Послеполуденная Изабель Кеннеди Дуглас

Я встал с кровати, открыл шкаф, отметив, как мало одежды Изабель по-прежнему хранила здесь. Я нашел свободную вешалку. Положил ее на стул, поднял с пола брюки, тщательно выровнял обе брючины, перекинул их через деревянную перекладину вешалки, затем повесил на плечики рубашку и пиджак. Галстук я аккуратно сложил и поместил во внутренний нагрудный карман. После чего убрал свою адвокатскую форму в шкаф.

– Весьма впечатляет, – сказала Изабель. – Если все остальное не заладится, тебя ждет блестящая карьера камердинера.

– Очень смешно. Штопор на том же месте?

– Здесь ничего не меняется, кроме того, что с возрастом я становлюсь все большей неряхой.

– Я не заметил.

– Обманщик.

На самом деле я сказал правду. Сразу с порога мы упали в объятия друг друга. В постель. Отдались во власть тихой глубокой страсти. Так что только сейчас я смог оценить, насколько продвинулась Изабель в своей неряшливости. Она никогда не отличалась любовью к порядку. Но теперь повсюду была разбросана одежда, три пепельницы ломились от окурков, альпийские горы бумаг, рукописей и новых поступлений в ее библиотеку высились на письменном столе, посуда и кофейник в раковине нуждались в мыльной ванне.

– Я помню, как один раз, фактически единственный раз, когда ты спал здесь, настолько разъярилась и отчитала тебя за то, что ты осмелился навести порядок в моем хаосе. Я была очень несправедлива и знала, что именно тогда и там ты решил для себя, почему невозможен domicile conjugal130 со мной.

– Это не было причиной, почему я не принял твое предложение о переезде в Нью-Йорк вместе с Эмили.

Я вернулся к кровати с вином, бокалами, сигаретами.

– Что же стало причиной? Любовь к будущей жене-адвокату?

– Отчасти. И еще страх.

Изабель спокойно восприняла это признание.

– Я понимаю. Мы так часто отворачиваемся от потенциально замечательных возможностей из-за страха получить травму. Я тоже была виновата не меньше, чем ты. На самом деле я первая сделала неверный шаг.

– Оглядываясь назад, я уже тогда знал, что совершаю ошибку.

– «Жизнь можно проживать, только глядя вперед, но понять ее можно, только оглянувшись назад», – Кьеркегор. Неужели между вами все было так плохо?

Я вытащил пробку из бутылки. Наполнил два бокала.

– Если я начну рассказывать тебе обо всем, это может занять много времени.

– Я хочу знать столько, сколько ты хочешь мне рассказать.

Мы закурили. Я заговорил. Она прервала меня, только когда я дошел до самого страшного в этой истории – менингита Итана, последующей глухоты и сползания Ребекки в алкоголизм, что ее совершенно потрясло, но сделала это очень деликатно, в стиле Изабель. Когда я закончил, она обняла меня и очень долго смотрела мне в глаза.

Я избегал ее взгляда.

– Сэмюэль, пожалуйста…

Я посмотрел на нее.

– Когда ты вошел сюда этим вечером, моей первой мыслью было: красивый костюм, аура успеха и человек, поглощенный печалью. Мой Сэмюэль, подавленный. Даже в том, как мы занимались любовью, и это было прекрасно, я чувствовала, что ты так одинок, так отчаянно нуждаешься в утешении. И теперь я знаю почему. И скажу только одно: с какой ужасной чередой невзгод тебе пришлось столкнуться.

– Спасибо, что не используешь этот отвратительный американизм: «вызовы».

– Вот уж действительно идиотское слово. Но то, что выпало на твою долю… настоящая трагедия.

– Итан – не трагедия. Правда в том, что я никогда до конца не знал, чего хочу. За исключением тебя.

– Я бы не была в этом так уверена, иначе ты увез бы нас с Эмили в Нью-Йорк.

– Но меня больше всего беспокоило, не получится ли так, что ты не приедешь, даже если я скажу твердое «да», даже если брошу Ребекку ради тебя.

Долгое молчание. Изабель потягивала вино. Наконец она сказала:

– Я не знаю ответа на этот вопрос. Но была ли хоть какая-то двойственность в моих письмах к тебе, где я говорила об этом?

– Возможно, страх перед тем, что ты передумаешь, исходил из того, какие жесткие правила ты с самого начала установила для наших отношений. При том, что я понимаю их и уважаю.

– Возможно, ты понимаешь меня лучше, чем я сама. Возможно, я бы и отказалась от идеи переехать с Эмили в Нью-Йорк, учитывая, что я француженка до мозга костей, и мне, конечно, очень хотелось, чтобы Эмили воспиывалась в здешней среде.

– А как Эмили? – спросил я, отметив про себя, что за весь вечер она лишь мимоходом упомянула о ней.

– У моей четырнадцатилетней дочери бывают свои темные моменты.

– Насколько темные?

– Это история для другого раза. Одной эпопеи ужасов достаточно для нашего первого вечера вместе. Сейчас Эмили идет своим путем без особых драм, учится в отличном лицее. Что просто замечательно. Но у нее хрупкая душа. И я боюсь, что одна небольшая, но показательная проблема может затянуть ее обратно в воронку депрессии.

Теперь настала моя очередь взять ее за руку. И ее очередь отвернуться.

Она прошептала:

– Я пока не хочу возвращаться к этой теме. Да, я расскажу про Эмили. Самые простые обычные вещи: что происходит у нее в школе, кто ее немногочисленные друзья, что она читает и смотрит в кино. Но темные закоулки ее мании… если я снова заговорю об этом, то только потому, что боль снова подняла голову и стала невыносимой.

– Мне очень жаль.

– Как и мне тебя.

– Когда я видел тебя в последний раз, ты впервые сказала, что любишь меня.

– Да, действительно, – ответила она. – И до сих пор люблю.

– Как и я тебя.

Мы встретились взглядами на краткий миг соучастия и тут же отвели глаза, О, как мы знали… и как боялись этого знания. Я притянул ее к себе. Накрыл ее рот глубоким поцелуем.

– Я так рад, что я здесь. Сейчас. С тобой.

– Как и я с тобой. А теперь… мне нужно одеться и идти домой.

***

Мы стали видеться три раза в неделю. В обычные часы: cinq sept. Я не давил на нее. Не просил о большей гибкости. Потому что, как она уже намекнула, со временем это станет возможным. В течение нескольких месяцев мы встречались по понедельникам, средам и четвергам, если только я не уезжал из города или дела в офисе не мешали нам проводить время вместе. Поскольку теперь мой профессиональный график диктовал так много, это внесло некоторые изменения в динамику наших отношений. Эмили почти каждый день была в лицее до пяти вечера, и у нее было много занятий после школы; домработница встречала ее, готовила еду и исполняла роль старшей сестры, пока Изабель не вернется домой.

– Эмили в том возрасте, когда считает maman каким-то моральным надзирателем или, в лучшем случае, досадной помехой. Тем более что она страдает клинической депрессией, которую лечат мягкой фармакологией и регулярными сеансами с очень хорошим психотерапевтом. Поэтому она счастлива, что я не жду ее дома три дня в неделю. Точно так же, как начала бы жаловаться на невнимание и пренебрежение, если бы меня не было дома сразу после семи вечера. И она в высшей степени папина дочка – обожает своего отца и пока предпочитает его компанию моей. То, что Шарль сейчас несколько прикован к дому, устраивает ее как нельзя лучше. Не то чтобы она хотела неотлучно находиться при нем. Но сознание того, что он рядом, в соседней комнате… это ее успокаивает. И мы оба рады сделать все в разумных пределах, чтобы создать Эмили комфортную обстановку.

Изабель хотела знать все о прогрессе в развитии Итана – как он расширяет свой репертуар языка жестов, как строит отношения с другими, осмелимся ли мы найти ему детский сад с «обычными», не глухими детьми, и когда он приедет в Париж. Я почти каждый день разговаривал с Джессикой по телефону. Горди не был бы Горди, если бы не сотворил невозможное: он выбил для меня дополнительные четыре дня ежемесячной опеки и убедил младших партнеров (в смысле, тех, кто моложе пятидесяти пяти) проявить человечность и позволить мне проводить в Нью-Йорке с моим сыном два уикэнда и одну полную неделю из четырех… и чтобы мне оплачивали авиабилеты и проживание за счет фирмы. Это был, конечно, компромисс: от меня ожидали, что я буду консультантом высокого уровня и активным участником всех крупных трастовых и имущественных дел, которые фирма вела в рекордных количествах.

Между тем эти два ежемесячных уикэнда с Итаном были самым долгожданным событием в моем календаре. По словам Джессики, он считал дни до моего следующего приезда. «Папа здесь!» – так он приветствовал меня, когда раз в месяц просыпался ранним субботним утром в служебной квартире моей фирмы и, войдя в спальню, обнаруживал, что я приехал поздно ночью, пока он спал. В Париже я по-прежнему два раза в неделю брал уроки языка жестов, так что и сам совершенствовался в общении с Итаном. Как сказала мне Джессика:

– Я стремлюсь к тому, чтобы он развивался как обычный ребенок. Он начнет учиться читать в пять лет, как все дети, а за этим последует математика. Большой проблемой будет социализация. Приобщение его к играм с другими детьми. Я уже говорила об этом Ребекке. Надо найти его ровесников, с кем он мог бы играть. Он же не посещает дошкольное учреждение, а у Ребекки очень крепкие связи с обществом анонимных алкоголиков и церковью Богоматери Святой Помпеи, при которой имеется своя начальная школа, где преподают и монахини, и миряне. Как говорит ваша бывшая супруга, монахини с удовольствием приняли бы Итана, но они не уверены, насколько хорошо он адаптируется в коллективе. Я попросила ее узнать, можно ли договориться о встрече с сеньором Морено – настоятелем этого заведения.

– Конечно, есть и другие начальные школы, где он мог бы учиться в твоем сопровождении.

– Я, конечно, начну с ним как постоянный спутник, но обучу кого-то другого, кто меня сменит. И я по-прежнему буду заниматься с ним после школы и один вечер пятницы в месяц, когда вы приезжаете из Парижа.

Я пытался поговорить с Ребеккой насчет школы. Отправил ей факс, предлагая, чтобы мы сели и спокойно обо всем поговорили, вместе изучили вопрос и решили, какие варианты для Итана лучшие в городе. Тем более что мы оба хотели как можно быстрее интегрировать Итана в мир других детей, не глухих.

Ответом Ребекки на мое письмо было молчание.

В Париже Изабель была возмущена тем, что моя бывшая отказывается от диалога со мной по поводу образовательного будущего нашего сына.

– Вы, американцы, доходите до абсурда, когда дело касается развода. Ах, боже мой, нарушена супружеская верность! А то, что твоя бывшая напивалась до чертиков, не имеет никакого значения. Ты спал с кем-то, и тебя заставляют до конца дней платить ей за твой проступок. А теперь, когда она обрела свою веру, когда она вся такая набожная католичка, со своим альфонсом – который, поверь мне, скоро изменит ей с молоденькой, – она разыгрывает перед тобой праведницу. Даже несмотря на то, что ты несешь основное бремя расходов и являешься более ответственным и преданным родителем.

Этот разговор состоялся за ужином – да, мы ужинали вместе (!) – в маленьком японском ресторанчике branch131 напротив дома 9 по улице Бернара Палисси. Я только что вернулся из Нью-Йорка. Как и обещал, я привез фотографии Итана (сделанные в круглосуточной аптеке прямо перед моим отъездом), поскольку Изабель теперь настаивала, чтобы я фотографировал сына в каждый свой приезд и она могла следить за его развитием. Изабель хотела точно знать, какие дошкольные учебники использует Джессика, и даже съездила на бульвар Сен-Жермен в Американский университет в Париже и воспользовалась их библиотекой, чтобы провести исследование начальных школ Нью-Йорка. Она подготовила для меня пять предложений, указав контактные данные и имена директоров школ. Она пришла в бешенство, когда Ребекка категорически отвергла идею о том, чтобы Итан провел со мной месяц в Париже тем летом, и сказала, что это самая злобная месть с ее стороны.

– Она потеряла тебя. Потеряла свою карьеру. Она несчастлива. И обращает всю свою ярость на тебя, потому что именно так ведут себя посредственности. И она использует вашего сына и деньги как единственное оружие против тебя. Жалкое зрелище.

Это был один из тех моментов – за ужином, с прикосновениями ее пальцев, которые усиливали мысль, ободряли, – когда я ловил себя на мысли: мы действительно пара. Ее стремление оберегать меня, интерес к Итану, желание научиться у меня основам жестикуляции, чтобы она могла общаться с моим сыном когда он наконец приедет в Париж… все это восхищало. Но существовали препятствия, которые воздвигала и она. Еще раньше я не раз спрашивал у нее, когда мне можно встретиться с Эмили. Изабель была непреклонна в том, что из-за душевной хрупкости дочери и ее привязанности к отцу наше знакомство невозможно.

– Даже если я скажу ей, что ты просто мой друг… она заподозрит неладное. И может разозлиться, уйти в себя. Лучше пока оставить все, как есть.

Точно так же я неоднократно предлагал Изабель поехать вместе со мной на уикэнд в Нью-Йорк. Но ей очень не хотелось покидать Париж даже на несколько дней из-за страха, что в ее отсутствие Эмили может перейти на темную сторону. Я мягко пытался возразить, что за те полгода, что мы снова вместе, ее дочь не проявляла никаких тревожных признаков. И это была бы фантастическая возможность для нее встретиться с Итаном и начать налаживать с ним отношения. Но она была неумолима.

– Я знаю, это прозвучит неубедительно, жалко и почти провинциально… но я не из тех, кто любит путешествовать. У меня клаустрофобия в самолетах. Я могу выдержать лишь около часа, запертая в этой герметичной трубе. Не больше. И я чувствую, что теряю контроль. Что так и есть. Единственной причиной, по которой я согласилась на поездку в Бостон, была фантастическая идея встретиться с тобой. Но мне пришлось принять слишком много валиума, чтобы пересечь Атлантику туда и обратно. И с тех пор я не так часто летаю куда-нибудь.

– Но, если мы полетим вместе… и я буду сидеть рядом с тобой…

– Это не спасет положение. Пять лет назад я еще раз попыталась полететь с Шарлем на каникулы в Кейптаун. Когда мы приехали в аэропорт здесь, в Париже, у меня случился приступ панической атаки. И было так плохо, что Шарлю пришлось обратиться за медицинской помощью для меня. Я оказалась в лазарете в аэропорту. Конечно, Шарль – а у него была деловая встреча в Кейптауне – хотел отменить всю поездку. Но я настояла, чтобы он поехал… и провел оставшиеся десять дней нашего запланированного отдыха в том роскошном отеле, что он забронировал, недалеко от мыса Доброй Надежды. Конечно, я знала, что он полетел туда через два дня со своей любовницей. Но могла ли я винить его? Так что, если ты захочешь взять свою любовницу в Нью-Йорк вместо меня…

– Я больше не женат, поэтому у меня нет любовницы. И в моей жизни нет другой женщины, потому что я с тобой.

– Тебе следовало бы завести кого-нибудь, потому что я так ненадежна в плане психики.

– Потому что не можешь решиться на трансатлантический…

– Потому что я женщина, которой осталось всего несколько лет до ужаса шестидесятилетия; которая в течение последних двадцати пяти лет каждый день приходит в одну и ту же квартиру-студию и тихо работает над своими переводами; и замужем за одним и тем же тихим, порядочным человеком; проводит тихие, степенные выходные в одном и том же семейном поместье в Нормандии, месяц в году – на ферме шурина в Варе, а обычные вечера – в кино, концертном зале и опере. Я никогда ни в чем не нуждалась материально. У меня замечательная дочь, которая, я боюсь, сойдет с ума и разрушит нашу жизнь в процессе. У меня есть ты, и это делает меня глубоко счастливой. Так почему же я никогда не могу избавиться от мысли, что обманула себя в жизни? Что я стояла на месте, когда мне следовало бы вести гораздо более авантюрную жизнь. Слишком много тихого отчаяния… и я сама – его архитектор.

Я переплел наши пальцы.

– Меня самого регулярно посещают такие мысли. Но, пока Итану не исполнится двадцать один год, я финансово привязан к его матери. Не то чтобы я жалуюсь. Но если бы я предложил тебе: давай вырвем все с корнем и махнем на Таити…

– Я бы сказала «нет». Не только потому, что я уверена, что тропики бесконечно скучны, особенно франкоязычные тропики, – но и из-за Эмили. И, даже будь Эмили абсолютно стабильной, самостоятельной, полностью независимой, я бы все равно сказала «нет».

– Почему?

– Потому что в моем преклонном возрасте я наконец-то кое-что знаю о себе. Я трусиха…

– О, я тебя умоляю…

– Это чистая правда. Я все время осторожничаю. Я окружила себя кучей запретов. Несчастлива ли я из-за этого? К своим годам я уже должна была побывать в шестидесяти странах, как несколько бесстрашных душ из числа моих знакомых. Честно говорю, я ограниченна. Я принимаю это. Моя жизнь сложилась именно так, и это мой выбор. Я кажусь меланхоличной? Конечно. Я меланхолик по собственному выбору? Я это чувствую. Эта меланхолия коренится в моей ограниченности? Без сомнения. Собираюсь ли я что-нибудь сделать, чтобы изменить это? Кроме моей любви к тебе… нет.

Но теперь она высказала вслух то, что я втайне знал все это время: моя любовь к ней сопровождалась мыслью о том, что она никогда не покинет Париж. Одно то, что она не могла решиться на дальний перелет, служило красноречивым подтверждением. Если мне придется вернуться в Нью-Йорк, что тогда? И все же… и все же… пока мы были вместе три вечера в неделю. Наша страсть друг к другу не угасала. Мы не знали ни минуты скуки вместе. Она приучила меня к книгам. И фильмам. Так же, как я пробудил в ней интерес к джазу.

А после этих волшебных часов, проведенных вместе, она возвращалась домой, к своему немощному мужу и хрупкой дочери. Даже если бы завтра Шарля не стало, я сомневался, что она вдруг согласилась бы жить со мной. Потому что такова была реальность, которую мы создали друг для друга. Несмотря на то, что именно Изабель изначально ввела правила, я был таким же соучастником, как и она. Помимо того, что я послушно следовал обозначенным маршрутом, до меня только теперь дошло, что я видел в наших отношениях странный идеал: любовь, которая не была браком или другой формой совместного проживания. Связь столь же глубокую и проникновенную, сколь и… преходящую. Да, теперь мы были в каком-то смысле парой: два немолодых человека, которые, как и все в нашем возрасте, уже хлебнули немало в этой жизни и были на «ты» с богами разочарования и душевной боли. Да, это добавляло остроты нашей страсти – той отчаянной потребности соединиться и раствориться друг в друге, что и составляет настоящую любовь. И все же нам не следовало отчаиваться. Теперь наконец наши пути сошлись в одном городе. У нас бывали не только вечера, но и несколько ночей. Мы обрели выстраданную стабильность.

Время летело вперед, а стабильность сохранялась. Зима перешла в лето. Я съездил к Итану в Штаты, сняв на месяц дом на побережье штата Мэн. И вернулся в Париж сразу после того, как мой сын пошел в первый класс Маленькой красной школы в Гринвич-Виллидж (его мать отказалась от своей идеи церковно-приходской школы, когда настоятельница церкви Богоматери Помпеи в конце концов сообщила ей, что «они вряд ли смогут удовлетворить особые потребности маленького Итана»). У него появилась постоянная сопровождающая Клара Флаутон, аспирантка педагогического факультета Колумбийского университета. Итану нелегко далось погружение в традиционную образовательную среду. В первую неделю у него случилась истерика. Он со злости сокрушил строительные кубики одноклассника. Завуч дважды предупреждала нас (меня, Клару и его мать), что, как бы ни было важно для школы иметь такого ученика, как Итан, если он будет продолжать в том же духе, вряд ли его оставят надолго.

Ребекка позвонила мне и предложила встречу за круглым столом у нее в квартире с участием Джессики (та все еще занималась с Итаном после школы) и Клары. Ребекка сильно похудела – не то чтобы она когда-либо была коренастой, и в волосах прибавилось седины. Одета она была в серую шерстяную блузку и темно-серую шерстяную юбку. Во всем ее облике проступала измученная суровость преждевременной вдовы из самого холодного уголка Новой Англии. Но она провела встречу достойно, и под конец было решено, что Итан присоединится к нам. Он оглядел четверых взрослых, которые отвечали за его будущее, подбежал и уткнулся головой мне в колени, одновременно хватая руку своей матери. Я держал его, пока Джессика и Клара быстро объясняли ему на своем языке, что, если он хочет остаться в этой школе, ему нужно быть очень хорошим мальчиком. Итан всхлипнул. Я обнял его, потом подхватил на руки и передал матери, давая понять жестами, что мы оба любим его и всегда будем едины ради него. Он прильнул к матери. Разрыв между нами вряд ли мог быть восстановлен в один из таких искупительных моментов (изобилующих непременными объятиями и слезами раскаяния), столь любимых Голливудом. Когда встреча закончилась, Итан настоял на том, чтобы я уложил его в постель. Он достал свою любимую в ту пору книгу, «Там, где живут чудовища», и под строгим критическим взглядом Джессики, оценивающей мою технику, я, как мог, импровизировал, жестами передавая текст Мориса Сендака, что вызывало у Итана восторг. Ребекка заглянула в комнату, когда я читал вслух последние страницы, которые Итан переворачивал всякий раз, когда я постукивал по книге.

– Отличная работа, – сказала она, когда я закончил. Ее тон не был ни резким, ни примирительным.

– Спасибо, – ответил я.

Она лишь кивнула и вышла из комнаты. Явно намекая на то, что мне пора уходить.

В Париже жизнь текла своим чередом. Я работал. У Изабель была своя работа. Без всяких лишних слов и объяснений Моник взяла на себя ответственность за мое расписание и следила за тем, чтобы окошко cinq sept, по возможности, оставалось свободным. После семи вечера у меня часто бывали деловые ужины. Изабель уклонялась от предложений стать ma compagne132 на этих мероприятиях, справедливо замечая, что мир юриспруденции и финансов слишком тесный, и из уважения к Шарлю ей негоже выступать в роли моей жены. Другое дело – пойти в оперу или на концерт в театре на Елисейских полях, хотя и там мы частенько сталкивались с ее друзьями и знакомыми. Меня она всегда представляла как своего «американского друга, адвоката Сэмюэля» – сама формулировка должна была указывать на «amiti»133 между нами и поддерживать видимость приличия… хотя, как заметила Изабель, все понимали, что нас наверняка связывает какая-то другая история.

– Позволь все-таки прояснить все эти светские тонкости, – сказал я. – Тебя можно видеть с любовником на представлении «Нормы». Но ты не можешь сопровождать его на деловом ужине, потому что это указывает на серьезные отношения между нами.

– Проблема в том, что на ужине я бы оказалась вместе с женами твоих коллег. И тоже выступала бы в роли супруги. Это невозможно, учитывая положение Шарля в обществе… даже когда он отошел от дел.

Время двигалось вперед. Эмили усердно готовилась к Le Bac134. От результата этих экзаменов зависело дальнейшее поступление (или не поступление) в университет, и в этом смысле БАК был конструктором будущего курса образовательной жизни любого лицеиста. Я так еще и не познакомился с ней и не настаивал на этом. Каждую третью неделю я продолжал мотаться через Атлантику. Итан начинал понемногу привыкать к школе. У него даже появилась подружка – одноклассница Пэм Каспер, которая, ничего не зная о языке жестов (да и как она могла в пять лет?), научилась общаться с ним, показывая и заставляя его читать по губам (новый навык, который Клара и Джессика добавляли к жестикуляции). Три вечера в неделю я по-прежнему проводил с Изабель. Я расширил клиентскую базу парижского офиса, и мои партнеры в Нью-Йорке, одержимые прибылью, были довольны ростом корпоративного бизнеса. В тот год я получил солидный бонус. Я положил его в банк, решив, что, поскольку все равно не плачу аренду, нет смысла покупать что-то в Париже… Тем более что от судьбы Итана во многом зависело, куда меня занесет в следующий раз.

В жизни бывают моменты – правда, редкие, – когда вы чувствуете, что свободны от высокой драмы. Или серьезных огорчений. Или ужасного свинства со стороны других. Следующие три года или около того стали для меня фартовыми, когда все карты, что шли в руки, оказывались в масть. Изабель тоже везло. Конец девяностых. Холодная война закончилась восемь лет назад. Клинтон в Белом доме. Если отбросить его глупые сексуальные шалости – «почему он не нашел себе более зрелую любовницу вместо какого-то неопытного подростка?» – как едко высказалась Изабель, когда против него была начата безумная процедура импичмента, – наступила эпоха мира и изобилия.

В понедельник утром я пришел на работу и обнаружил присланную по факсу директиву от начальника отдела коммуникаций нашей фирмы в Нью-Йорке, предписывающую «перейти» на отправку большей части «необязательной» корреспонденции по электронной почте. Помимо того, что нас обязывали адаптироваться к новомодному «онлайн» миру, все партнеры и штатные юристы должны были к концу года обзавестись мобильными телефонами. Я выполнил это требование, хотя сотовый телефон все еще был диковинкой в Париже. Изабель пренебрежительно относилась ко всем электронным коммуникациям, полагая, что эта причуда пройдет мимо нас; что бумажное письмо никогда не исчезнет, а сама мысль о том, что мы можем носить с собой аппарат, позволяющий круглосуточно быть на связи, повергала ее в ужас. Но уже через год она тоже была в Сети и обзавелась простым черным телефоном-раскладушкой, хотя бы потому, что этого хотела Эмили. А Эмили, взяв два года отпуска, чтобы объехать весь мир на папины деньги и попытаться написать роман о своих приключениях в Непале, Таиланде, Камбодже, Лаосе, Вьетнаме и девяти месяцах работы в качестве джиллару135 на скотоводческой станции в Северном Квинсленде, теперь училась на последнем курсе университета. Несколько лет назад она очень хорошо справилась с БАК, поэтому изучала политологию в Science Po136. Мы наконец-то познакомились – всего через шесть лет после моего переезда в Париж. Изабель организовала нам билеты на выступление знаменитой танцевальной труппы Пины Бауш из Германии в театре Шатле. Меня собирались представить просто как «друга maman». За эти годы я видел много фотографий Эмили.

Но испытал потрясение, когда увидел перед собой двадцатипятилетнюю Изабель – те же огненно-рыжие волосы, пронзительный взгляд и обезоруживающая красота, которая никогда не кричала о себе. Мы договорились встретиться в кафе перед спектаклем, а после театра поужинать. Изабель задерживалась из-за пробок. Эмили внимательно оглядела меня, когда я подошел к ней в caf, и сначала обратилась ко мне по-английски. Когда я подтвердил свое свободное владение французским, она уже болтала без умолку – подробно расспрашивала меня, каковы, по моему мнению, шансы республиканцев вернуться в Белый дом в 2000 году, останется Саддам Хусейн кастрированным автократом в Ираке или его территориальные амбиции снова возрастут? Она сказала, что этим летом собирается начать интенсивный курс арабского языка и серьезно думает о будущем на дипломатическом поприще… «Хотя papa137 сказал мне, что, если я захочу заняться международными финансами, он поможет с карьерой. Раз вы „друг“ maman, то должны знать papa».

– Вовсе нет. Мы вращаемся в разных кругах.

Эмили натянуто улыбнулась. И сменила тему. Приехала Изабель. Я наблюдал динамику отношений «дочки-матери» между ними. Изабель выглядела гиперопекающей мамочкой, чрезмерно волновалась из-за того, что Эмили так легко оделась в холодный вечер, спрашивала, починили ли отопление в ее квартире-студии на улице Муфтар.

– Я уверена, месье предпочел бы, чтобы мы не занимались сейчас такими банальностями.

– Месье Сэм тоже родитель, – сказала Изабель. – И, как ты узнаешь, когда сама станешь…

– Я никогда не буду родителем, – решительно заявила Эмили, явно недовольная репликой матери.

– Я тоже когда-то так говорила… когда мои волосы не были такими седыми и я была такой же тростинкой, как ты.

Моя юридическая подготовка – «всегда оценивай любое публичное заявление с точки зрения его скрытого смысла»  помешала мне сказать что-то по-супружески утешительное вроде: «Ты до сих пор тростинка…», хотя это неправда. Как и я, Изабель стала полнее. Не толстой, но и не «тростинка». Волосы поседели. Четче обозначились морщины. Она по-прежнему выкуривала по две сигареты в час. В постели она дразнила меня из-за появившегося у меня «животика», хотя я кое-как пытался поддерживать сердечно-сосудистую систему и спортивную форму утренними тренировками пять дней в неделю. Изабель высмеивала мой новый режим фитнеса.

– Снова вылезает твоя американская натура: вера в то, что вы можете сдержать la forza del destino. Натиск времени.

– Разве ты еще не поняла, – сказал я, проводя указательным пальцем по ее спине, поднимаясь вверх от поясницы, в то время как мои губы ласкали ее загривок, – что мы, американцы, обожаем иллюзию контроля, веру в то, что «можем победить даже смерть».

– Это один из самых утомительных аспектов вашей культуры: вы думаете, что вам многое подвластно.

– И во мне это сидит?

– Разве только тень. В остальном Франция развратила тебя.

Я запустил руки в ее вечно пышные волосы, покусывая кожу головы, на что она всегда реагировала с особенным удовольствием.

– Ты развратила меня.

– Я тоже когда-то так говорила… когда мои волосы не были такими седыми и я была такой же тростинкой, как ты.

Заметила ли Эмили, как я на мгновение закатил глаза, когда Изабель произнесла эти слова, тем самым недвусмысленно показывая, что не впервые слышу стенания о расплывшейся фигуре и серебристых прядях в некогда огненно-рыжих волосах, и чертовски очевидно, что я был «другом» со знанием самых интимных сторон ее матери. К чести Эмили, она ничего не сказала, а Изабель, увидев мой забавный жест после ее комментария, вероятно, почувствовала, что пресловутое шило вырвалось из пресловутого мешка. Я сменил тему, развивая мысль о том, что Ширак может проявить себя как гораздо более опытный мастер французского центризма и стабильности, чем предполагалось ранее. Эмили тут же атаковала мою точку зрения:

– Никогда не знала, что моя мать встречается с американским консерватором.

– Я признаю американскую часть этой фразы, но не консервативную.

После этого у нас состоялся умный, острый политический дискурс – ни в коем случае не сердитый или сильно доктринальный, но тем не менее напористый и компетентный. Я был впечатлен. Много часов спустя, после суперсовременных танцев и довольно классического ужина, усаживая Изабель и ее дочь в такси, я поцеловал Эмили, как положено, в обе щеки. И она успела шепнуть мне:

– Я одобряю ее выбор.

Когда я рассказал об этом ее матери два дня спустя, в постели, настала очередь Изабель закатить глаза:

– Года три или четыре года назад она догадалась, что и у меня, и у Шарля есть свои тайные увлечения на стороне. Сейчас она в том возрасте, когда начинает понимать: интимная жизнь всегда сложна, если не сказать больше.

Я продлил свое пребывание в парижском офисе без особых возражений со стороны моих коллег-партнеров. И продолжал наращивать прибыльность нашего единственного европейского форпоста. Я не вел расточительную политику, хотя и настоял на разумном повышении заработной платы для наших девяти сотрудников раз в два года. Каждый декабрь мои успехи и благоразумие руководителя вознаграждались солидным бонусом, который пополнял мой банковский счет в Нью-Йорке. Во время моего очередного ежемесячного визита в город мой банкир позвонил мне и спросил, что я планирую делать со всеми накопленными средствами.

– Купить дом для себя и Итана, чтобы жить там, когда наступит тот момент.

Да, я всегда замышлял его побег от матери, хотя и старался быть максимально деликатным в разговорах с Итаном о Ребекке. Но он уже приближался к десятилетнему возрасту и сам время от времени робко упоминал о сложностях жизни с мамой. Как и об ее суровом католическом благочестии (не то чтобы он объяснил мне это жестами). И о том, как она заставляет его ходить с ней в церковь каждое воскресенье – эти пытки он описывал как нечто похожее на Седьмой круг ада (и не то чтобы ссылался на Данте). Ему нравилась мама, когда она сбрасывала с себя эту жесткость и становилась веселой и счастливой рядом с ним; когда ею не правили демоны.

Или, по крайней мере, такое мнение сложилось у меня из рассказов Итана.

Как и полагалось в эту зарождающуюся эру цифровых коммуникаций, у Итана теперь тоже был лэптоп, и Джессика показала ему, как подключить телефонный шнур к розетке на стене и набрать номер, а затем написать электронное письмо папе в Париж, на которое его отец мог ответить, как только окажется в Сети. Итан теперь был высоким, стройным мальчиком, свободно владел языком жестов, хорошо читал по губам и становился все более уверенным в письме. Когда я находился по ту сторону Атлантики, он писал мне по одному электронному письму каждое утро (ко мне они приходили сразу после полудня), еще одно вечером (и оно поджидало меня, когда я просыпался на следующий день). Прошлым летом, после долгих лет юридических споров, Ребекка наконец смягчилась и согласилась на то, чтобы он провел со мной в Париже время с середины июля до середины августа. Я пригласил Клару в качестве его няни на первые две недели, пока работал до закрытия нашего офиса (как и большинства других в Париже) на каникулярный последний месяц лета.

Я обнаружил, среди прочих, еще одну поразительную особенность глухоты: она делала Итана сверхчувствительным на многих других уровнях. Скажем, хотя он не мог слышать ничьих голосов, и его мир оставался безмолвным, в Париже его совершенно не сбило с толку то, что все вокруг было на другом языке (правда, его неспособность читать по «французским» губам огорчала). Во время своего первого приезда в Париж он смотрел на все широко распахнутыми глазами. Я видел, как он привыкает к эпической природе этого города, его размаху и величию, его расстояниям и уютным кварталам. Он узнавал булочную, где мы каждое утро покупали его любимый pain au chocolat138. Он был очарован метро. Пока я работал, он совершил вместе с Изабель прогулку на кораблике по Сене, и после этого доложил мне, что «Изабель очень милая». Но кого он обожал, так это Эмили, – она водила его на представление в театре марионеток в Люксембургском саду, на Эйфелеву башню и в зоопарк в Булонском лесу – словом, показывала все туристические парижские штучки, которые я всегда обходил стороной… но для моего девятилетнего сына они значили целый мир.

– Можно мне жить здесь? – спросил он, когда в конце лета пришло время возвращаться в Нью-Йорк.

– Тебе бы этого хотелось?

– Я бы хотел, чтобы мы все жили вместе… с мамой.

Это заявление не удивило и не обескуражило меня. Просто опечалило. Потому что я знал, что разочарую своего сына, сообщив ему, что это невозможно; что, хотя у него всегда будут мать и отец, которым он бесконечно дорог, его родители больше никогда не будут вместе. Когда я наконец объяснил ему, что, увы, у нас нет никаких шансов на примирение, он ответил:

– Может быть, вы с мамой снова полюбите друг друга.

Я тщательно подбирал следующие слова.

– Это прекрасная идея, Итан, но обычно так не бывает, когда люди решают, что им лучше жить отдельно. И все же сейчас у нас все хорошо. И посмотри, как блестяще ты учишься в школе. Клара и Джессика считают тебя асом.

– Но мама иногда грустит.

– Ты в этом не виноват, Итан. Если кому-то грустно, это его обязанность – изменить все к лучшему для себя. Даже если ситуация сложная.

– Но я хочу хэппи-энда, папа.

На что я мог только подумать: «Разве не все мы этого хотим?»

Но ирония была неуместна в тот момент. И я сказал:

– Мы с тобой счастливы вместе, Итан.

– Это когда-нибудь изменится? Уйдет ли счастье?

– Между тобой и мной? Никогда.

– Но ведь счастье может уйти, разве не так?

Я решил не подслащивать пилюлю.

– Да, может, – ответил я.

И спустя несколько дней счастье подтвердило мои слова.

Глава шестая

Когда все рассыпается, сердцевина не держит. Жизнь может создавать абсолютную видимость относительной стабильности. Спокойной уверенности. Легкого плавания и всего прочего. А потом где-то возникает серьезный перекос и обнаруживается, что облицовка-то хрупкая, как яичная скорлупа, и все рушится на глазах, так что становится ясно: в жизни нет никакой определенности. Только отчаянная музыка случайности.

Две тысячи первый год вступил в Париж легкой снежной пылью. Итан вернулся в Нью-Йорк двумя днями раньше, а до этого провел со мной Рождество. Он впервые совершал перелет в одиночку, хотя я договорился с «Эйр Франс», что его будет сопровождать на борту и после посадки кто-то из их персонала. Итану было уже двенадцать, и он сообщил мне, что хочет отправиться в самостоятельное трансатлантическое путешествие. Я спросил совета у Клары и Джессики. Они обе чувствовали, что он вполне готов. И его мать по электронной почте тоже не выразила никаких возражений. Я встретил его в аэропорту Шарль де Голль 22 декабря, а провожал обратно восемь дней спустя, наблюдая, как сотрудник авиакомпании (проинформированный о глухоте Итана) надевает ему на шею специальную сумочку с сопроводительными документами и надписью «несовершеннолетний без сопровождения» после того, как проверили его ручную кладь. Затем мы все проследовали к пропускному пункту проверки безопасности. Итан крепко сжимал мою руку.

– Две недели? – бегло жестикулируя, спросил он.

Этот язык стал таким привычным для него. Равно как и чтение по губам. Но, несмотря на множество медицинских консультаций и хирургическое вмешательство три года назад, когда ЛОР-хирург предположил небольшую вероятность того, что имплантация новомодного слухового аппарата в канал внутреннего уха может позволить ему различать звуки (процедура оказалась на редкость неудачной), не оставалось никакой надежды на то, что у Итана появится шанс окунуться в мир звуков. После операции мне пришлось объяснить сыну, что процедура не дала того результата, на который все мы надеялись; что его положение никогда не изменится; но тем не менее он блестяще справляется и будет и дальше жить замечательной жизнью.

– Но я закрыт от многого, – написал он мне позже по электронной почте. – Никакой музыки. Ни слов, ни звуков в фильме, ни от тебя, ни от мамы, ни от всех остальных. И все говорят мне, какой я смелый и удивительный, но я так одинок во всем этом. И я знаю, что мне будет еще более одиноко, когда я стану старше.

– Я всегда буду с тобой.

– Не всегда.

– Ну, во всяком случае, еще очень долго.

– Мама говорит, что все в мире хрупко.

– У мамы мрачный взгляд на вещи.

– Вот почему она так счастлива быть католичкой.

Я поймал себя на том, что смеюсь и одновременно восхищаюсь тем, как хорошо мой сын разбирается в нюансах характеров самых близких ему людей. Точно так же на Рождество Изабель настояла на том, чтобы сводить его на «Щелкунчика» в театр на Елисейских полях, и, когда Итан попросил меня узнать у нее, как он поймет балет без музыки, Изабель заговорила с ним по-английски:

– Я постараюсь отбивать ритм Чайковского по твоей руке, когда мы будем смотреть.

Так она и сделала. Когда она привела его в мою квартиру поздно вечером – Изабель решила, что на балет они пойдут вдвоем с Итаном, – мой сын сказал мне:

– Я прекрасно следил за музыкой благодаря Изабель.

Эмили провела сочельник и Рождество со своими родителями в Нормандии. Ей дважды отказывали в приеме на работу в дипломатический корпус. После окончания Science Po у нее завязались отношения с начинающим писателем по имени Эрик де Сен-Бри, и она была без ума от него. Депрессивная уязвимость Эмили много раз давала о себе знать, и Эрик оказался не тем бриллиантом, за который она его принимала. По настоянию матери и психотерапевта она наконец-то порвала с этим бродягой за несколько дней до Рождества – после того, как на рождественской вечеринке он обрушился на нее в припадке ярости, подогретой алкоголем и кокаином, осыпал ее самыми грязными оскорблениями и даже пытался ударить. К счастью, за нее вступились, Эмили прибежала в родительскую квартиру, разбудила Изабель и Шарля и несколько дней отсиживалась у них. Родители советовали ей остаться с papa в семейном гнезде и оправиться от кошмара, пережитого с этим гнилым писакой. Но она заверила их, что несколько дней в заснеженных горах Таллуара в компании близких университетских друзей станут для нее идеальным началом Нового года. Родители скрепя сердце наблюдали, как 27 декабря она отправилась обратно в Париж, а оттуда – в высокогорную провинцию Восточной Франции.

Эмили так и не добралась туда, поскольку Эрик снова связался с ней, когда она проезжала через Париж. Он умолял дать ему еще один шанс. Говорил, что она – любовь всей его жизни, что он искренне раскаивается в своих гнусных прошлых поступках. Как натура ранимая, внутренне одинокая и склонная к депрессии, она купилась на эту чушь. И в новогоднее утро, сразу после рассвета, в моей квартире раздался телефонный звонок. Голос Изабель звучал так, словно она была в бреду. Прошлой ночью, во время пьяной ссоры с ее токсичным приятелем, когда они шли по мосту Пон-Неф, этот говнюк опять обрушился на Эмили. Она впала в такую истерику, что побежала от него и бросилась с моста. Падение составило двадцать метров. Уровень воды был низким. Она приземлилась с глухим стуком, а затем ее понесло вниз по течению. Боги не оставили ее. Неподалеку был пришвартован полицейский катер, патрулировавший реку в эту самую безумную из ночей. Один из копов нырнул в Сену и сумел подхватить девушку, прежде чем ее затянуло под воду стремительным течением. Его коллеги подняли их обоих на борт и помчались к берегу, где уже вызванная «скорая помощь» увезла ее в ближайшую больницу, а храброму полицейскому оказали первую помощь от переохлаждения.

Я слушал все это с ужасом, усиленным ранним пробуждением. Особенно когда Изабель сообщила мне, что Эмили упала на спину, раздробив два позвонка в позвоночнике, и набрала в легкие много воды.

– Она может быть парализована… у нее может быть повреждение мозга, – визжала она в трубку.

Я спросил название больницы.

– Нет, нет, нет… тебя нельзя видеть здесь со мной.

– К черту это… я еду.

– Шарль здесь. И он разваливается на части.

– Изабель, пожалуйста, позволь мне как-нибудь помочь…

Щелчок. Связь оборвалась.

И хотя я звонил и писал ей почти каждый час, так ничего и не услышал от нее на протяжении более чем тридцати шести часов. По молчанию Изабель я понял, что, сообщив мне о чудовищном происшествии, случившемся с ее дочерью, она дала мне понять: не дави на меня, пока я разбираюсь со всем этим кошмаром. Но на третье утро тишины я начал задаваться вопросом: что же мы за пара, если она закрывается от меня в такой критический момент?

Вскоре я получил текстовое сообщение:

Все идет от плохого к дьявольскому. Объясню позже.

Больше никаких сообщений.

Я совершил ошибку: сразу же перезвонил. Попал на голосовую почту. Сказал Изабель, что нам необходимо поговорить; что я отчаянно хочу знать, что происходит; что я готов помочь… и умолял позволить мне быть рядом с ней в эту минуту.

Я был угнетен. Мне было страшно. Я не спал. Я был зол на то, что меня вычеркнули из ее жизни. Мне следовало бы отступить, сосчитать до десяти. Но я чувствовал, что меня отталкивают. Выпихивают на обочину. Нехорошо признаваться в таких чувствах. Мы все хотим быть супер-альтруистами в трагический момент для того, с кем делим жизнь. Но разве я когда-нибудь делил жизнь с Изабель? Не было ли это лишь иллюзией, за которую я цеплялся? Не давала ли она мне понять: когда дело доходит до семьи, моей семьи, ты остаешься за периметром.

Вслед за тем отчаянным сообщением я отправил следующее:

Мои извинения. Просто беспокоился за тебя, за Эмили. Люблю тебя.

Ее ответ – тишина.

И наконец, спустя девять дней, 10 января 2001 года, текст:

Теперь я могу тебя увидеть. БП завтра? 17:00?

Я ответил:

Буду. Люблю тебя.

Ее ответ – молчание.

Я пришел в ее студию вовремя. Ни минуты опоздания. Код двери. Быстрым шагом через двор. Ее звонок. Жужжание электронного замка на открытие двери. Мне вдруг стукнуло в голову: вот уже много лет, как я живу в Париже. Мой французский чертовски беглый, хотя и с американским акцентом. А Изабель по-прежнему говорила со мной только по-английски. И она так и не дала мне ключ от этой квартиры. Точно так же, как никогда не спала у меня и упорно отказывалась от всех предложений провести вместе отпуск вдали от Парижа, с тех пор как я стал называть этот город своим домом.

Мы видим в жизни то, что хотим видеть. Особенно в отношениях с теми, с кем якобы создаем будущее. До тех пор, пока будущее не перестает быть надежной конструкцией. И тогда мы вынуждены признать, что жили в мире за пределами реальности. В том вечно мучительном мире, что зовется надеждой.

Я поднялся по серпантину лестницы, ведущей под крышу. Почему у меня было такое чувство, будто я поднимаюсь на эшафот, откуда есть только один, прощальный выход? Когда я добрался до верхнего этажа, дверь была распахнута. Но Изабель не встречала меня на пороге с явным желанием, как бывало. Она сидела за своим столом, с дымящейся сигаретой, уставившись взглядом в грязное окно перед собой, всем своим видом выражая безутешность.

Я подошел к ней. Когда я попытался положить руку ей на плечо, она дернулась, как будто ее ткнули электрошокером.

– Пожалуйста, сядь на диван, Сэмюэль. Это не займет много времени.

Но я все равно пытался установить физический контакт. Хотя бы переплести наши пальцы. Она отстранилась.

– Ты серьезно? – спросила она, не скрывая гнева.

– Ты думаешь, я пришел за сексом?

– Я думаю, ты не понимаешь, насколько серьезно разочаровал меня.

– Как Эмили?

– Она пробудет в инвалидном кресле не меньше года. Но, по крайней мере, неврологи считают, что она избежала паралича – все решили какие-то сантиметры, – и после многолетней физиотерапии она, возможно, начнет ходить.

– Хорошо хоть, не паралич.

– Спасибо за такую американскую двусмысленность. Нескончаемая катастрофа, низведенная до обычной катастрофы – и, по-твоему, повод для празднования. «Не так плохо, как мы думали. И не абсолютная трагедия, потому что у нас не принято верить в трагедию. Мы просто говорим: что-то пошло не так».

Последнее заявление она произнесла с фальшивым американским акцентом. Я схватил один из хромированных стульев, сел, сунул руку в карман куртки и достал пачку сигарет и зажигалку «Зиппо». В подобных ситуациях без сигарет не обойтись.

– А вода в ее легких?

– Повреждения мозга нет, но ее держали в медикаментозной коме в течение пяти дней после того, как очистили легкие от воды из Сены.

– Мне очень жаль.

– О, и у Шарля на фоне того, что сделала с собой его обожаемая дочь, два дня назад случился сердечный приступ. Не самый страшный. Он, вероятно, выйдет из больницы уже через несколько дней. Тем не менее это тот случай, который служит напоминанием: смерть моего мужа близка. К счастью, это произойдет не завтра, но, вероятно, в течение ближайших лет пяти или десяти. Представь, каково это чувствовать… каково сознавать, что впереди еще пять – десять рождественских праздников. Теперь Шарлю потребуется постоянное внимание. Как и моей дочери. Мы с Шарлем говорили прошлым вечером. Ментально он здесь. Потрясен. Ошарашен. Немного напуган… но понимает, что на этот раз обошлось и ему подарено еще немного времени, чтобы побыть с нами. И он выступил с предложением. Которое я приняла. Мы все покидаем Париж. У нас дом в Нормандии. Большой и просторный. Достаточно места для нас троих, чтобы у каждого было свое пространство, но все же мы могли быть вместе под одной крышей. Эмили понадобятся круглосуточная сиделка на какое-то время и команда специалистов, чтобы в буквальном смысле поставить ее на ноги. Там поблизости есть довольно хороший реабилитационный центр. Мы сможем нанять врачей-специалистов и физиотерапевтов, чтобы помочь ей. И Шарль поживет в спокойной обстановке, избавленный от необходимости охотиться на мамонта и гоняться за каждой юбкой.

– А ты? – спросил я.

– Я буду матерью-настоятельницей, ответственной за эту богадельню.

– Все время?

Страницы: «« « ... 89101112131415 » »»