова. Поэтому в тот момент ему больше всего был нужен его адвокат.

Половину своей юридической карьеры я провел в тюрьмах или же околачиваясь поблизости от них. Поэтому привык к жестоким тюремным нравам, но это не сделало меня бесчувственным — слишком уж изобретательны люди, посаженные за решетку, в придумывании все новых способов нанесения физического ущерба друг другу.

Но мне никогда даже в голову не приходило, что кто-то может попытаться развалить дело об освобождении невинно осужденного, убрав руками других заключенных кандидата на отмену приговора и реабилитацию. Блестящий ход!

Если Куинси умрет, нам придется закрыть его дело и заняться другими. Нельзя сказать, что такой вариант действий характерен для политики фонда «Блюститель» — просто прежде мы не сталкивались с подобной ситуацией. Но, если учесть, что количество дел, которые в перспективе могут быть взяты нами в работу, постоянно увеличивается, мы не можем позволить себе попытки оправдать и реабилитировать кого-то из наших клиентов посмертно. Я уверен, что наши враги понимают это, кем бы они ни были. В своих длинных монологах, которые я мысленно произношу, сидя за рулем, я, пожалуй, могу обобщенно именовать этих людей «картелем» или «бандой из Салтильо». Но слово «они» для этого подходит больше.

Итак, они отслеживают наши юридические действия. Вероятно, ходят или ездят за нами, слушают наши разговоры с помощью специальной аппаратуры и залезают в компьютеры. И, конечно, им известно о нашей недавней победе в штате Алабама. Они знают, что в своей деятельности мы добились определенных результатов, умеем постоять за себя в суде, что мы дотошны и настырны. Еще им известно, что Куинси Миллер не убивал Кита Руссо, и они не хотят, чтобы мы докопались до правды. В то же время им ни к чему вступать с нами в открытое противостояние, предпринимать попытки запугать нас, во всяком случае сейчас, поскольку это может послужить доказательством самого факта их существования. Если данный факт станет очевидным, им, наверное, придется совершить еще одно преступление, а этого им хотелось бы избежать. Подозрительный пожар, взрыв бомбы или чья-то смерть от пули могут спутать им карты и навести на их след.

Самый легкий путь остановить наше расследование — просто убрать Куинси Миллера. Для этого нужно лишь заказать нападение на него в тюрьме, где у них имеются приятели или связи с парнями, готовыми все сделать за небольшие деньги или в обмен на какие-то услуги и послабления. В конце концов, убийства в тюрьмах происходят постоянно.

Я редко изучаю записи в тюремном журнале, касающиеся поведения своих подопечных. Поскольку они ни в чем не виноваты, они обычно стараются вести себя примерно, избегают употребления наркотиков и участия в бандах, возникающих среди заключенных. Посещают образовательные курсы, которые доступны им в тюрьме, усердно работают, много читают и помогают другим заключенным. Куинси Миллер окончил среднюю школу в Сибруке в 1978 году, но не мог позволить себе учебу в колледже. Администрация сотни раз поощряла его за хорошее поведение. За ним не числится серьезных нарушений дисциплины. Он помогает заключенным, недавно оказавшимся в тюрьме, не позволить втянуть себя в тюремные разборки. Я просто не представляю, что у Куинси могли быть враги. Он качал мышцы в тренажерном зале, занимался карате и умеет постоять за себя. Вряд ли кто-нибудь сумел бы справиться с ним в одиночку, даже если бы его противник был молодым и сильным мужчиной. Я готов побиться об заклад, что Куинси не сразу уступил свирепому напору нападавших и успел дать сдачи прежде, чем они одержали верх.

Стоя в пробках на улицах Орландо, я в четвертый раз звоню в тюрьму и требую соединить меня с начальником. Разумеется, он мне не отвечает, но я хочу, чтобы начальник знал — я скоро приеду. По дороге я делаю еще примерно дюжину звонков. Вики пытается добыть какую-то информацию в больнице, но ее, увы, мало. Она сообщает мне все, что ей удалось выяснить. Потом я набираю номер Фрэнки и говорю, чтобы он ехал на юг. Вскоре я связываюсь с братом Куинси, Марвисом, — он работает на стройке в Майами и не может отпроситься. Марвис — единственный из родственников, кому не наплевать на Куинси. Он регулярно навещал его в течение всех двадцати трех лет. Марвис потрясен услышанным и хочет знать, кто сотворил такое с Куинси. Ответить ему я не могу.

Мой воротничок священнослужителя обычно хорошо «работает» в лечебных учреждениях, поэтому я надеваю его на больничной стоянке. Отделение реанимации находится на втором этаже. Я проскальзываю туда мимо медсестры, которая слишком занята и не может за всем уследить. На стульях около двери в палату с прозрачными стенами сидят два огромных молодых человека — один белый, другой чернокожий. Это тюремные охранники. Они одеты в безвкусную черно-оранжевую униформу, я видел такую на других сотрудниках Коррекционного института Гарвина. Им скучно, и они явно чувствуют себя не в своей тарелке. Решив быть вежливым, я представляюсь им как адвокат Куинси Миллера.

Как я и ожидал, охранники практически ничего не знают. На месте преступления они не были, жертву увидели только уже в машине «Скорой помощи» после того, как получили приказ поехать с раненым заключенным в больницу и проследить за тем, чтобы он не сбежал.

Куинси Миллер, вне всякого сомнения, сбежать просто не в состоянии. Он привязан к высокой больничной койке в центре палаты. Все его тело опутано трубками, а вокруг громоздятся мониторы и прочее медицинское оборудование. Аппарат искусственной вентиляции легких жужжит, нагнетая кислород в трубку, которую Куинси вставили в горло после трахеотомии. Именно благодаря этой трубке и аппарату ИВЛ Куинси может дышать и остается в живых. Его лицо покрыто толстым слоем бинта, сквозь который тоже продеты какие-то трубки.

Белый охранник сообщает мне, что за последние два часа у Куинси трижды происходила остановка сердца. Все три раза, по словам секьюрити, в палату отовсюду сбегались врачи. Чернокожий охранник подтверждает слова своего коллеги и заявляет, что, по его мнению, пациент все равно умрет, это лишь вопрос времени.

Наш разговор быстро прекращается. Молодые люди не понимают, должны ли они спать в палате на полу или же им следует найти комнату где-нибудь в близлежащем мотеле. А может, начальство ждет, что они вернутся в тюрьму? Но офис администрации уже закрыт, и найти своего босса они не могут. Я в ответ резонно замечаю, что заключенный, вообще-то, никуда из больницы не денется.

Мимо проходит врач и обращает внимание на мой воротничок. Мы с ним тихо беседуем, отойдя в сторону. Я пытаюсь максимально кратко объяснить, что семьи у пациента нет, почти двадцать три года он просидел в тюрьме за преступление, которое совершил кто-то другой, и я, будучи его адвокатом, в каком-то смысле за него отвечаю. Врач явно торопится, ему все это неинтересно. Он сообщает, что пациент получил множественные травмы и самой серьезной из них является черепно-мозговая. По словам врача, пациента, используя пентобарбитал, ввели в искусственную кому, чтобы снизить давление на мозг. Если он останется в живых, ему предстоит перенести много хирургических операций. Необходимо ликвидировать последствия переломов плеча, ключицы, верхней челюсти с левой стороны и, вероятно, носа. Одна из колотых ран оказалась глубокой — заточка проткнула легкое. У пациента, возможно, травмирован правый глаз. Насколько серьезными окажутся повреждения мозга, пока сказать невозможно, но они, видимо, будут «существенными, если пациент выживет».

У меня как у дилетанта возникает ощущение, что доктор перечисляет лишь некоторые из длинного списка травм, полученных Куинси, полагая, что ни к чему называть их все, раз больной все равно умрет.

Я все же спрашиваю, каковы шансы Куинси на благополучный исход. Врач пожимает плечами и отвечает так, словно он профессиональный картежник, сидящий за игровым столом в Лас-Вегасе:

— Один к ста.

После наступления темноты терпение двух молодых охранников в тюремной униформе иссякает. Они устали от безделья, от ощущения, что они всем мешают, от того, что при виде их медсестры хмурятся. Им надоело охранять заключенного, который при всем желании не смог бы совершить побег. К тому же они проголодались, и, судя по их обширным талиям, пропускать обед или ужин не привыкли, так что для них это дело серьезное. Я убеждаю их в том, что проведу всю ночь в комнате для посетителей, которая находится в коридоре неподалеку, и, если с Куинси что-нибудь случится, позвоню им на сотовые. Затем прощаюсь с ними, пообещав, что заключенный будет всю ночь надежно заперт в здании больницы.

В палатах отделения реанимации есть только койки для больных, а стульев нет. Появление здесь посетителей не приветствуется. Зайти ненадолго, чтобы посмотреть на больного или перемолвиться словечком с близким человеком, если он в состоянии говорить, — это еще допускается. Однако медсестры весьма агрессивно добиваются того, чтобы лишние люди в палатах не находились и, вообще, там было как можно темнее и тише.

Я устраиваюсь в комнате отдыха за углом и пытаюсь заставить себя читать. На ужин довольствуюсь какой-то едой из вендингового автомата. На мой взгляд, многие совершенно напрасно недооценивают ее. Затем я немного дремлю, после чего, включив компьютер, разбираю целый водопад электронных писем, а потом еще немного читаю. В полночь я на цыпочках пробираюсь обратно в палату Куинси. Его ЭКГ вызывает у врачей тревогу, и вокруг койки собралась целая группа медиков.

Неужели это конец? В каком-то смысле я надеюсь на это. Я не желаю Куинси смерти, но и не хочу, чтобы он просто существовал как овощ. Отгоняя эти мысли, я мысленно молюсь за него и за врачей, которые пытаются спасти его. Выйдя из палаты, я отхожу в угол коридора и сквозь стеклянную стену наблюдаю за тем, как медики предпринимают поистине героические усилия, чтобы сохранить жизнь человеку, для убийства которого штат Флорида сделал все возможное. Невинного человека, у кого извращенная система уголовного преследования украла свободу.

Борясь с переполняющими меня эмоциями, я задаю себе вопрос: можно ли сказать, что фонд «Блюститель» в ответе за то, что случилось с Куинси? Оказался бы он здесь, на больничной койке в отделении реанимации, если бы мы не взяли в работу его дело? Нет. Мечта Куинси о свободе и наше желание помочь ему выйти из тюрьмы превратили его в мишень.

Я закрываю лицо ладонями и не могу сдержать рыданий.

Глава 31

В комнате отдыха для посетителей реанимационного отделения стоят два дивана, но ни один из них не годится для того, чтобы на нем спал взрослый человек. На первом, в противоположном от меня углу помещения, устроилась женщина, чей сын-подросток попал в аварию на мотоцикле и получил тяжелые травмы. Я уже дважды молился за него вместе с ней. На другом диване расположился я. Борясь с жесткой подушкой, я урывками дремлю до трех часов ночи, а затем мне неожиданно приходит в голову то, что, казалось бы, должно было стать для меня очевидным гораздо раньше, с самого начала. Приняв сидячее положение, я обвожу взглядом тускло освещенное помещение и вслух говорю сам себе:

— Надо же быть таким болваном. Почему ты только сейчас об этом подумал?

Если считать, что нападение на Куинси Миллера было заказано кем-то, кто пребывает за пределами тюрьмы, то разве сейчас мой подзащитный не находится в еще большей опасности, чем на ее территории? Кто угодно может войти в больницу, подняться в лифте на второй этаж, прошмыгнуть мимо вечно занятых медсестер отделения реанимации, в крайнем случае «угостив» их какой-нибудь более или менее правдоподобной историей, и получить немедленный доступ в палату Куинси.

Немного успокоившись, я прихожу к выводу, что, пожалуй, у меня приступ паранойи. Убийц поблизости, скорее всего, нет, потому что «они» уверены, что уже должным образом «позаботились» о Куинси. И так оно, собственно, и есть.

Заснуть, однако, я больше не могу. Примерно в 5.30 в комнате отдыха для посетителей появляются врач и медсестра, подходят к матери попавшего в аварию подростка и обнимают ее. Сын умер двадцать минут назад. Будучи ближайшим к месту происходящего священником, я оказываюсь вовлеченным в эту драму. Вскоре врач и медсестра уходят, а я остаюсь с несчастной женщиной и, держа ее за руку, обзваниваю родственников погибшего юноши.

Куинси все еще цепляется за жизнь. Утренний обход начинается в больнице рано, и я получаю возможность поговорить с другим врачом. По его словам, в состоянии Куинси не произошло никаких изменений, и надежды на то, что он выживет, тоже по-прежнему мало. Я объясняю доктору, что моему клиенту может грозить опасность. Нападение на него было организовано людьми, которые явно хотят убить его. То, что с ним случилось, не было обычной дракой между заключенными, и сотрудники больницы должны об этом знать. Я прошу врача предупредить персонал и тех, кто отвечает за безопасность. Похоже, врач понимает меня, но ничего не обещает.

В 7.00 я звоню Сьюзен Эшли, руководителю проекта «Невиновные» в центральной части штата Флорида, и рассказываю ей о том, что произошло с Куинси Миллером. Мы устраиваем получасовой мозговой штурм и приходим к выводу, что о случившемся нужно сообщить в ФБР. Сьюзен знает, кому нужно для этого позвонить. Мы обсуждаем возможность подачи иска в федеральный суд против штата Флорида и его Департамента исполнения наказаний. Мы намерены добиваться немедленного вынесения судебного постановления, предписывающего начальнику Коррекционного института Гарвина провести расследование в связи с нападением на Куинси Миллера и открыть доступ ко всей информации, касающейся этого происшествия. Я звоню Мэйзи, и мы беседуем о том же. Как обычно, она проявляет большую осторожность, обсуждая возможность подачи иска в федеральный суд, но я знаю, что, если уж доходит до дела, Мэйзи всегда действует в этом вопросе весьма решительно. Час спустя мы втроем, Мэйзи, Сьюзен Эшли и я, проводим телефонную конференцию и решаем в течение нескольких часов ничего не предпринимать — вся наша стратегия может мгновенно измениться, если Куинси умрет.

Стоя в коридоре, я беседую по сотовому телефону, когда меня видит врач и направляется ко мне. Я завершаю разговор и спрашиваю, что происходит. Он с мрачным видом объясняет:

— Электроэнцефалограмма показывает неуклонное снижение мозговой активности. Частота сердечных сокращений у больного на очень низком уровне — всего двадцать ударов в минуту. Похоже, конец близок, и нам нужен кто-то, с кем мы можем серьезно поговорить.

— Об отключении аппаратуры?

— Это, вообще-то, не медицинский термин, но пусть будет так. Вы сказали, что у него нет семьи.

— У него есть брат, он пытается добраться сюда. Думаю, решение должен принимать он.

— Мистер Миллер находится под опекой государства, верно?

— Он заключенный одной из тюрем штата, по крайней мере был на протяжении последних двадцати с лишним лет. Пожалуйста, не говорите мне, что в данном случае решение за начальником тюрьмы.

— В отсутствие кого-либо из родственников — да, именно так.

— Черт! Если в подобных делах последнее слово остается за сотрудниками тюрьмы, значит, ни один заключенный не находится в безопасности. Давайте все же подождем брата мистера Миллера, ладно? Я надеюсь, что он приедет к полудню.

— Хорошо. Возможно, вам следует подумать о соборовании.

— Я священник методистской церкви, а не католической. У нас нет такого обряда, как соборование.

— Что ж, тогда делайте то, что у вас принято делать незадолго до смерти.

— Спасибо.

Когда врач уходит, я замечаю, как из лифта появляются двое вчерашних тюремных охранников. Я приветствую их как старых друзей. Они явились в больницу, чтобы еще провести один день, сидя на стульях и ничего не делая. Вчера я решил, что их присутствие совершенно бесполезно, но теперь рад их видеть. Чем больше людей в униформе будет находиться в отделении реанимации, тем лучше.

Я предлагаю тюремным надзирателям угостить их завтраком в подвальном кафе, и они соглашаются. Подозреваю, что ни тот, ни другой никогда в жизни не отказывались от еды, тем более дармовой. Поедая сосиски и вафли, они посмеиваются по поводу возникших у них проблем. Сегодня рано утром начальник тюрьмы вызвал их к себе и устроил нагоняй. Он был зол на них из-за того, что они оставили заключенного без всякого присмотра, не получив на то соответствующего указания. Теперь им обоим установили тридцатидневный испытательный срок, да еще и объявили выговор с занесением в личное дело.

Никаких разговоров по поводу нападения на Куинси Миллера они не слышали и не услышат, поскольку будут находиться в больнице и сидеть на стульях рядом с палатой. Однако мне удается выяснить у них, что место, где на Куинси напали, — одна из немногих зон на территории тюрьмы, где нет камер наблюдения. Там и раньше случалось подобное. Чернокожий охранник, Мосби, говорит, что он что-то слышал про Куинси много лет назад, еще до того, как его перевели в то подразделение, в каком он служит сейчас. Белый надзиратель, Крэбтри, о Куинси ничего не слышал, но, в конце концов, в Коррекционном институте Гарвина почти две тысячи заключенных.

Хотя им известно мало, оба охранника, похоже, ощущают приятное возбуждение от того, что, пусть косвенно, причастны к такому неординарному событию, как нападение на одного из обитателей тюрьмы. Я доверительно сообщаю им, что, по моему мнению, нападение было заказано кем-то, кто находится на свободе, и потому сейчас Куинси — легкая мишень, а значит, его нужно охранять и защищать.

Когда мы возвращаемся в реанимационное отделение, по коридору уже вышагивают двое больничных охранников, тоже в униформе, и так хмурятся, глядя на любого, кто проходит мимо дверей палаты Куинси, словно там лежит сам президент. Таким образом, теперь на вахте четверо молодых и крупных, к тому же вооруженных, мужчин. И хотя ни один из них не смог бы добежать до «первой базы»[2], ни разу не упав при этом, их присутствие меня успокаивает. Я опять разговариваю с доктором, который сообщает, что состояние больного остается прежним, а затем уезжаю из больницы раньше, чем кто-либо успевает снова спросить меня, следует ли отключить Куинси Миллера от аппарата жизнеобеспечения и кто может решить этот вопрос.

Я нахожу дешевый мотель и, сняв номер, принимаю душ, чищу зубы и частично переодеваюсь. Затем на большой скорости еду в Коррекционный институт Гарвина. Сьюзен Эшли уже давно и безуспешно пытается дозвониться до секретаря начальника тюрьмы. Мой план заключается в том, чтобы ворваться в кабинет руководителя администрации исправительного заведения и потребовать ответа на все мои вопросы. Однако план не срабатывает, он буксует уже на контрольно-пропускном пункте. Меня просто не пускают на территорию тюрьмы. В течение часа я разгуливаю неподалеку от входа, угрожая плачевными последствиями такого произвола всем, кто может меня слышать, но это бесполезно. Есть много причин, по которым проникнуть в тюрьму, не получив разрешения местного начальства, крайне сложно или же просто невозможно.

Вернувшись в больницу, я разговариваю с медсестрой, с которой ранее слегка пофлиртовал. Она сообщает, что жизненные показатели Куинси Миллера немного улучшились. Его брат, Марвис, не может отлучиться с работы в Майами. Никто из представителей тюремной администрации не отвечает ни на мои звонки, ни на звонки других сотрудников нашего фонда и не перезванивает.

Перед тем как отправиться на ланч, я подбрасываю монетку, чтобы решить, кто из охранников пойдет со мной. Выигрывает Мосби. Крэбтри, остающийся охранять Куинси, просит принести ему порцию ветчины с поджаренным ржаным хлебом. В кафе мы с Мосби нагружаем наши подносы тарелками с остатками вчерашней лазаньи и консервированными овощами. Посетителей много, поэтому нам приходится сесть за самый ближний к стене столик, край которого врезается Мосби в живот. Ему всего тридцать лет, но у него уже избыточный вес. Меня так и подмывает спросить его, до каких габаритов он собирается разъесться через десять лет? Или через двадцать? Неужели не понимает, что если будет столько есть и так быстро толстеть, то к сорока годам станет диабетиком? Но я, как всегда, держу подобные замечания при себе.

Мосби заинтриговала деятельность нашего фонда. Он не сводит глаз с моего воротничка. Я рассказываю ему в слегка приукрашенном виде истории о том, как мы освобождали из тюрем наших клиентов. Потом плавно перехожу на Куинси Миллера и доходчиво объясняю, что он невиновен. Мосби, похоже, верит мне, хотя по большому счету ему безразлично то, о чем я говорю. Он просто молодой человек из пригорода, работает за двенадцать долларов в час, потому что без работы, пусть даже такой, ему не обойтись. Работу свою Мосби ненавидит. Ему омерзительно все — и то, что приходится большую часть дня, а зачастую и ночи, находиться в пространстве, обнесенном решетками и колючей проволокой; и то, что, надзирая за преступниками, постоянно думающими о том, как устроить побег, он подвергается опасности. Мосби противны царящий в тюрьме бюрократизм и необходимость следовать бесконечным правилам и инструкциям; он ненавидит насилие, начальника тюрьмы, постоянный стресс и психологическое давление, которым часто подвергается. И за все это — двенадцать долларов в час. Жена Мосби зарабатывает уборкой офисов, а ее мать, теща охранника, сидит с тремя внуками.

Вики нашла три газетные статьи о коррупции среди охранников Коррекционного центра Гарвина. Два года назад восемь из них были уволены за продажу заключенным наркотиков, водки, порнографии и особенно любимого уголовниками товара — мобильных телефонов. У одного заключенного нашли четыре сотовых — он продавал их другим обитателям тюремных камер. Заключенный признался, что гаджеты украл для него в каком-то магазине двоюродный брат и подкупил охранника, а тот за взятку пронес телефоны на территорию тюрьмы. В статье была приведена цитата одного из уволенных надзирателей, который заявил: «Мы не можем жить на зарплату в двенадцать долларов в час, поэтому нам приходится как-то крутиться».

За десертом — чернокожий охранник взял себе кусок шоколадного торта, а я ограничился кофе, — я говорю:

— Послушайте, Мосби, мне доводилось бывать внутри сотни тюрем, и я кое-что знаю о том, как там все устроено. Не сомневаюсь, что кто-нибудь наверняка видел, как на Куинси Миллера напали. Так ведь?

Он кивает и отвечает:

— Более чем вероятно.

— Чтобы совершить нечто серьезное, например изнасилование или порезать кого-нибудь, надо договориться с кем-то из охранников, который в нужный момент отвернется. Так?

Мосби улыбается и снова кивает. Я продолжаю наращивать давление:

— В прошлом году в Коррекционном институте Гарвина произошло два убийства. Они были совершены не в вашу смену?

— Нет.

— Одного — да. А второму кто-то перерезал горло, когда он спал. Кто это сделал, так и не узнали, и теперь, очевидно, уже не узнают.

— Послушайте, Мосби, мне важно выяснить, кто именно напал на Куинси. Вы и я, мы оба, черт побери, прекрасно знаем, что в этом деле так или иначе был замешан, хотя и косвенно, какой-нибудь охранник, а может, даже два. Кто-то стоял на стреме во время нападения — готов побиться об заклад. Так ведь?

— Не исключено. — Он откусывает кусок торта и отводит взгляд в сторону. Затем, прожевав и проглотив, добавляет: — В тюрьме все можно купить, Пост. Сами знаете.

— Мне нужны имена, Мосби. Имена тех, кто избил и порезал Куинси Миллера. Сколько это будет стоить?

Охранник наклоняется над столом и пытается поудобнее пристроить свой живот.

— Имен я не знаю, клянусь. Но могу попробовать выяснить их, и мне придется за это заплатить одному парню. А ему, вероятно, придется отстегнуть еще одному. Понимаете, о чем я? Да и мне самому лишние деньги не помешают.

— Разумеется. Но я бы хотел вам напомнить, что работаю в некоммерческой организации и с деньгами у нас туго.

— Пять тысяч долларов найдете?

Я хмурюсь, будто Мосби потребовал у меня миллион, но пять тысяч — правильная, разумная цифра. Среди тех, кто может обладать нужной мне информацией, наверняка есть заключенные, которые все оценивают сугубо утилитарно, исходя из возможности улучшить свое питание, получить наркотики или новый цветной телевизор, разжиться презервативами или более мягкой туалетной бумагой. Найдутся и охранники, кому пригодится тысяча долларов, чтобы отремонтировать машину.

— Постараюсь, — отвечаю я. — Но надо все провернуть быстро.

— А что вы будете делать, если узнаете имена? — интересуется Мосби, запихивая в рот последний кусок торта.

— А вам-то что? Думаю, на Куинси напали какие-то типы, имеющие пожизненные сроки, им просто накинут еще по несколько лет.

— Вероятно, — мычит с набитым ртом Мосби.

— Так мы договорились? Вы начинаете копать, а я тем временем поищу деньги.

— Ладно.

— И давайте не будем болтать про это, Мосби. Не хочу, чтобы Крэбтри что-нибудь разнюхал. И потом, он ведь потребует поделиться с ним?

— Естественно. К тому же я не очень-то ему доверяю.

Мы возвращаемся в отделение реанимации и отдаем Крэбтри его сэндвич с ветчиной. Он сидит рядом со словоохотливым сотрудником городской полиции Орландо, который рассказывает нам, что ему приказали подежурить в больнице несколько дней. Вокруг полно людей в форме, и мое беспокойство по поводу безопасности Куинси постепенно исчезает.

Глава 32

После нападения на Куинси прошло двадцать восемь часов. После пяти или шести остановок сердца мониторы стали показывать, что его состояние начало понемногу стабилизироваться. Хотя он сам, разумеется, об этом не знает, его мозговая активность немного увеличилась, улучшилась и сердечная деятельность. Тем не менее у врачей это оптимизма не вызывает.

Я тяжело переношу пребывание в больнице, мне нужно сменить обстановку, но я не могу позволить себе оставить пациента без присмотра и куда-нибудь уйти. Поэтому я сижу все на том же диване в комнате отдыха для посетителей, говорю по телефону, копаюсь в Интернете, в общем, делаю все, чтобы убить время. Мы с Мэйзи решаем выждать еще день, прежде чем входить в контакт с ФБР. С подачей иска в федеральный суд тоже можно не торопиться, да и, вообще, у нас на сей счет возникли сомнения. И мы так и не сумели поговорить ни с начальником тюрьмы, ни с кем-либо из тюремной администрации.

Мосби и Крэбтри получили указание покинуть больницу в пять часов вечера. Их заменяет седовласый ветеран Холлоуэй, который настроен по отношению ко мне не слишком дружелюбно. Похоже, он возмущен тем, что ему поручили просто сидеть в коридоре и наблюдать за происходящим, и он постоянно молчит. Что ж, ничего не поделаешь. По крайней мере, у входа в палату дежурит вооруженный охранник. Что же до меня, то я и так устал от разговоров.

Марвис Миллер появляется ближе к вечеру. Я веду его в палату, чтобы он мог увидеть брата. Заметно, что он нервничает и переживает. Я на цыпочках отхожу в сторону. Марвис, стоя около кровати, явно боится ненароком задеть какую-нибудь трубку. Взгляд его прикован к толстому слою бинта, закрывающему лицо Куинси. Приходит медсестра, ей нужно получить от Марвиса какие-то сведения, и я снова возвращаюсь в комнату отдыха для посетителей. Убивать время.

Потом я обедаю с Марвисом — мне уже третий раз за день приходится есть в больничном кафе. Марвис на шесть лет моложе Куинси. С детства он боготворил старшего брата. Еще у них есть две сестры, но с ними братья не разговаривают. Семья распалась после того, как Куинси осудили. Сестры поверили в его виновность — ведь так решили присяжные — и разорвали с ним всякие отношения. Это очень расстроило Марвиса, который всегда считал, что старшего брата подставили, и был убежден в том, что после случившегося Куинси нуждается в поддержке семьи больше, чем когда-либо раньше.

Ни Марвису, ни мне кусок не лезет в горло. Кое-как поев, мы решаем посидеть за столиком и попить кофе, очень уж нам не хочется возвращаться в мрачную и напряженную атмосферу, царящую в комнате отдыха для посетителей. Я рассказываю о своей тревоге по поводу безопасности Куинси и излагаю Марвису версию, согласно которой нападение было заказано кем-то, кто так или иначе имел отношение к его осуждению и боится нашего расследования. Я также весьма неуклюже прошу у Марвиса прощения за то, что случилось с его братом, но он и слушать меня не хочет. Марвис настойчиво повторяет несколько раз, что благодарен нам за наши усилия, направленные на то, чтобы освободить Куинси. Он всегда мечтал о том, как однажды старший брат выйдет из тюрьмы, его полностью оправдают и признают невиновным. Марвис во многом похож на Куинси. Он такой же добродушный и веселый, располагающий к себе, вызывающий доверие — честный человек, пытающийся выжить в непростых условиях. Его возмущает несовершенство системы, укравшей у него старшего брата, но в то же время он искренне надеется, что когда-нибудь справедливость восторжествует.

Вскоре мы нехотя поднимаемся наверх, и я уступаю Марвису мой диван в комнате для посетителей. Сам я еду в мотель, принимаю душ и ложусь спать.

Мосби встречается с Фрэнки Татумом. Это происходит в дешевом притоне с сомнительной репутацией на окраине Дельтоны, вдалеке от тех мест, где Мосби обычно бывает. По его словам, в молодости он частенько посещал это заведение, но теперь его там никто не узнает. Как всегда, Фрэнки заранее проверяет, подходит ли выбранное место для встречи. Контакт происходит в четверг около полуночи. В заведении тихо, посетителей почти нет. Перед тем как начать разговор, Фрэнки и Мосби, чтобы немного расслабиться, выпивают по паре бутылок пива.

Фрэнки умеет втираться в доверие к своим чернокожим братьям после пары пива, и вскоре Мосби приходит к выводу, что с ним можно иметь дело.

— Мне нужно шесть тысяч наличными, — говорит Мосби.

Они с Фрэнки Татумом сидят в конце зала, рядом со столом для пула, на котором никто не играет. Двое парней, расположившихся у стойки бара, находятся слишком далеко от них и наверняка не могут слышать ни слова.

— Что ж, мы готовы заплатить, — отвечает Фрэнки. — Что мы получим за эти деньги?

— У меня есть листок бумаги с тремя фамилиями. Первые две принадлежат заключенным, осужденным за убийство. Они тянут серьезные сроки, и до того момента, когда их могут освободить условно-досрочно, им еще сидеть и сидеть, если это вообще им светит. Нападение на Куинси — их рук дело. Третий — охранник, в момент нападения он находился рядом, но при этом ничего не видел. Скорее всего, стоял на стреме. Видеозаписи нет, место выбрали такое, которое не просматривается камерами. Не знаю, почему Куинси там оказался — большинство заключенных знают, что там лучше не появляться. Два месяца назад одного парня там изнасиловали. Может, Куинси решил, что он крутой, и потерял осторожность. Спросите у него сами, если у вас будет такая возможность.

— Что вы знаете об этих двух парнях, исполнителях?

— Оба белые. Серьезные ребята, состоят в крутой банде. Ее участники называют себя «Арийскими священнослужителями». Типа, фамилия которого значится первой в списке, я видел каждый день, когда работал в том блоке, где его содержат. Он из округа Дэйд. Человек-проблема, по-иному не скажешь. Второй мне неизвестен. В нашей тюрьме две тысячи заключенных, и, к счастью, я знаю не всех.

— Есть ли шанс, что нападение было связано с враждой между тюремными группировками?

— Сомневаюсь. Банды постоянно на ножах друг с другом, но Куинси всегда старался держаться от них в стороне, по крайней мере насколько мне известно.

Фрэнки отпивает глоток пива из бутылки, вынимает из кармана куртки белый конверт и кладет его на стол:

— Здесь пять тысяч.

— Я сказал — шесть, — напоминает Мосби, не притрагиваясь к конверту.

Из другого кармана Фрэнки достает туго свернутый рулончик из банкнот. Держа его под столом, он быстро отсчитывает десять стодолларовых купюр и протягивает их собеседнику:

— Вот вам шесть.

Мосби, взяв в одну руку банкноты и конверт, другой передает Фрэнки сложенный листок бумаги. Развернув его, Фрэнки смотрит на написанные на нем три фамилии.

— Еще кое-что, — добавляет Мосби. — Справиться с Куинси было не так просто. Он нанес нападавшим несколько ударов, пока еще мог это сделать. Первому в списке Куинси сломал нос. Сегодня утром ему оказывали помощь в медпункте. Он объяснил, что подрался. Подобное случается постоянно, так что вопросов это ни у кого не вызвало. Его физиономия будет не в порядке несколько дней, так что на вашем месте я бы действовал быстро. Все-таки это может служить каким-то подтверждением.

— Спасибо. Что-нибудь еще?

— В больнице я больше не появлюсь. Туда отправляют разных охранников, потому что у нас постоянно не хватает людей, приходится тасовать смены. Передайте мистеру Посту, что мне понравилось иметь с ним дело.

— Хорошо. Мы тоже довольны сотрудничеством с вами.

Я даю Мэйзи первую фамилию из списка, Вики — вторую, а сам пытаюсь раскопать все, что возможно, по трем. Через пятнадцать минут после того, как Фрэнки попрощался с Мосби, наши компьютеры, работая на полную мощность, напряженно фильтруют информацию, добытую в Интернете.

Роберт Эрл Лейн осужден за убийство первой степени. Семнадцать лет назад он расправился со своей подружкой в округе Дэйд. Еще до этого отсидел три года за нападение на офицера полиции. Джо Драммик убил свою бабушку за 60 долларов наличными, деньги были ему нужны, чтобы купить дозу крэка. На суде в 1998 году он признал себя виновным и избежал смертного приговора. Оба преступника отбывают сроки в Коррекционном институте Гарвина уже десять лет. Поскольку их тюремные досье считаются конфиденциальной информацией, мы не можем раздобыть о них более или менее подробные сведения. Вообще-то Мэйзи при необходимости сумеет взломать практически любую защиту, но мы решаем, что будет лучше, если мы избежим нарушения закона. «Арийские священнослужители» также предпочитают не распространяться о тех, кто является членами банды, так что выяснить, можно ли считать Роберта Эрла Лейна и Джо Драммика активными участниками группировки, также не представляется возможным.

Охранник, чья фамилия в списке стоит третьей, — некто Адам Стоун, белый мужчина тридцати четырех лет. Живет в крохотном захолустном городишке в получасе езды от тюремного комплекса. В 2.15 ночи Фрэнки находит дом Стоуна и пробивает номера его машины и грузовика-пикапа. В 3 часа ночи сотрудники фонда «Блюститель» проводят телефонную конференцию и обмениваются информацией, какую удалось собрать. Мы вырабатываем план, который должен позволить нам копнуть глубже и побольше разузнать про Лейна и Драммика и про деятельность «Арийских священнослужителей» во Флориде.

Наша версия, как я уже упоминал, заключается в том, что нападение на Куинси Миллера было заказано и оплачено кем-то со стороны. Лейн и Драммик не имели к убийству Руссо никакого отношения. Они — просто пара заключенных, отбывающих большие сроки и выполнивших некое поручение за скромную сумму денег. Факт, что объект их нападения был чернокожим, вероятно, дал им шанс получить от исполнения заказа удовольствие.

В пять часов утра я возвращаюсь в больницу и вижу, что в комнате для посетителей никого нет. На сестринском посту отделения реанимации меня останавливает одна из сиделок — мне остается лишь порадоваться, что хоть кто-нибудь на этаже не спит. Я спрашиваю про Марвиса Миллера, и женщина кивает в сторону палаты Куинси. Марвис спит на раскладной койке, охраняя старшего брата. Никого из тюремных или больничных секьюрити, как и полицейских, нигде нет. Медсестра объясняет, что примерно около полуночи Марвис стал выражать недовольство по поводу отсутствия какой-либо охраны и потребовал, чтобы в палату поставили дополнительную койку. Руководитель медсестры согласился это сделать, и в палате Куинси установили раскладную кровать на колесиках. Я благодарю сиделку и спрашиваю:

— В каком состоянии пациент сейчас?

Она пожимает плечами и отвечает:

— Держится.

Через час из палаты, пошатываясь и протирая глаза, выходит Марвис. Он явно рад меня видеть. Мы добываем немного несвежего, потерявшего вкус кофе и усаживаемся в коридоре на складные стулья, наблюдая за тем, как группа медсестер и врачей совершает утренний обход. Несколько сотрудников персонала больницы направляются в нашу сторону и исчезают за дверью палаты Куинси. Вскоре нам с Марвисом сообщают, что жизненные показатели Куинси продолжают понемногу улучшаться и его планируют продержать в состоянии искусственной комы еще пару дней.

Марвису нужно уезжать, он боится потерять работу. Мы с ним обнимаемся у дверей лифта, и я обещаю, что, если в состоянии его брата произойдут какие-то существенные изменения, я ему позвоню. Марвис, в свою очередь, обещает вернуться, как только сможет, но я знаю, что ехать ему в больницу из Майами почти пять часов.

Появляются двое сотрудников полиции Орландо в полной амуниции и с оружием. Я завязываю с ними разговор. Оказывается, они собираются пробыть в больнице примерно час, пока не прибудут тюремные охранники.

В 7.30 я получаю электронное письмо из тюрьмы. У начальника исправительного учреждения будет несколько свободных минут, и он готов встретиться со мной.

Я прибываю в Коррекционный институт Гарвина за сорок пять минут до десяти часов — назначенного мне времени. Мои попытки объяснить на контрольно-пропускном пункте, что у меня есть договоренность о встрече с начальником тюрьмы, ни к чему не приводят — со мной обращаются так же, как с любым другим адвокатом, приехавшим для того, чтобы повидаться с клиентом. В тюрьме все непросто. Правила и инструкции соблюдаются с максимально возможной строгостью или же на ходу меняются с тем расчетом, чтобы любая процедура и любое действие занимали как можно больше времени. Наконец проверки закончены, и один из охранников подвозит меня на мототележке для гольфа к зданию тюремной администрации.

Начальник тюрьмы — огромный чернокожий мужчина, весьма самолюбивый и с довольно развязными манерами. Двадцать лет назад он играл в футбол в чемпионате штата Флорида и даже побывал на драфте в Национальной футбольной лиге, где поучаствовал в десяти матчах, после чего серьезно травмировал колено. Кабинет начальника украшен собственными цветными фотографиями в футбольной форме и экипировке, футбольными мячами с его автографами, а также настольными лампами, сделанными из футбольных шлемов. Похоже, в первенстве штата он играл за «Упаковщиков». Начальник сидит за массивным столом, на котором разложены прозрачные файлы с документами и разнообразные бумаги — сразу видно, какой он важный и занятой человек. Слева от него стоит тюремный юрист, белый мужчина с бледным лицом, и держит в руках блокнот. Он смотрит на меня так, будто при желании может сейчас же потащить в суд, независимо от того, есть для этого какие-либо основания или нет.

— У меня примерно пятнадцать минут, — любезным тоном начинает разговор начальник тюрьмы. Его зовут Оделл Герман. На стенах можно видеть по меньшей мере три заключенные в рамку футболки, на спине которых написана его фамилия — «ГЕРМАН». Словно этот тип удостоился чести быть включенным в футбольный «Зал славы».

— Спасибо за уделенное мне время, — произношу я с видом умника, поднаторевшего в формальной вежливости. — Я бы хотел знать, что случилось с моим клиентом Куинси Миллером.

— Сейчас мы как раз занимаемся расследованием и пока не можем об этом говорить. Верно, мистер Бэрч?

Мистер Бэрч, подтверждая слова начальника тюрьмы, ограничивается чопорным кивком, как, вероятно, по его представлениям, и положено юристу в его положении.

— Вам известно, кто на него напал? — интересуюсь я.

— У нас есть подозреваемые, но мы, опять-таки, сейчас не можем это обсуждать.

— Ладно, предположим. Не раскрывая фамилий — вы знаете, кто это сделал?

Герман смотрит на Бэрча, и тот качает головой.

— Нет, сэр, пока мы не располагаем подобной информацией.

По сути на этом встреча завершается. Начальник тюрьмы и юрист препятствуют распространению каких-либо сведений об инциденте и ничего мне не скажут.

— Хорошо. Вам известно, был ли каким-либо образом замешан в нападении кто-то из охранников?

— Разумеется, нет, — с раздражением бросает Герман, оскорбленный тем, что я смею предположить нечто столь возмутительное и невероятное.

— То есть на данный момент, через три дня после нападения, вы не знаете, кто его совершил, и утверждаете, что ни один из сотрудников тюрьмы не был причастен к этому преступлению. Правильно?

— Да.

Я резко встаю, направляюсь к двери и говорю:

— В нападении на моего клиента участвовали двое заключенных. Один из них — Роберт Эрл Лейн. Осмотрите его. Сейчас у него оба глаза заплыли синяками сине-черного цвета, потому что Куинси Миллер сломал ему нос. Лейну оказывали помощь в вашем медпункте через несколько часов после нападения. Мы затребуем записи в журнале повесткой. Смотрите, чтобы они не затерялись.

Герман открывает рот, но не может произнести ни слова. Юрист Бэрч хмурится, на лице его появляется выражение замешательства.

Я открываю дверь, делаю небольшую паузу и, обращаясь к Герману, добавляю:

— Это еще не вся история. Она выплывет наружу, когда я подам на вашу задницу иск в федеральный суд.

Я выхожу в коридор и с грохотом захлопываю за собой дверь.

Глава 33

Местный офис ФБР расположен в современном четырехэтажном здании в пригороде Орландо Мэйтленд. Мы со Сьюзен Эшли приезжаем на место раньше трех часов, на которые назначена встреча с облеченными полномочиями представителями организации. Последние два дня Сьюзен провела, налаживая контакты и всеми правдами и неправдами добиваясь, чтобы нам уделили время. Она также заранее отправила в ФБР короткую справку по Куинси Миллеру. Мы понятия не имеем, с кем из специальных агентов нам предстоит встретиться, но надеемся, что это будет тот, кто умеет слушать.

Оказывается, это женщина. Ее зовут Агнес Нолтон. Ей чуть больше сорока лет, и тот факт, что она занимает угловой кабинет, свидетельствует, что она обладает незаурядной пробивной силой и влиянием. По дороге мы успеваем заметить, что десятки агентов ютятся в тесных комнатушках, так что совершенно очевидно, что агент Нолтон находится в верхней части местной иерархической лестницы. В ее кабинете к нам присоединяется спецагент Луджевски, который выглядит, как студент колледжа. После того как нам приносят кофе и обмен любезностями заканчивается, мне дают слово.

Я быстро обрисовываю суть работы фонда «Блюститель» по делу Куинси Миллера и объясняю, что его, по нашему мнению, подставили участники шайки наркодельцов, которым помог в этом ныне бывший шериф округа Руис. Теперь же, поясняю я, когда мы подали ходатайство об отмене приговора и освобождении нашего клиента из заключения, те, кто в свое время действительно имел отношение к убийству Кита Руссо, забеспокоились. Я называю имена Нэша Кули, адвоката из Майами, защищающего интересы наркодельцов; и Мики Меркадо, одного из его подручных. А затем делюсь своим предположением, что эти двое, а возможно, и другие, неизвестные нам люди стоят за блестящей, в общем-то, идеей покончить с расследованием, убрав нашего клиента.

— А это должно сработать? — интересуется Агнес Нолтон. — Если ваш клиент умрет, что будет дальше?

— Да, это сработает, — подтверждаю я. — Наша задача заключается в том, чтобы освобождать невиновных людей из тюрьмы. У нас нет ни времени, ни ресурсов для того, чтобы реабилитировать несправедливо осужденных посмертно.

Нолтон понимающе кивает, и я продолжаю. Рассказываю о Куинси и делаю особый акцент на том, что он никогда не входил ни в какие тюремные группировки и не участвовал в разборках. Соответственно, у активистов «Арийских священнослужителей» не было никаких причин нападать на него.