Послеполуденная Изабель Кеннеди Дуглас

Она кивнула. И добавила:

– Я слышу неодобрение в твоем молчании. «Выбрасываю на ветер свою столичную жизнь. Становлюсь элитной сиделкой. И, что хуже всего, бросаю своего американского любовника, которого обожала, пока он не стал ревновать меня к недавним несчастьям моей семьи».

– Я не сказал ни слова, черт возьми.

– Да тебе и не нужно было. Твое молчаливое возмущение говорит за тебя. Тебе непременно надо было бомбардировать меня сообщениями, после того как я позвонила и сказала, что моя замечательная Эмили сломала позвоночник и чуть не утонула.

– Я это делал только потому, что искренне переживал за Эмили.

– И боялся, что произойдет то, что должно произойти… что я предпочту тебе мужа и дочь. Именно это я и делаю.

– Теперь ты несправедливо сваливаешь все на меня.

– Твое сообщение…

– Я немедленно извинился за то, что перегнул палку.

– Это меня крайне огорчило. Это давление… быть рядом с тобой…

– Это неправда. Сначала я звонил много раз, потому что хотел помочь, быть рядом, чтобы помочь тебе…

– Потому что тебе не давала покоя мысль: «Я – ее вторая половина».

– Я и есть твоя вторая половина.

– По касательной. И ты всегда это знал. И я всегда ясно давала это понять. В течение многих лет. Десятилетий. Моя любовь к тебе… она всегда со мной. Но когда ты вторгаешься…

– Вряд ли это можно назвать вторжением. Я знаю, что ты переживала чудовищный момент. Я просто хотел помочь…

– А теперь ты думаешь, что я придираюсь к тебе.

– Да, думаю. Но ты злишься, ты полна горя и печали, а любовь часто сводится к тому, что ты срываешься на того, кто рядом с тобой… как бы несправедливо это ни было.

– Как благородно с твоей стороны. Как по-рыцарски.

– Тебе не следует все это рушить, Изабель. Не нужно отказываться…

– Если я уезжаю из Парижа…

– Ты продаешь эту студию и apartеment familiale139?

Пауза. Она потянулась за пачкой сигарет, закурила.

– Пока нет.

– Стало быть, поистине ты можешь осесть в Нормандии, но…

– Истина – гибкая конструкция. В обозримом будущем я буду заботиться о своей дочери и муже в Нормандии. В обозримом будущем… я прекращаю все это.

– С полным основанием?

– Если бы в той ситуации ты проявил себя лучше…

– Я не так уж плохо проявил себя. Ты просто ищешь оправдание.

Пауза.

– Может, и так. Возможно, я очень несправедлива к тебе. Возможно, использую тебя как мальчика для битья. Или, может, вся эта ужасная цепочка событий показала мне, где мои приоритеты.

– Когда ты говоришь «в обозримом будущем»…

– Вот! Вот! Ты питаешь надежду…

– Конечно, тебе непременно нужно уехать с дочерью и мужем. Сосредоточить на них все свое внимание. Но ты ведь не хочешь обрывать наши отношения. Что не мешает…

– Ты думаешь, это не мешает? Ты думаешь, меня не угнетает сознание того, что я люблю тебя, но у меня есть и эта жизнь, которую я не могу потерять.

– Никто не просит тебя терять ту жизнь. Отступи, пожалуйста…

– Чудовищный «несчастный случай» с Эмили, сердечный приступ Шарля… они оба говорят мне: я слишком далеко отступила от всего.

– Не принимай опрометчивых решений. Подожди, пока весь ужас уляжется…

– Рассудительный адвокат. Ты не понимаешь, для меня это должно закончиться. Больше никакой разделенной верности, никакого разделенного сердца.

– Все, о чем я прошу, это…

– Я знаю, о чем ты просишь. И я говорю тебе нет. Нас больше нет. Ты можешь не согласиться с моей логикой, но тебе придется принять ее. Потому что все так, как оно есть. А теперь ты должен уйти.

Почему я всегда носил в себе печальное предчувствие: однажды все закончится именно так? Неужели в этом была наша история – в сознании того, что она правильная, потому что неполная? И, поскольку неполная, не могла быть до конца правильной. Но что является правильным и что является полным, когда речь идет о хаосе в человеческом сердце? У меня не было ответов на эти вопросы. Точно так же я не мог противостоять гневу Изабель в тот вечер. Для нее решение было принято; манихейский выбор сделан ради ее собственной нынешней стабильности. Стал ли для нее суровый приговор нашим отношениям способом смягчить вину, которую она испытывала в тот момент? Я это чувствовал, но не мог бросить ей это в лицо, чтобы не напрашиваться на еще более глубокий и болезненный разрыв. Одно я знал наверняка об Изабель: любые попытки сказать ей, о чем, по вашему мнению, она думает, встретят яростный отпор с ее стороны, не говоря уже о заметном недовольстве тем, что кто-то читает ее мысли.

Поэтому я встал. Потушил сигарету. Подошел, чтобы поцеловать ее на прощание. Она приняла прикосновения моих губ к ее щекам. Давая мне понять: между нами все кончено. Я ушел. Но прежде сказал:

– Дверь всегда открыта.

Тишина.

Еще одна попытка.

– Моя любовь к тебе не исчезнет.

Теперь она крутанулась на стуле, поворачиваясь ко мне спиной. Говорить больше не о чем.

Так оно и оставалось на долгие годы.

***

Плохие новости как грязная приливная волна. Накатывает, но, уходя обратно в море, оставляет за собой ошметки водорослей и всякой дряни. Так, постепенно все больше липкого ила откладывается на берегах.

Я держал этот разрыв в себе. Пока снова не приехал с родительским визитом в Нью-Йорк и Итан не спросил меня, когда он снова увидит Изабель. Тогда я и объяснил, что Эмили заболела, и мы с Изабель решили пока расстаться, и скорее всего больше никогда не будем вместе. Итан широко распахнул глаза.

– Я больше никогда ее не увижу?

– Не знаю.

– Вы с мамой расстались. А теперь и с Изабель.

Я хотел объяснить, что не моя вина в этом расставании. Но мне не хотелось выглядеть оправдывающимся. Или сваливать всю вину на нее. Если в отношениях нет насилия или вопиющего психологического давления, в разрыве никогда не бывает виноватой только одна сторона. Да и предательская случайность может сбить пару с курса.

Спустя несколько месяцев после того, как Изабель объявила мне о том, что между нами все кончено, и действительно исчезла из города, в моей парижской квартире раздался очень поздний телефонный звонок. Звонила Джессика, в девять вечера по нью-йоркскому времени. Итан написал ей часом ранее, умоляя приехать к нему как можно скорее. Он нашел свою мать лежащей на полу, лицом вниз, в луже собственной рвоты, а рядом валялась бутылка водки. Как выяснилось, она снова начала пить с тех пор, как Итан стал сам приходить домой из школы. Ему уже было пятнадцать, он учился в Далтоне в Верхнем Ист-Сайде и каждый день ездил на метро в школу и обратно. В тот день после уроков друг пригласил его к себе в квартиру, и мать одноклассника позаботилась о том, чтобы отправить Итана домой около восьми вечера на заранее оплаченном такси. Тогда-то он и обнаружил Ребекку в таком состоянии. Мальчик смышленый, он побежал вниз и нашел консьержа, и тот уже позвонил в службу 911, а также (по настоянию Итана) Джессике. «Скорая помощь» прибыла раньше его наставницы. Ребекку отвезли в больницу Бельвью, где ей сделали промывание желудка и перевели в психиатрическое отделение для дальнейшего наблюдения. Джессика согласилась остаться с Итаном на ту ночь. Следующим утром я уже летел в Нью-Йорк. Итан был очень травмирован инцидентом с его матерью.

– Не заставляй меня снова жить с ней, – взмолился он.

По словам врачей в Бельвью, у Ребекки начинался цирроз печени. О смертельной угрозе речи пока не было; повреждения, хотя и тревожные, еще не достигли необратимой стадии. Но все говорило о том, что Ребекка уже довольно давно злоупотребляет алкоголем. Тут же подключились социальные службы. Ребекку сочли опасной для нее самой и, главное, для ее сына. Я вмешался в дело и заверил всех, что Итан отныне будет жить со мной. Я встретился с управляющим партнером нашей фирмы и объяснил ситуацию. Надо отдать должное Ребекке, она проявила благоразумие и попросила меня о встрече. Я договорился о свидании в специально оборудованной комнате для посетителей в психиатрическом отделении больницы. Охранник неотлучно находился с нами в течение всего тридцатиминутного разговора.

– Это необходимо? – спросил я, когда он появился в комнате, прежде чем привезли Ребекку. Парень – коренастый латиноамериканец с характерным куинсовским140 акцентом, ответил:

– Если вы имеете в виду, должен ли я быть здесь, пока вы встречаетесь с одним из наших пациентов?..

– Со своей бывшей женой.

– Она все равно одна из наших пациенток. И да, я должен здесь находиться. Не переживайте, все, что вы ей скажете, – ваше личное дело, и я никому не передам эту информацию. Но вы не можете оставаться с ней наедине – на случай, если она поведет себя неподобающе. Таковы правила.

Ребекка появилась через несколько минут в сопровождении очень крупной, внушительного вида медсестры, которая крепко держала ее за предплечье. Женщина кивнула охраннику и передала Ребекку на его попечение. Моя бывшая жена была одета в желтый комбинезон – насколько я себе представлял, такие носят заключенные в городских тюрьмах.

– У вас тридцать минут, сэр, – сообщила мне медсестра, после того как похлопывающими движениями обыскала Ребекку и убедилась в отсутствии у той чего-либо запрещенного.

– Они думают, что я прячу пушку, – сказала мне Ребекка. Я улыбнулся: у моей бывшей жены все еще случались вспышки остроумия, что мне когда-то так нравилось в ней.

– Такие шутки здесь не работают, мэм, – сказал охранник, указывая ей на металлический стул напротив моего.

– Я так понимаю, он будет здесь все время, – объяснил я ей. – Но он ничего не записывает. Как у тебя дела?

– О, ты же знаешь: лучше не бывает.

– Мне очень жаль.

– Почему? Я здесь, черт возьми. Считай, что вручила тебе самую большую дубину, какой можно окончательно добить меня.

– Я не собираюсь этого делать.

– Но ты планируешь забрать у меня Итана.

– Я этого не говорил.

– После того, что я натворила, мне ли не знать, какое решение примет любой суд.

– Никто не намерен подавать на тебя в суд. Врачи говорят, что твоей печени угрожает цирроз.

– Мне тоже так сказали. И да, я посещаю собрания анонимных алкоголиков здесь, в больнице.

– Удобно.

– Такой цинизм.

– Ирония.

– Я знаю, что нахожусь в заведомо проигрышном положении. Теперь у тебя на руках все карты.

– Мы просто хотим сделать то, что лучше для Итана. Я поговорил со своими партнерами в фирме. Я могу вернуться в Нью-Йорк. В течение месяца. Сегодня утром мы разговаривали с Джессикой. Она может что-нибудь придумать со своим мужем, пусть они переедут в твою квартиру на несколько недель, пока я не вернусь.

Молчание. Она потянулась к пластиковому кувшину с водой на столе и налила в бумажный стаканчик тепловатую жидкость, осушив его одним глотком.

– Вчера социальный работник провел со мной час, рассказывал об этой программе поселения на севере штата, недалеко от Олбани. Шесть месяцев сушки, терапии и простой коммунальной жизни. Это стоит прилично… но тех денег, что я получаю от тебя каждый месяц, мне вполне хватит, чтобы оплатить участие в программе. Что я и хочу сделать. А ты мог бы забрать мою квартиру. Выкупить у меня. Заселяйся. Сделай так, чтобы у Итана не было стресса от переезда на новое место в середине учебного года. К тому времени, как я закончу свои шесть месяцев реабилитации, наступит лето, и мы сможем обсудить, что делать дальше. Где я буду жить потом.

– Замечательное предложение.

– Практическое. И лучшее на данный момент для Итана, ты согласен?

– Целиком и полностью, – сказал я.

В течение четырех недель я подыскал себе замену, нового управляющего французским офисом. К ее чести, Ребекка попросила о встрече с Итаном под присмотром Джессики и принесла извинения за тот ужасный срыв, когда напилась почти до комы. До моего приезда она убрала из спальни все свои вещи и сдала их на хранение.

И вот так я прощался с Парижем.

Я приехал в Нью-Йорк в конце весны. За десять дней до отъезда я отправил Изабель электронное письмо, в котором сообщил, что возвращаюсь в Нью-Йорк, и объяснил причины. Я поинтересовался здоровьем Эмили и Шарля и добавил, что, если спустя месяцы после нашего разрыва она готова снова увидеть меня (тем более что я покидаю город), мне бы очень этого хотелось… если, конечно, она будет в Париже.

Через четыре дня я получил такой ответ:

Дорогой Сэмюэль,

ты замечательный отец, как хорошо, что ты возвращаешься в Нью-Йорк и спасаешь Итана из очень плохой ситуации. Эмили делает успехи. Шарль стабилен. Я не смогу увидеться с тобой до твоего отъезда.

Je t’embrasse.

Изабель

Я не настаивал. Собрал свою сумку. Полетел через Атлантику. Переехал к Итану. Продолжил работу в нью-йоркской фирме. Я вел кучу новых дел. Если не считать электронного письма, в котором она спрашивала, не затронули ли непосредственно нас невыразимо ужасные события 11 сентября 2001 года (Итан был в школе, а я направлялся на встречу в центре города, когда самолеты врезались в башни и мир вздрогнул), Изабель ничем не напоминала о себе. Я ответил ей по электронной почте довольно длинным описанием безумия того поистине рокового дня; рассказал, что потерял двух юристов, которые находились на встрече во второй башне; и как в течение нескольких месяцев после трагедии мой сын просыпался по ночам в слезах, спрашивал меня, не врежутся ли самолеты в наш дом или в здание, где я работал. Ответ Изабель на одной из ее белых карточек был вежливым, но обезличенным:

Как ужасно. Я мысленно со всеми вами. Держитесь…

Я понял намек. Я погрузился в работу. Я был рядом с Итаном. У него появилось много друзей. Он уверенно рассекал по Манхэттену. Сосредоточился на учебе и дал мне понять, что планирует поступать в обычный колледж. Его оценки в школе позволяли стремиться довольно высоко. Желание Итана преодолеть инвалидность не переставало восхищать меня – хотя, если я когда-нибудь упоминал о том, каким смелым и отчаянным нахожу его, он реагировал в типично подростковой манере: «Прекрати нахваливать, папа».

Время, время, время. Оно неумолимо. Я не чурался отношений с женщинами. Правда, старательно избегал дамочек в возрасте от тридцати до сорока, которые отчаянно хотели ребенка. Мне казалось, что я влюблен в психоаналитика по имени Натали, пока из нее не поперли всякие навязчивые состояния и неврозы, и их стало трудно выносить. Особенно ее потребность подробно описывать свою сексуальную жизнь со многими мужчинами, которые были у нее до встречи со мной. Однажды я все-таки не выдержал и высказался по поводу ее откровений о романе с семидесятилетним коллегой-психиатром, при том, что ей было всего сорок. Она с придыханием рассказывала, что у этого парня было самое крепкое тело, какое только можно вообразить, и «в постели он был просто диким зверем».

– Разве ты не знаешь, как отталкивают эти истории? – возмутился я.

– Почему… потому что ты ревнуешь?

– Потому что ты говоришь как девочка-подросток, которая наконец-то переспала с отцом.

В журнале New York Magazine работала умная женщина-репортер, с которой я встречался около трех месяцев… пока она не призналась мне, что не может справиться с глухотой Итана. «Я всегда буду чувствовать себя неуютно рядом с ним, и это будет служить постоянным напоминанием о том, что мне самой уже поздно мечтать о детях». В Колумбийском университете преподавала замечательная француженка, которой очень нравились моя двуязычность, моя квартира в Гринвич-Виллидж, наши поздние посиделки в The Vanguard и полное взаимопонимание в постели, но через несколько недель она сказала, что ее бывший во Франции снова попросился в ее жизнь… «И я знаю, что этот человек предназначен мне судьбой». Потом была немка Джулианна, юрист из ООН, – высокая, элегантная, гиперкосмополитичная и очень теплая с Итаном… Пока она не начала проявлять авторитарную жилку, настаивая на том, что моя привычка ходить в кино, театры и джаз-клубы не перекликается с ее предпочтительными домашними вечерами с хорошей книгой.

– А тебе, Сэмюэль, пора перестать думать, что в свои пятьдесят ты можешь мотаться по городу, как двадцатилетний парень, не обремененный заботами и ответственностью.

На что я подумал: как бы не так.

Итана зачислили в один из лучших университетов штата Нью-Йорк – Стоуни-Брук на Лонг-Айленде, где была отличная поддержка для студентов с нарушениями слуха. Когда он подавал документы в колледжи, я сразу сказал ему, что, если он хочет поступать в Нью-Йоркский университет, это очень удобно – мы живем по соседству. Но он решил для себя, что настал момент уехать из дома. И выбор пал на Стоуни-Брук. Так что в последнюю субботу августа я взял напрокат машину и отвез его на кампус, находившийся в двух часах езды от нашего дома. Я познакомился с Фрэнком, его соседом по общежитию – еще одним городским парнем из Бруклина. Он держался с апломбом, но совершенно спокойно относился к тому, что у него глухой сосед по комнате, и с радостью взялся помочь моему сыну освоиться в эти пугающие первые дни студенческой жизни. После того, как я распаковал вещи Итана, помог ему обустроить свой уголок в комнате и высидел утомительный торжественный обед для новоиспеченных студентов и их семей, наступил мучительный момент прощания с сыном. Итан заметил, как я опечален тем, что отпускаю его в свободное плавание, позволяя ему самому заботиться о себе в этот непростой период между подростковым возрастом и взрослой жизнью.

– Со мной все будет в порядке, – жестами показал он мне. – Потому что ты научил меня, как быть в порядке.

– Ты меня тоже научил этому.

– Ты собираешься пригласить маму на ужин?

Ребекка тоже появилась в тот день, приехав на машине из Олбани, где жила теперь со своим новым мужем Фредом – старшим государственным служащим в Департаменте исправительных учреждений штата Нью-Йорк, с кем познакомилась в обществе анонимных алкоголиков. Сама она вернулась в юриспруденцию и работала государственным защитником в службе правовой помощи. Я не имел удовольствия познакомиться с Фредом. Но Итан встречался с ним и назвал его «немного старым и сухим, но мама, кажется, счастлива. И он такой же упертый католик, как и она… так что их союз вроде как работает».

Я не стал цитировать этот комментарий Ребекке, когда мы устроились в закусочной с меню из морепродуктов неподалеку от кампуса. Это была наша первая совместная трапеза за долгие годы. Мы оба держались очень настороженно. Я видел, как сжались ее губы, когда я попросил бокал «Совиньон Блан» к дюжине заказанных устриц, и чувствовал, что, как и многим исправившимся алкоголикам, ей так хотелось сделать хотя бы глоток. Я старался сохранять невозмутимое выражение лица, пока она возносила молитву, прежде чем приступить к еде. Мы поговорили в основном об Итане и о том, какой впечатляющий скачок он совершил, и что мы оба (как отметил я) сыграли ключевую роль в том, чтобы привести его к этому знаменательному этапу его жизни – когда он начинал учебу в обычном колледже и делал это с минимумом посторонней помощи.

– Ты проделал огромную организационную работу, – сказала Ребекка. – Находил репетиторов, исследовал все образовательные и медицинские возможности, чтобы помочь ему…

– И ты растила его…

– Потому что ты сбежал от меня и моего пьянства… И кто может винить тебя?

– Все в прошлом. У тебя сейчас все хорошо?

– То есть не срываюсь ли я?

– То есть ты счастлива?

– Что понимать под «счастьем»?

– Хороший вопрос.

– Теперь у меня разумная жизнь. Фред замечательный человек. Олбани на самом деле интересный город. У нас есть абонемент в оркестр, в местный областной театр. Мы любим ходить в походы. В моей работе есть свои прелести… о боже, это звучит так банально. Но… честно… жизнь прекрасна. Не та, где я видела себя, когда покидала Колумбийский университет более четверти века назад, но вполне достойная. И все-таки я до сих пор часто задаюсь вопросом: если бы менингит не лишил нашего сына слуха…

– Не надо об этом, прошу тебя, – сказал я. – То, что случилось, – случилось. Мы с этим справились…

– Или, в моем случае, не совсем.

– Ты прекрасно с этим справилась.

– Прекрати быть великодушным.

– Прекрати казнить себя.

– Глухота разлучила нас.

– Просто подтолкнула, – сказал я. – Однако…

– Я всегда знала, что твое сердце где-то в другом месте.

Пауза. Я глотнул вина.

– Я ни на мгновение не пожалел о том, что был с тобой. Я любил тебя.

– Но она была той, с кем ты хотел быть… и не мог.

– Все в прошлом.

– Так ли это? Правда? Ты был с ней все эти годы в Париже. А теперь?

– Теперь она с мужем, которого никогда не бросала, и хрупкой, травмированной дочерью, которая зависит от нее.

– Значит, вы поддерживаете связь?

– Не совсем.

– И ты все время оплакиваешь ее отсутствие?

Я отрицательно покачал головой. Ребекка улыбнулась. Но не сардонически. Скорее сопереживая.

– Все в порядке, Сэм. Она всегда была рядом. С того момента, как я обнаружила, что влюбляюсь в тебя, я знала, что ты терзаешься в противоречиях, но все равно пошла за тобой – и получила тебя. Точно так же, как знаю, что был момент, когда ты мог сбежать к ней. Но ты выбрал меня. Что, оглядываясь назад, могло быть ошибкой. И вот мы здесь, спустя все эти годы хаоса, а она все равно рядом. Повезло тебе. Твоей великой страсти, твоей великой истории. Особенно потому, что у вас обоих была другая жизнь в другом месте. Мы хотим того, чего не можем иметь. А имеем то, чего, как вскоре обнаруживаем, нам, может, и не хочется. Так оно и бывает. Любовь. Вечная погоня. Сладкая боль. Великая непрекращающаяся мечта. Ты все еще мечтаешь о любви, не так ли?

Еще глоток вина.

– Конечно.

– Есть какие-нибудь перспективы на горизонте?

Я лишь пожал плечами.

– Значит, есть кто-то, кто привлекает твое внимание?

– Откуда ты это знаешь?

– Потому что ты был моим мужем. И потому что, в отличие от меня, ты все еще романтик.

Я улыбнулся.

– Виновен по всем пунктам.

– Да ладно, ты можешь рассказать мне о ней.

– Пока нет, – ответил я.

Были причины, по которым я все еще относил Лорри Уильямс к категории «пока нет». Мы познакомились, когда стояли в очереди на вход в The Vanguard. Она была с двумя подругами. Я был один. Она заметила, что я читаю DownВeat – самый популярный американский журнал, посвященный джазу. И спросила меня, не музыкант ли я. Мы разговорились.

– Ты всегда один, когда слушаешь джаз? – поинтересовалась она.

Я объяснил, что разведен, что у меня есть сын, который вот-вот поступит в колледж, и что я свободен.

– В смысле только что с кем-то расстался… или я слишком любопытна, или слишком забегаю вперед?

В этом смысле Джулианна отставала на два месяца. Поэтому я сказал:

– Да, с недавних пор свободен… но без всякого похмелья.

– Мне нравится. Хороший оборот. Я разведена и тоже свободна с недавних пор… Хотя развод произошел пять лет назад.

– Дети?

– Не хотела их… или, по крайней мере, не с ним.

– А потом?..

– Биологические часы показали, что уже слишком поздно. И опять не тот парень.

Распахнулись двери, запуская посетителей на ночной сет с началом в 23:00. Она назвала мне свое имя. Я назвал свое. Она представила меня своим подругам – с виду ровесницам. Обе с обручальными кольцами. Они пригласили меня присоединиться к ним за столиком. Я узнал, что одна из женщин – ее звали Джоан – отмечала в тот вечер свой день рождения, и что они вместе учились в колледже много лет назад. Я сказал, что не хочу портить им вечер, но предложил Лорри обменяться телефонами. Она записала свой номер в мой блокнот, а я нацарапал свой в ее блокноте.

Несколько раз во время того концерта – исполняли музыку Томми Флэнагана и его трио – я замечал, что Лорри поглядывает в мою сторону, а затем просто кивнула мне, давая понять, что уловила мой интерес. Я выждал положенные сорок восемь часов, после чего позвонил и договорился о встрече. Она предложила съездить в Ист-Виллидж, посмотреть экспериментальное американское кино 1960-х годов в киноархиве «Антология». Я чувствовал, что это своеобразный тест. Она преподавала киноведение в Новой школе. Я явился в элегантном костюме. Ей понравилось. Понравилось и то, что я знал кое-что о режиссере (Стэн Брэкидж – поисковая система в помощь). Понравилось, что после этого мы пошли в мексиканскую забегаловку и болтали без умолку до полуночи. Я посадил ее в такси до дома, вручил водителю 20 долларов и сказал, что поездка за мой счет. Прежде чем он тронул с места, она быстро поцеловала меня в губы и сказала:

– Классный вечер.

Такими же были и следующие три вечера. Разговоры, разговоры и снова разговоры. Мы многое узнали друг о друге; растущее тихое чувство общности подчеркивалось нерешительностью, которая возникает из-за слишком большого недавнего романтического разочарования и желания обойти боль стороной. И все же, все же… Поздним субботним вечером, на четвертом свидании, когда мы выкатились из бара почти в час ночи, она вплелась пальцами в мои пальцы и сказала:

– А теперь я действительно хочу, чтобы ты пригласил меня к себе.

Секс был осторожным, немного неуверенным. Лорри призналась, что со времени последних неудачных отношений она почти год ни с кем не была.

– Надеюсь, я не разочаровала.

– Не смей так думать, – сказал я. – Это было в первый раз. Мы оба нервничали. И вряд ли это было ужасно. «Завтра будет новый день», и все такое.

На следующее утро мы нащупали хороший ритм. Быстро созревало чувство соучастия. После этого я побежал за воскресной «Нью-Йорк таймс» и провизией. Вернувшись в квартиру, взбил омлет, поджарил рогалики, приготовил две «Кровавые Мэри» и сварил кофе.

– Наш первый совместный завтрак, – сказала она, наклоняясь, чтобы поцеловать меня.

Мне понравилось, что мы просидели за столом два часа, обмениваясь страницами газеты и бесконечно что-то обсуждая. Мне нравилась непринужденность между нами. Ощущение, что я мог видеть нас вместе через пять, десять лет за этим столом, с остатками воскресного позднего завтрака перед нами, за разговорами, разговорами, разговорами, все еще тесно связанных и страстно увлеченных друг другом. Я знал, что во мне опять говорит романтик с его грезами о будущем. Я знал, что мне еще так много нужно узнать о мисс Уильямс, как и ей обо мне. Но… это было приятно. И не возникало никаких сложностей. Из наших разговоров и моих наблюдений в течение четырех вечеров, прежде чем мы провели ночь в постели, вырисовывался образ женщины, которая знала о своих недостатках (она призналась, что борется с тревогой и неуверенностью в себе, когда дело доходит до ее веры в то, что она заслуживает счастья). Равно как и я признался, что вступал в брак, чувствовал, что там кроются очевидные изъяны конструкции. И что проявил нерешительность и увлекся аналитикой, когда единственная женщина, с которой я чувствовал безграничную связь, но с кем никогда не надеялся на будущее, предложила мне это будущее.

– Но это была твоя реакция на ее бесконечное «нет», которое ты слышал в течение многих лет, – заметила Лорри.

– Я реагировал на страх. Страх получить именно то, чего так хотел.

– Но потом, позже, вы были вместе.

– Да, но на прежних условиях. Окно возможностей с ней было открыто. Я оттолкнул ее. Оно снова открылось, и на этот раз мы были друг с другом как будто наполовину…

– Но все равно вместе. Полное владение друг другом, по моему опыту, коварно. Кто знает, как долго все это продлится, не говоря уже о том, сколько проживет любой из нас. Все так преходяще. Вот почему истинная связь, когда и если она появится, настолько драгоценна. И хрупка.

Я согласился с таким взглядом на мир. И после месяца наших встреч начинал думать: все чудесно. Да, теперь она проводила две-три ночи в неделю у меня, тем более что Новая школа находилась в десяти минутах ходьбы от моего дома. Да, нам еще многое предстояло узнать о жизни в тесном контакте. Но мы никуда не торопились. Потому что идеализированное – совсем не то, что повседневное. Мы пока находились на том раннем этапе, когда нашим внутренним сложностям и противоречиям еще предстояло переплестись. Может быть, нам хватило бы ума держать их в узде; уважать неврозы друг друга и учиться интегрировать их во что-то прочное. А может быть, как в предыдущих главах моей жизни, они бы погубили наши отношения. В любом случае, предзнаменования были добрыми. Мы оба согласились без лишних разговоров, что просто позволим событиям развиваться своим чередом.

Итан переживал неровные времена в колледже. Он находил многих своих сверстников поверхностными и слишком ориентированными на тусовки. Ему хотелось подружиться с девушкой.

– Но я чудной глухой ребенок, и кто захочет встречаться с таким? – А после Манхэттена и его регулярных визитов в Париж этот уголок Лонг-Айленда казался ему стерильным пригородом.

– Так переводись в Нью-йоркский университет в следующем семестре, – предложил я.

– Я хочу в Колумбийский.

– Тогда налегай на учебу, поднимай планку.

– А кто твоя новая подружка, папа? – спросил он, меняя тему разговора.

– С чего ты взял, что у меня новая подружка?

– Ты выглядишь счастливым.

– Ты хочешь сказать… что давно не видел меня счастливым?

– После Изабель – никогда.

Изабель.

Я действительно писал ей каждое Рождество – два или три абзаца поздравлений вкупе с пересказом событий своей жизни. Я никогда не упоминал о женщинах, с которыми встречался, о тихом отчаянии, которое все еще испытывал, вспоминая, как она оборвала нашу жизнь. Я сообщал новости об Итане, о своей работе, о Нью-Йорке. Не выкладывая карты на стол, давал понять: я все еще жду тебя. Изабель неизменно отвечала: несколько строк о Шарле, о том, что он тихо стареет и становится все более немощным. Эмили научилась ходить, постепенно возвращалась к душевной стабильности и даже (судя по прошлогоднему рождественскому письму) снова жила в Париже. «Мы возлагаем на нее надежды», – заключила Изабель, прежде чем пожелать мне удачи в наступающем году… и ни разу не раскрыв в этом коротком послании, о чем думает, какой видит свою жизнь. Как будто переписывалась со мной только потому, что считала дурным тоном не отвечать письмом на письмо.

Изабель.

Примерно через месяц после знакомства с Лорри, во время регулярной утренней пробежки, я вдруг поймал себя на мысли, что больше не оплакиваю ее. Потому что встретил ту, с кем видел неуловимые возможности разумного удовлетворения.

А потом, из ниоткуда, Изабель вернулась в мою жизнь. И в пятницу утром я отменяю все дела на ближайшие несколько дней, успеваю на последний вечерний рейс из аэропорта Кеннеди в Париж и прямо с трапа самолета мчусь по адресу, который она указала в своем электронном письме.

Мой дорогой Сэмюэль,

похоже, пришла моя очередь.

Мне осталось несколько дней… возможно, неделя.

Вот мой адрес. Это будет мой последний адрес.

Ты знаешь, где меня найти… если сможешь вынести… после той стены, что я воздвигла между нами. Но, как я уже сказала, время не на нашей стороне.

Изабель

***

Самолет приземлился на рассвете. Я написал Изабель по электронной почте из аэропорта в Нью-Йорке, сообщив, что уже в пути; что приеду с завтрашним солнцем. Ответ пришел через десять минут.

Утренние часы посещения в больнице: 10:00 – 12:00. Но я только что договорилась с ночным медбратом, который уходит в 08:00. Если ты доберешься сюда раньше, он проведет тебя… учитывая, что ты летишь из Нью-Йорка, а время уходит. Но я все еще жду тебя.

Около шести утра я сел в такси и выехал из аэропорта. Через полчаса уже стоял перед Американским госпиталем в Нейи. Из машины я написал Изабель. Она ответила, сообщив, что медбрат – парень по имени Лоик – встретит меня у главного входа в больницу в 6:30 и проводит наверх без лишних вопросов от дежурных администраторов.

– Постарайся скрыть свое потрясение, когда увидишь меня, – добавила она.

Лоик производил впечатление человека, живущего в вечной бессоннице. Я предположил, что это издержки профессии, связанной с ночными дежурствами в больнице. Он с облегчением обнаружил, что я говорю по-французски.