Еда и патроны. Прежде, чем умереть Мичурин Артем

Глава 58

Многие считают меня тупым. Я это хорошо помню, но не могу назвать причину. Возможно, она кроется в специфике моей работы, ведь заказчики всегда считают себя самыми умными. Зуб даю, каждый раз, когда эти мрази выторговывают себе лишний золотой, удешевляя голову цели, они называют меня лохом и простофилей. И, возможно, они правы. Ведь будь я поумнее, не шароёбился бы по лесам, выполняя поручения, а сам бы заказывал неугодных, отжимал бы бизнес, собирал дань, и катался бы как сыр в масле. Да, только тупые марают собственные руки в крови и рискуют башкой ради не слишком-то и большого навара. Пора это менять. Тем более что скоро и средства появятся. Вон даже Ольга какой-то пароход купить задумала. Хм... Может, не такая уж и глупая идея. На пароходе много чего можно организовать — хоть кабак, хоть бордель, а то и всё разом. Наберу шлюх и тупых дуболомов, а сам буду указания раздавать, потягивая дорогое бухло на капитанском мостике. Чем не план на будущее? Да, пароход — это заебись.

— Так, дружище, — поставил я перед кормой трофейного броневика пустую бочку и сел на неё, — врать не буду, твоё положение говённое. Во-первый, у тебя связаны руки.

— Ты тоже заметил? — поднял брови Павлов, так, что они выползли из-под очков.

— Да. Во-вторых, поставленная тебе командованием задача полностью провалена.

— Удивительная наблюдательность.

— И, в-третьих, но не по важности, у тебя хуёвое чувство юмора.

— Что есть, то есть, — согласился лейтенант. — Мало практики. Но сейчас-то со мной мастер. Так что, поупражняемся в словесной пикировке, или уже перейдём к делу?

Ты гляди какой дерзкий. Общение со Станиславом никому не идёт на пользу.

— К делу, значит? Всё обдумал?

— Половину.

— Ну, так может и вторую обдумаешь?

— Я хочу половину золота.

— Повтори, — присоединилась к нашей беседе Оля, вытирая окровавленные руки о содранный с трупа нагрудный карман.

— Половину, — вкрадчиво повторил лейтенант. — Пятьдесят процентов. Одну вторую. Сто килограммов. Ну, как вам ещё объяснить...? Наблюдали когда-нибудь полулуние?

— Всё, ты допизделся, — вынула Ольга свой редко покидающий ножны клинок и, стремительно сблизившись с шутником, приставила острую сталь к его горлу.

— Так режь, — ощерился Павлов, изо всех сил стараясь подавить предательскую дрожь в губах. — Ну же, — сглотнул он, и режущая кромка заскрипела по щетине. — Нет? Странно. Я полагал, что ученица Кола не станет доставать нож, если не планирует им воспользоваться.

— Осторожно, дружище, — предостерёг я. — Нож у твоего горла в женской руке. Смотри, не переусердствуй с играми на эмоциях.

Похоже, мои слова возымели эффект. Ухмылка сползла с физиономии лейтенанта, и тон его стал не столь дерзким:

— Давайте смотреть правде в глаза, вы не справитесь без моей помощи. Нельзя вывезти два центнера золота из-под носа у этих ребят. Просто нельзя, без вариантов. Только представьте, как будет обидно возвращаться назад с пустыми руками.

— Ты себя недооцениваешь, — убрала Оля нож от лейтенантского горла и, послюнявив пальчик, вытерла кровь с пореза.

— Поясни, — не понял тот, или сделал вид, что не понял.

— Она хочет сказать, — взял я на себя роль толкователя, — что в случае неудачи с выуживанием нашего золота, мы продадим этим ребятам тебя. Не так дорого, как того хотелось бы, да, но с пустыми руками точно не уйдём.

— Да бросьте, — попытался Павлов изобразить смешок, но не вполне удачно. — Вы серьёзно? Я же просто полевой офицер. Меня штаб в планы не посвящает. Какой от меня прок?

— О, ты удивишься, как много полезного может вспомнить допрашиваемый при должном усердии дознавателя. Не знаю, насколько эти ребята квалифицированы, но, раз уж такое дело, я готов преподать им несколько ценных уроков.

— С чего вы взяли, что они вам поверят, что не решат, будто вы засланы Легионом? Да и вообще, как вы докажите свою причастность? Лично я буду всё отрицать. Мы обычные мародёры, решившие поживиться в Самаре, как и сотни таких же до нас.

— Обычные мародёры, знающие про Легион, про золото, про уничтоженный конвой, про беспилотник...

— Земля слухами полнится. К тому же вы... мы захватили языка, и он нам всё рассказал. А потом между нами случился разлад, и вы двое решили, что из имеющейся информации можно получить прибыль, выдав меня за оперативника Легиона. Под пытками я, может, в чём-то и сознаюсь, но под пытками каждый сознается в чём угодно. Цена таким признаниям — грош.

Я молча достал из кармана клочок бумаги с записанной частотой и продемонстрировал нашему находчивому лейтенанту.

— И что? — усмехнулся тот нервно. — Вы могли заранее договориться со своими подельниками. Вы заранее придумали этот спектакль. Вы...

Мы с Ольгой переглянулись, не сдерживая довольных улыбок.

— Ты получишь пять кило за свои услуги, — снова обратился я к Павлову, деморализованному неправдоподобностью собственной легенды. — Это хорошая цена. Более того, ты даже выполнишь поставленную задачу — передашь координаты золота и его похитителей. Ну, «ошибёшься» немного в оценке численности и боеспособности — с каждым бывает. Людям ведь свойственно ошибаться.

— Этого мало, — помотал лейтенант головой. — Два с половиной процента, да вы смеётесь.

— Пять на двести... Хорошо считает, сукин сын. И сколько же ты хочешь?

— Пятьдесят.

— Не в этой жизни, дружище. Могу, по доброте душевной, предложить десять. И то буквально от сердца отрываю.

— Ты хоть понимаешь, чего мне это стоит? — состроил Павлов обиженную физиономию. — Ты толкаешь меня на предательство, на преступление против долга.

— Долга? Сделай одолжение, просвети, кому это ты задолжал? Неужто Железному Легиону?

— Тебе не понять.

— Так уж и не понять? Я, между прочим, к долгам отношусь с большим уважением. Но тут особый случай. Мне кажется, ты перепутал дебет с кредитом. Ну, посуди сам, — слез я с бочки и подошёл ближе к лейтенанту, стараясь придать своей речи максимум проникновенности, — ты преданно служил Легиону... Сколько? Лет десять, а то и больше. Хорошо служил. Посмотри на него! — призвал я Ольгу в качестве свидетеля. — Весь в крови, говне и тине, но не унывает, думает о выполнении поставленной командованием задачи. А собой как хорош! Мускулист, подтянут, трезв — образцовый солдат! И что в итоге? Что в итоге, лейтенант? Что принесла тебе твоя служба? Что у тебя есть, чем отплатил тебе Легион? Три комплекта ХБ, паёк и доступ в арсенал? У тебя третий десяток на исходе, а ты не жил нихуя. Тебя вырастили, выдрессировали и пользовали. Ты полагаешь, что обязан Легиону, а по факту это Легион обязан тебе. Он тебе должен. Но Легион никогда не расплатится. Он будет платить наёмникам, шпионам и продажным чинушам, но не тебе. А знаешь почему? Потому, что для Легиона ты собственность. Ты для него вещь, инструмент, расходник. Сдохнешь — вычеркнут из реестра. Вот ты говоришь, мол, не понять Колу, дескать, куда этому ублюдку до высоких материй. Думаешь, мне никто никогда не втюхивал эту х**ню про долг? Поверь, не было на моём жизненном пути ни одной прямоходящей особи, которая не попыталась бы привить мне мысль о том, как я ей обязан по гроб жизни, если хотя бы чаем угостила. Ма-ни-пу-ля-то-ры. Я-то ещё пацаном просёк, что вся это поебень яйца выеденного не стоит. Нарисовался на горизонте очередной «покровитель»? Подыграй, пользуйся на всю катушку, выдаивай досуха и хорони. Потому что кто-то из вас двоих должен будет сделать это первым, такова жизнь. Уясни себе одно, лейтенант — всем на тебя насрать. Всё, что есть у тебя — это ты сам. Жизнь даётся лишь раз. Если уж и рисковать ею, то не ради каких-то уродов, а ради себя. Только ради себя, лейтенант.

За очками я не видел глаз Павлова, но был почти уверен, что сейчас они смотрят в пол. Лейтенант не находил слов, чтобы возразить, и это было хорошим знаком.

— Ну, — положил я ладонь терзаемому сомнениями легионера на плечо, — десять кило, и по рукам.

— Двадцать, — произнёс он недрогнувшим голосом.

— Да ёб твою мать, Павлов! Двадцать кило за один сеанс радиосвязи, да ещё и на моём оборудовании — это как-то дохуя. Ты не находишь?

— Связь связью, а мне ещё к их, — указал лейтенант на смертельно уставшего от разговоров солдатика, — штабу идти вместе с вами. Или ты думал, что я после связи поеду в Муром и буду там ждать, когда ты мою долю принесёшь?

— Откровенно говоря, да. Знаешь, я, быть может, и не являюсь образцом чести, но слово моё дорогого стоит. В нашем деле, зачастую, кроме слова и положиться не на что, а потому...

— Хватит этой х**ни Кол, — бестактно прервал неотёсанный солдафон мой благородный пиздёж. — Может тебе память и отшибло, а мне нет. Двадцать кило.

— Двенадцать.

— Восемнадцать.

— Пятнадцать, — протянул я раскрытую ладонь после «тяжелейшей» внутренней борьбы.

— Издеваешься?

— В смысле? Я и так в три раза от первоначальной долю тебе поднял!

— У меня руки связаны, — процедил лейтенант.

— А. Точно. Повернись-ка, — вынул я кинжал и разрезал путы. — Ну вот, здравствуй, свобода. Обрати внимание, это был жест доброй воли с моей стороны, дабы закрепить доверие и подтвердить честные намерения. Я очень рассчитываю на взаимность.

— Да, конечно, — потёр Павлов запястья, — а то пришлось бы носом в рацию тыкаться.

— Ты чем-нибудь бываешь доволен?

— Что будем передавать? — обошёл лейтенант броневик и уселся в пассажирское кресло, сопровождаемый стволом «Бизона», висящего на Олином плече.

— Ты ведь слышал допрос и запомнил каждое слово. Сам скажи.

— База на площади Куйбышева, штаб в здании театра. Личный состав — пятьдесят-шестьдесят бойцов, автоматическое стрелковое оружие, несколько РПГ, как минимум два миномёта сто двадцать миллиметров. Восемь единиц бронетехники: четыре БТР-90, две БМП-3, одна БМД-3.

— Вижу, ты хорошо подготовился. А откуда такие подробности?

— Мы взяли языка.

— Планы вражеской группировки известны?

— Собираются на полученное золото наращивать силы для контроля близлежащих территорий. Уже имеют контакты для закупки вооружения и найма бойцов.

— Молодец, пускай в Муроме посуетятся. А что насчёт подходов?

— Север Московского шоссе патрулируется малыми группами на лёгком транспорте. Вероятно, после нашего нападения, патрули будут усилены.

— Нашего? А кто с тобой?

— Ты прав, — согласился Павлов, поразмыслив. — Нужно говорить о себе. Я взял языка, не «мы». Стас погиб в бою с патрулём. Из всей группы остался я один.

— Знаешь, — подошёл я ближе и остановился возле левой передней дверце, — когда группа состоит из двух рыл, про неё не говорят «вся». Это звучит глупо, даже издевательски.

— Что? — обернулся лейтенант.

— Ну, типа, я помню всех своих баб, обеих двух.

— Ты и это забыл?

— Э-э... Мне льстит, твоя уверенность в том, что у меня было больше двух баб, но, честно говоря, я и сам их не считал.

— Кол, — оторвался Павлов от настройки рации и вылез из броневика, — ты был третьем в нашей группе.

Мой взгляд сам-собою впился в стоящую по левую сторону от машины Ольгу. «Бизон» в её руках всё так же смотрел дулом в направлении Павлова, но через распахнутые двери мог дотянуться и до меня.

— Ладно, — приподнял я руки, видя, что и лейтенант, наконец, заподозрил неладное, — давайте-ка все ненадолго замрём и как следует подумаем, смоделируем дальнейшее развитие событий. Да, Оленька, золотце моё?

— Ты всё неправильно понял, Кол, — пропела она, глазом не моргнув.

— Возможно. Поэтому я и предложил всё обдумать. Итак, учитывая вновь открывшиеся обстоятельства, мы можем сделать два основных вывода. Вывод первый — я работал на Легион и знал как о золоте, так и об обстоятельствах его похищения. Вывод второй — ты, моя дорогая, не брала меня в долю. Ты ничерта не знала о золоте. Но, нужно отдать тебе должное, ты умело воспользовалась моим внезапным недугом, дабы обратить эту во многом трагичную ситуацию себе на пользу. Виню ли я тебя? Ни в коем случае. Ведь ты моя ученица, а значит, мои уроки пошли впрок, это приятно. А знаешь, что неприятно? Довольствоваться сорока килограммами вместо сотни. Такая х**ня очень больно бьёт по моему самолюбию. Да, оно большое, нежное и попасть в него проще-простого, но ты сумела угодить в самую мякотку, — приложил я ладонь к сердцу.

— Так она наебала тебя на шестьдесят кило золота? — совершенно неуместно хихикнул Павлов и тут же поправил сам себя: — Нет-нет-нет, пыталась наебать. И только благодаря мне ей это не удалось. А знаете что, идите-ка вы нахер со своими пятнадцатью килограммами. Я хочу треть, как минимум.

— Как минимум?! — наморщила Оля носик.

— Именно. До тех пор, пока нас трое.

— Ого, — подивился я павловскому прагматизму и приметил, что оставленный между кресел «Скаут» до сих пор там, — вечер перестаёт быть томным.

— Кол, — позвала Ольга, — он пытается стравить нас. Ты это понимаешь? Ситуация выходит из-под контроля.

— Чьего? У меня всё под контролем. Разве что один момент портит картину — ствол у тебя в руках. Ну-ка, Оленька, радость моя бесценная, опусти его от греха подальше. Да-да, я понимаю, что у тебя на уме. Женский ум, он такой — отлично всё просчитывает на две секунды вперёд. Только вот беда — двух секунд маловато чтобы забрать золото и отбыть в закат. Давай-ка расставим точки над «и». Твоя легенда только что пошла по пизде. Никакие увещевания и доводы её не спасут. Это чисто для экономии твоего времени сообщаю. Убьёшь лейтенанта, и в том же направлении отправится весь наш план, все твои шапито и пароходы. Ну а если умру я, что вряд ли, то вам двоим точно не ужиться. Постой... О чём я забыл? Ах да! Ты, Оля. Твоя смерть ни на что радикально не повлияет. Смотри, между тобой и нами два метра. С учётом необходимости обогнуть броневик — четыре. У тебя в руках ПП. У нас с лейтенантом хитровыебаная ДНК. Ты уж извини, я буду по-простому. Чтобы убить нас обоих тебе придётся всадить по пуле каждому в голову в течение секунды. Иначе мы до тебя доберёмся. Доберёмся, моя сладкая, и порвём в клочья. Я знаю, что ты это понимаешь. Ты же умная девочка. Поэтому опусти ствол. Дай нашему плану шанс. Двести кило на троих — неплохой куш. Вам по шестьдесят шесть, мне шестьдесят восемь. Не хочу возиться с дробями. Так что выбираешь — богатую жизнь или бессмысленную смерть?

— Какие у меня гарантии? — произнесла Ольга после долгой молчаливой паузы.

— Моё слово.

— Слову Кола, которого я знаю, можно было верить. Но...

— Что это? — Павлов вдруг перестал быть изваянием и, вытянув шею, обратил свои уши в сторону дороги.

— Грузовики, — уловил я звук моторов. — С севера.

Глава 59

Всё имеет своё начало, и всё имеет свой конец. Кому как, а мне приятна эта мысль. Она заставляет усомниться в безграничности многих вещей. Человеческой глупости, например, глубины падения нравов, размеров алчности... Когда знаешь, что всё конечно, дышится легче. Жизни вокруг как снежинки над костром. Нет нужды за них переживать, нет смысла питать надежды. Просто, лети по ветру, и, возможно, пламя пощадит тебя чуть дольше остальных. Но, так или иначе, всё имеет свой конец.

— Кто они? — адресовал Павлов свой вопрос космосу, но ответ пришёл от другого собеседника:

— Пенза, — произнесла Ольга, чуть помедлив.

— Пенза? — спросил лейтенант, крайне достоверно имитируя умственно отсталого. —Чёрт... Не меньше восьми грузовиков и три БТРа, — перестал Павлов вслушиваться, когда звук последнего мотора стих. — Какого хера они тут забыли?

— Золото, разумеется, — пожала Оля плечами. — Ветерок. Помнишь такого? Они взяли его и как следует расспросили. Слышала, он был красноречив.

— И о чём он рассказал? — продолжил лейтенант держаться в образе.

— О золоте. О Самаре. О колонне. О нас. Обо всём, что только знал. А чего не знал — то дополнил в меру своей фантазии.

— Что ещё — мать его — за Ветерок? — решил я, наконец, составить имбецильный дуэт с Павловым, но вдруг оказался соло:

— Ты что, и это забыл? — снова выползла бровь лейтенанта из-под очков.

— Дружище, ты уже порядком утомил этим вопросом. Как я могу догадаться, забыл ли что-то, если не помню, что я когда-то об этом знал? Давай уже, включи своим выебанным муштрой мозгам форсаж и перестань меня бесить.

Павлов хмыкнул, заметив перемены в тональности нашего диалога:

— Так что, начинаем сеанс радиосвязи?

— Восемь грузовиков и три БТРа, да? — занялся я подсчётами. — Предполагаю, это не меньше полутора сотен бойцов. И они уже здесь.

— Ты не ответил на вопрос.

— Даже не знаю, как сказать, чтобы не обидеть. Ты отдаёшь себе отчёт в том, что прямо сейчас стал лишним звеном в цепи событий, ведущих нас с Оленькой от просто безбедного существования к утопанию в роскоши?

— Вот как? Думал, твоё слово стоит хоть немного дороже, чем ничего.

— Обстоятельства, дружище. Эти чёртовы обстоятельства постоянно меняются. Нужно уметь адаптироваться к ним.

— Не уверен, что сумею.

Пальцы правой руки лейтенанта едва уловимо дрогнули, будто примеряясь к предмету, явно опасному для моего здоровья.

— За голенищем? — только сейчас приметил я там небольшую полукруглую деталь скрытого инструмента с отверстием для быстрого извлечения. — Да, сплоховал. А может нарочно оставил, раззадорить? Как думаешь? Ну ладно-ладно, подурачились и хватит. Брось, лейтенант, ты ведь понимаешь, чем всё кончится. Повернись и сложи грабли за спиной.

— Это вряд ли, — правое колено Павлова чуть согнулось, сокращая путь руки к голенищу.

— Не глупи, — положил я большой палец на хлястик ножен.

— Держу его, — взяла Ольга «Бизон» наизготовку и медленно двинулась влево, обходя капот разделяющего нас броневика.

— Решим проблему без шума. Мы ведь не хотим гостей? Лейтенант, — снова попытался я принудить строптивого легионера к капитуляции, — ты не в том положении, чтобы ерепениться. Тебе не выйти живым из этой схватки, — пальцы освободили кинжал и легли на шершавую рукоять.

— Так чего же ты ждёшь? — правое колено Павлова продолжало сгибаться. — Ража?

Сукин сын. И как он догадался? Задуматься над этим вопросом подольше я не сумел. Лейтенант резко припал к земле и, не поднимаясь, рванул на меня. Да так быстро, что выхваченный мною из ножен клинок едва успел отразить удар. Короткое чёрное лезвие засапожника, метящее мне в живот, скользнуло по режущей кромке и выбило искру из гарды. Павлов налету перехватил нож обратным хватом и попытался пробить в печень, одновременно схватив левой рукой мою правую ногу под коленом, отчего я потерял равновесие и вынужден был пятиться, даже не помышляя о нападении. Руки лейтенанта работали настолько чётко и быстро, что моих усилий хватало только на оборону. Лезвие засапожника било, казалось, хаотично, но это была обманчивая хаотичность. Каждый раз как я парировал атаку, следующий удар шёл в максимально неудобное для защиты место. Свободная рука Павлова ни на секунду не оставалась без дела, отвлекая моё внимание, атакуя и блокируя редкие контрвыпады. Сталь мелькала перед глазами как в адском калейдоскопе. Лезвие засапожника обожгло мне скулу, распороло рукав, чиркнуло по жилету. Такой агрессии я не ожидал. Легко показывать высший пилотаж, когда сам диктуешь ход боя. Но когда противника не испугать, не обескуражить, не взять «на классе» — о, тогда всё протекает куда как менее приятно. С каждой следующей секундой я чувствовал, что теряю контроль. Атаки лейтенанта всё чаще находили бреши в обороне, ещё не фатальные, но приглушённая адреналином боль уже давала знать о не менее чем пяти порезах. А раж всё не приходил. Мышцы ныли, работая на пределе возможностей, быстро накапливающаяся усталость притупляла реакцию. А раж всё не приходил. За мельканием рук и стали я видел собственное отражение в очках лейтенанта, и там, в этом отражении... Там был страх. Никогда прежде я не испытывал страха, сходясь нож на нож. Никогда ещё я не ощущал близость поражения так явно и пугающе отчётливо. А сучий раж... Острая боль прожгла левое бедро. Я бы заорал, но на это банально не было времени. Его не было ни на что, кроме отражения бесконечной серии атак, становящейся, казалось, только быстрее с каждым ударом. И тут мир поплыл. Дорогой ты мой!!! Ну здравствуй! Атаки Павлова резко потеряли в скорости, будто его в воду опустили. Без труда отразив две из них, я, на чистых рефлексах, вогнал клинок лейтенанту в правое предплечье, ближе к локтю, и рванул на себя. Лезвие пошло к запястью, промеж локтевой и лучевой костей, вспарывая мышцы. Пальцам стало тепло от льющейся сверху крови. Каменное до сих пор лицо лейтенанта дрогнуло, брови приподнялись, челюсть осела, будто рвущийся наружу крик вот-вот найдёт себе дорогу. Но вместо этого, Павлов лишь разжал правую кисть и перехватил выпавший нож левой рукой. Но медленно. Уже слишком медленно. Удар остриём в запястье парализовал пальцы и левой кисти. Чёрный засапожник с окровавленным шнуром на рукояти полетел на пол. Я поднялся, только сейчас осознав, что провёл весь бой, стоя на коленях. Павлов тоже встал, прижимая к груди распоротую повдоль руку.

— Дотерпел, — ощерился он, едва держась на ногах. — Ну... Как насчёт переговоров?

Я хотел ответить, правда, хотел. Я был бы рад уладить всё словами. Но раж был иного мнения о продолжении этого диалога. Сам того не осознавая, я перебросил кинжал в левую руку и, не встречая никакого сопротивления, всадил клинок лейтенанту за челюсть. Резкий рывок на себя оставил в шее Павлова широкую плюющуюся кровью рану. Лейтенант отступил на шаг, пытаясь закрыть фонтанирующую дыру не слушающимися пальцами, пошатнулся и упал.

— Теряешь форму, — опустила Оля «Бизон» и невинно пожала плечами, глядя, как алая лужа расползается под ещё подрагивающей головой: — Ты сам сказал, что решишь всё без шума. Это я заберу, — присела она и сняла с лейтенанта очки. — Не возражаешь?

— Соль есть?

— А, новый трофей. Есть. Но сначала надо будет перевязать тебя.

— Только ногу. Остальное — ерунда.

— Не геройствуй, — пошла Ольга за аптечкой. — Этот солдафон тебя здорово отделал.

— Времени нет.

— Хотя бы обработаю. Золотом ведь гангрену не излечишь. Садись, — стукнула она ладошкой по бочке. — Как самочувствие?

— Говённо, — скинул я жилет и рубашку. — А это что? — заметил я в Олиной руке белую пластиковую херовину угрожающей наружности.

— Кожный степлер, не дёргайся, — брызнула она спиртом на порезанное плечо и на рабочую поверхность диковинного инструмента, после чего ловко захреначила четыре скобы, стянувших края раны.

— Железки? Снимать как?

— Антистеплером. Знаешь, — перешла Оля к следующему порезу, — я до последнего думала, что ты его не убьёшь.

— Как видишь, твоя ставка не сыграла.

— Я не сомневалась в твоей победе, но... Мне казалось, между вами что-то есть.

— Прости за обманутые ожидания.

— Как же родственные чувства? Что ни говори, а он тебе практически брат.

— Ну, херово быть моим братом, наверное.

— Жалеешь, что убил?

Я приподнял Олино личико за подбородок и заглянул в глаза:

— К чему этот разговор, а? Ты ему ногти вырвать предлагала. С чего вдруг теперь такие сантименты? Дай-ка угадаю. Не хочешь, чтобы я поступил с тобой также. Да? Мол, смотри, Кол, это же Павлов там лежит в луже крови, лежит и не дышит, совсем мёртвый. Вспоминай-вспоминай, Кол. Да, вспоминай, раз уж про золото всё знаешь. Вспоминай, что этот дохлый мужик был тебе не так уж противен, что с ним можно было говорить, и где-то даже полагаться на него. Он не был мразью, и дураком не был. Из него вышел бы толк. Но он мёртв, Кол, ты убил его и тебе от этого не по себе. Плохой, плохой Кол, не делай так больше. И ты права, чёрт подери. Но знаешь что, похоже, мне нравится чувство утраты. Оно придаёт жизни остроту. А теперь, если ты закончила, будь добра, принеси соль.

Я за свою трудовую жизнь отчекрыжил много пальцев. Не помню сколько точно, но это не от того, что мне память отшибло, а от того, что сбился со счёта. А режу я их далеко не каждому встречному-поперечному. Чтобы попасть в мою коллекцию недостаточно просто оказаться у меня на пути. Нет, это не так работает. Кандидаты проходят строгий отбор. Нужно что-то из себя представлять, дабы стать экспонатом, нужно мне чем-то запомниться. У кого-то есть яркая история, над которой можно взгрустнуть или посмеяться. У других — внушительный послужной список. У третьих — дар осложнять мне жизнь сильнее прочих. Но лейтенант... Лейтенант будет стоять в моей коллекции особняком. На почётном месте.

— Всё же гадкая это привычка, — поморщилась Оля, слыша хлюпанье разделяемых хрящей. — И почему ты о ней не забыл?

— Потому что есть фундаментальная устойчивая система социально значимых черт, определяющих личность, как таковую. Забей. Дай тряпку.

Я замотал большой палец правой руки Павлова в просоленную тряпку и открыл подсумок, как вдруг вспомнил о «Скауте».

— Смотри, — назидательно подняла палец Ольга, уловив направление моего взгляда — трофейные НАТОвские семёрки вряд ли попадутся.

— Да к чёрту, — стащил я с лейтенанта жилет, всё ещё набитый полными магазинами. — Один раз живём. Так ведь? О, тут и оптика сменная припрятана. Жаль, ПБСа нет. А это что. Магазины кедровые. Дьявол! Как же я «Кедр» проебал?! Павлов, подсказать не мог? Гореть тебе в аду за такое свинство. Ладно, по дороге на братскую могилу заглянем, — закончил я с прилаживанием своего барахла к новой разгрузке и накинул плащ. — По машинам. Я веду.

Мы сели в броневик, я включил заднюю и, выкрутив баранку, стал разворачивать агрегат передком к выезду. Вначале, когда труп лейтенанта только попал в боковое зеркало, мне показалось, что это тень так странно легла. Но нет, над мёртвым телом склонилось какое-то существо — низкорослое, коренастое, в лохмотьях и разгрузке-лифчике. Его уродливая голова была испещрена буграми и глубокими морщинами, а лицо принадлежало пятилетнему ребёнку с заячьей губой. Существо положило руку лейтенанту на лоб, кособокие плечи затряслись, влажные голубые глаза оторвались от мертвеца и уставились на меня через зеркало.

— Какого хера?

— Квазимодо... — высунулась Ольга наружу, приоткрыв дверь, и тут же захлопнула её. — Ох чёрт! — полезла она в люк пулемётного гнезда. — Гони-гони-гони!!!

Я врубил первую и вдавил педаль газа в пол. Машина, взвизгнув резиной, сорвалась с места. Как и тварь позади.

— Оторвись от него! — орала Ольга сверху, крутя из стороны в сторону пулемётом. — Быстрее!

Мы вылетели из ангара и понеслись по разбитой дороге, набирая скорость.

— Быстрее, Кол, ёбтвоюмать, быстрее!!!

Тварь мелькала в зеркале, то появляясь из-за машины, то снова ныряя вправо.

Что-то ударилось о крышу, и Ольга подпрыгнула, матерясь, как сапожник утром после попойки. Тварь снова появилась в зеркале, а справа прогремел взрыв. Машину повело, и мне пришлось сбросить скорость, чтобы удержать её на дороге.

— Блядь!!! — пулемёт разродился несколькими короткими очередями, кроша остатки асфальта и поднимая облака пыли с сухой земли. По дороге слева что-то прыгнуло, но я не успел рассмотреть. — Вправо, Кол! Прими вправо!!!

На сей раз взрыв ухнул возле левого заднего колеса. Броневик тряхнуло, послышался отчётливый скрежет жёваного металла, зеркало разлетелось на куски.

Я вцепился в руль, пытаясь удержать тяжеленную машину, решившую, что всё это чересчур и с неё хватит. Правый борт приложился о столб. Броневик крутануло, он подпрыгнул, и линия горизонта начала быстро менять своё положение, неподвластная рулю и педалям.

Глава 60

Литература. Есть ли сегодня слово более ненужное и обесцененное? Что, адвокат? Ой, давайте без занудства. Поговорим о литературе. Лично я могу назвать четырёх писателей, чьи произведения... Да ладно, кого я обманываю? У этого предложения нет осмысленного завершения. По-настоящему хорошо я знаю всего четырёх писателей — это Киплинг, Гаррисон, Азимов и Муркок. Последний запомнился мне больше остальных. Его герой был — если можно так сказать — более прочих непохож на типичного героя. Даже с отшибленной памятью я вспомню его имя — Элрик из Мэлнибонэ. Очаровательная эгоцентричная мразь. Я зачитывался его приключениями. Манерный мясник королевских кровей, полный противоречий и самокопания. Белая ворона на генетическом уровне. Я легко ассоциировал себя с ним. Я держал его Чёрный Меч своими руками, описывал им кровавые круги, стоя на горе трупов. И это было чертовски приятно. Даже Язон дин Альт и Джим ди Гриз при всём их цинизме не давали мне такой полноты погружения в шкуру героя. Да, они были сволочами, но только на поверхности, а в целом представляли собой образ Спасителя. И это отвращало. Когда крутой брутальный негодяй-авантюрист вдруг становился альтруистом ради ебаных общечеловеческих ценностей, моя детская ручонка сжималась, комкая страницу. Детей считают глупыми — зря. Дети чувствуют фальшь, как никто другой. Можно обмануть взрослого, подсунув ему пару-тройку шаблонов формата «не пришей к пизде рукав», но с детьми это не прокатит. Они почуют пиздёж, едва герой раскроет рот, чтобы изменить себе. О, если бы можно было обратить время вспять... Я стал бы детским писателем. Нет, серьёзно, я написал бы кучу коротких захватывающих историй, простым и понятным языком рассказывающих о том, что такое жизнь и смерть, ради чего стоит топтать землю, и как эффективно устранять встающие на пути помехи. Я не понимаю, почему никто не объясняет этого детям с младых ногтей. Вместо вкладывания в детские головы действительно полезных знаний, туда пихают «Что такое хорошо и что такое плохо», читают бредовые сказки, поют шизофренические колыбельные, а потом удивляются — «Как же так вышло, что из моего драгоценного чада выросло амёбоподобное нечто, умеющее только ныть, терпеть да уповать на Господа?». Литература — это не только развлекательное чтиво с картинками. Литература способна менять людей, формировать их мировоззрение, образ мысли, вектор развития. Но человечество ею подтёрлось.

Я очнулся в перевёрнутой машине. Очнулся, надо полагать, довольно быстро, судя по тому, что был ещё жив, а начинённая гранатами тварь только-только подобралась к водительскому месту. Трофейный «Скаут» оказался в моих руках чуть раньше, чем Квазимодо вырвал очередную чеку из своей игрушки. Целиться было, мягко говоря, не с руки, и я стрелял больше для острастки, нежели на поражение, но это сработало. Маломерный взрывник струхнул и, уронив эфку далековато от цели, пустился наутёк.

— Сука, — сплюнул я набившуюся в рот землю и глянул на своего пассажира: — Жива?

— Можно и так сказать, — поморщилась Ольга, едва шевельнувшись.

— Ключица? — разглядел я лиловый синяк возле шеи.

— Сломана. И нога...

— Херовый расклад, — я выбрался из машины и обошёл её. — Давай, вытащим тебя. Можешь орать, после такого фейерверка уже пох**.

— Осторожнее, чёрт!

— До зданий доковылять сможешь?

— Да.

— Отлично, — взвалил я на левое плечо Олину винтовку, СКС и рюкзак, а правой рукой прихватил её саму, уцепившуюся мне за шею: — О, тебе бы помыться. Тазик не забыла?

— Что должно случиться, Кол, чтобы ты перестал быть сволочью?