Еда и патроны. Прежде, чем умереть Мичурин Артем

Глава 54

Предательство. Есть ли на свете хоть один взрослый человек, не сталкивавшийся с ним? Сложно сказать, чертовски сложно. И не потому, что существование таких людей является темой для дискуссии, а потому, что критерии предательства настолько размыты, насколько это вообще возможно. Ни любовь, ни долг, ни совесть не смогут похвастать до такой степени нечёткими характеристиками. Для кого-то утаённая заначка — предательство, какого свет не видывал, а для другого и нож в спину — минутная слабость, не достойная злой памяти. Кого-то предают лишь раз, и никогда больше они не поверят никому, будь пред ними хоть святой верхом на облаке. Других предают ежедневно, всю жизнь, но они этого будто не замечают, находят предателю миллион оправданий, лишь бы не обрывать этих порочных насквозь лживых отношений. Предавали ли меня? Наверное. Но спроси: «Кто? Когда?» — я не отвечу. И дело не в амнезии, нет. Дело в том, что для меня предательство — штука столь же личная, как, к примеру, исповедь. Здесь изначально должно существовать доверие. В противном случае речь будет идти о подставе, кидалове, и тому подобных вещах. А так как до конца я доверяю я лишь себе... Да, вся наша жизнь — вопрос ебаной терминологии.

Переправа через Сок оказалась сложнее, чем мы надеялись. Наш верный железный товарищ некоторое время вселял оптимизм своим уверенным ходом по болотистой пойме, хорошо справляясь с подмёрзшей жижей под своими пухлыми покрышками. Но чем дальше, тем медленнее приходилось двигаться. Морозы держались недостаточно долго, чтобы надёжно сковать эту топь. Стоило колёсам разломать ледяную корку, как они тут же начинали пробуксовывать, меся гниль. Машину вело из стороны в сторону, и не раз приходилось сдавать назад в поисках более надёжного пути.

Ненавижу болота — одна из немногих вещей в этом сраном мире, способная внушить мне ужас. Утрирую, конечно. Не ужас, так... холодок по загривку пускает. Стыдно признаться — я не умею плавать. Так что даже чистая вода под жопой вызывает у меня чувство дискомфорта. Но, думаю, окажись я в воде, рефлексы подскажут, что делать. Пусть неэстетично, пусть без должной грации, но кое-как я добарахтаюсь до берега. А вот болото... Говорят, это почти как брак. Вначале ты чувствуешь зыбь под ногами, понимаешь, что свернул не туда, пытаешься переломить ситуацию, предпринимаешь решительные действия, но несмотря на всё это, погружаешься глубже, глубже, глубже... И вот уже прежний мир, в которым ты жил раньше, лишь чуть касается твоего тонущего в трясине лица. Ты хватаешь его ртом — тот старый мир — не хочешь отпускать, но трясина иного мнения на счёт твоего будущего. И всё же, даже скрывшись под затянутой ряской гладью, ты ещё какое-то время дёргаешься, хотя и понимаешь, что всё бесполезно. А потом ты попросту устаёшь. Нет больше сил сопротивляться. Твоя хаотичная траектория погружения приобретает строго вертикальный вектор. И вдруг... становится легко. Мечты, большие планы, тяга к жизни — всё это остаётся там, в старом мире, откуда теперь даже свет не пробивается. И вместе с этой утратой приходит покой. Вязкий уют трясины.

Надежды на то, что нам удастся быстро нагнать преследуемую дичь, таяли с каждым разворотом, с каждым чёртовым фонтаном грязи из-под буксующих покрышек... Но кое-кого мы всё-таки нагнали.

— Что это? — приметил я невдалеке странный предмет, выбивающийся очертаниями из множества кочек и коряг. — Ну-ка стоп.

Ольга плавно затормозила, предварительно оглядев окружающую нас неверную твердь.

Я, вскинув «Бизон», навёл его на странную «кочку», но быстро опустил ствол:

— Дерьмо...

Метрах в тридцати правее посреди чёрной прогалины торчала лошадиная голова. Жижа добралась почти до ушей. Несчастная скотина задрала вверх морду и пускала ноздрями слабые струйки пара. Всё, на что она была теперь способна — раздувать ноздри и таращить глаза.

— Дай карабин, — протянул я руку, наблюдая эту невесёлую картину.

— Спятил? Тут звук чёрт знает на сколько разнесётся.

— Ничего. Пусть понервничают. Давай, — перевёл я взгляд на Ольгу, так и не получив требуемого.

— И не подумаю, — переложила строптивая сука СКС налево от водительского сиденья.

— Ты что творишь?

— Это ты что творишь? Хочешь всех в округе о нашем прибытии оповестить? Может, ещё салют дадим?

— Ладно, — вылез я из машины.

— Кол, не дури. Чёрт. Вернись, говорю!

— А если бы тебя так засосало? — положил я «Бизон» и машинально провёл ладонью по рукояти кинжала.

— Это всего лишь лошадь. Ты вообще не любишь лошадей.

— А ты — всего лишь человек. И я терпеть не могу людей.

На том и порешили.

Метров двадцать всё шло неплохо, я удачно перескакивал с кочки на кочку, и складывающаяся тенденция сулила мне успех, но...

Сука! Почему — ёбаныйврот! — в каждом деле случается это блядское «но»?

В очередной прыжок нога проскользнула и вместо твёрдой почвы оказалась по колено в жиже. Вторая не заставила себя долго ждать и тоже увязла, неудачно ища точку опоры. Я заскрёб руками по ледяной корке, но та моментально превратилась в осклизлую дрянь, расползающуюся под пальцами. А ноги с каждой секундой уходили всё глубже и глубже. Совсем скоро я лежал на груди, едва ли не зубами цепляясь за полужидкую грязь, а болото заглотило меня уже по пояс. Холод сковал поясницу, в то время как ноги погрузились в отвратительное тепло. И тут меня будто парализовало. Нет, я мог двигаться, но... не хотел. Впал в ступор. Чудное чувство, когда головной мозг понимает, что нужно ползти вперёд, а спинной говорит: «Брось. Зачем тебе это? Смотри, половина тебя всё ещё снаружи. Ты дышишь. Твоё сердце бьётся и органы не отказали. Что ещё надо? Просто, зафиксируйся. Замри, не шевелись, не стремись, не желай, не думай».

Мой взгляд сфокусировался на лошадиной голове в десятке метров. Она всё так же торчала над трясиной, не сменив положения ни на миллиметр. И только её левый глаз — светло-карий, с этим жутким горизонтальным зрачком — повернулся в мою сторону. И в нём не было ничего — ни сочувствия, ни благодарности, ни даже страха. Он смотрел будто сквозь меня, на что-то позади...

Должно быть, ступор на время отключил мне слух, потому как подкативший багги я заметил только благодаря брызгам грязи в рожу.

— Хватай! — прилетела вслед за грязью мне в лоб пряжка ремня, ну, и сам он, намотанный противоположным концом на запястье Ольги.

Я обеими руками вцепился в спасительную кожаную ленту и потащился на пузе за медленно отъезжающей от трясины машиной.

Должен сказать, это было довольно унизительно. Мало того, что меня словно беспомощного слабака выволокли из грязи, так ещё и пряжкой в лоб! Зуб даю — она сделала это не по неосторожности, а абсолютно хладнокровно и со злым умыслом. Чёртова стерва! Это насколько же нужно быть циничной, чтобы самоутверждаться за счёт попавшего в беду напарника?! Уму непостижимо.

— Кол, — склонилась Ольга надо мной, лежащим возле колеса и утирающим грязь с рожи, — ты упрямый самовлюблённый мудак.

— Самовлюблённый? — спросил я, будучи несколько озадачен такой характеристикой.

— Более самовлюблённых ублюдков не знаю.

— Ты мне пряжкой в лоб засветила, — сел я на землю и потёр ушибленное место.

— Что?

— Пряжкой, — указал я на увесистую серебряную херню. — Могла бы и поаккуратнее. Да?

Ольга засопела и, хмыкнув, обиженно поджала губу:

— Знаешь, что я могла бы? М? Бросить тебя тут! В компании этой клячи, которая тебе, похоже, дороже нашего дела. Какого хера, Кол? Нах** ты туда полез?

— Хотел скотине страдания облегчить, — развёл я руками.

— Зачем?

— Сам не пойму. Будто дежавю какое-то.

Ольга вопросительно нахмурилась, мило сморщив носик.

— Ну, будто приключалась уже со мной такая херня. Я как эту голову над болотом увидел, аж тошно сделалось. Не знаю почему, не спрашивай, — я встал, кое-как отряхнулся и упал в пассажирское кресло. — Поехали уже.

— Тебе бы обсохнуть не помешало. Сменное бельё есть.

— Вот до того берега доберёмся, низинку найдём, там и обсохну.

— Как знаешь, — плавно пустила Ольга нашего железного коня вперёд.

Форсирование заболоченного Сока заняло у нас ещё не меньше часа, за которые я продрог до костей. Уверен, это была месть. Вместо того, чтобы прибавить газу и проскочить опасные участки на скорости, чёртова перестраховщица закладывала крюк за крюком. Я бы взял управление на себя, да все конечности тряслись, как у эпилептика. На твёрдую землю вы выбрались уже затемно. Ольга спрятала машину в овражке и развела костёр.

— Пе-ллл-енга-ттт-ор прове-ррр-яла? — отстучал я зубами.

— Да, всё те же семь километров.

— Сссука.

— Они не двигаются. Нагоним утром.

— Нннет. Согреюсь и двинем.

Ольга бросила в огонь ещё несколько веток, после чего села рядом и положила мне голову на плечо:

— Надо поспать.

— Не время сейчас...

— Мне надо поспать, Кол, — повторила она мягко, но безапелляционно. — Дежуришь первым. Да?

— Угу, — кивнул я после непродолжительной внутренней борьбы, чувствуя, как по левому плечу разливается тепло.

— Наверху две растяжки, — пробормотала Оля в полудрёме. — Если вдруг решишь подняться...

— Увижу.

Странное дело, но именно сейчас эта незнакомка, всеми силами пытавшаяся внушить мне чувство привязанности, показалась действительно небезразличной. Что-то неуловимо знакомое было в этой близости, что-то... искреннее. А может всё дело в том, что она спит. Спящие люди всегда кажутся лучше, чем они есть. Такие податливые, умиротворённые, молчаливые. Лучше, пожалуй, только трупы.

Наш догорающий костёр потрескивал берёзовыми углями, Ольга мирно сопела на моём изрядно затёкшем плече, небо мало-помалу светлело. Но будить не хотелось. Я посидел бы ещё часок, но...

— Тщ-щ-щ, — зажал я Оле рот ладонью, чтобы не заорала спросонья. — У нас гости.

Вытаращенные на меня глаза вернулись в привычные орбиты, и Ольга кивнула, давая понять, что окончательно вернулась из царства Морфея.

— Там, — кивнул я за плечо. — Один. Метров двадцать.

Ольга молча обтёрла лицо снегом, взяла карабин и просигнализировала, что будет заходить справа. Я кивнул и, подхватив «Бизон», двинулся на левый фланг.

Ледяная корка предательски хрустела под ногами, и это не осталось незамеченным. Наверху кто-то встрепенулся и во весь опор пустился в лес.

— Бегом-бегом! — махнул я Ольге и сам припусти наверх по размытому склону овражка.

Между нами и опушкой леса было с полсотни метров, но к тому времени, как я выбрался, нарушитель спокойствия был уже возле деревьев, я его и рассмотреть-то толком не успел. Что-то небольшое и округлое. А вот кого успел рассмотреть, так это Ольгу, вскинувшую карабин. Выстрел прогремел прежде, чем я принялся размахивать руками, сигнализирую отбой тревоги. А потом ещё и ещё, пока цель окончательно не скрылась за деревьями.

— Ушёл, — процедила Оля, опустив дымящийся ствол.

— Какого рожна?! — развёл я руками, совершенно не разделяя охотничьей страсти, так некстати проснувшейся в моей, казалось, осторожной компаньонке.

— Дерьмово, — продолжила она, будто не слыша моих возмущений.

— Ещё бы не дерьмово! Всю округу переполошила! Что тебе сделал этот несчастный барсук?!

— Это не барсук.

— Да какая нах** разница?!

— Есть разница, — кивнула она вперёд, приглашая за собой к месту, откуда начинались следы.

— Это... — присел я возле странных отпечатков, — что такое?

Следы были и впрямь не барсучьи, если только хитрый жирный засранец не научился делать обмотки на задних лапах, а спереди не отрастил пару детских ладоней.

— Квазимода.

— Спасибо, теперь всё встало на свои места. Какой ещё впизду Квазимода?

— Ребёнок-мутант. Мы... — Ольга запнулась и едва заметно помотала головой, будто коря себя за что-то.

— Да говори уже!

— Павлов со Стасом подобрали его и выдрессировали. Уверена, он сейчас скачет к ним. Надо уходить.

— Стоп-стоп-стоп, — взял я спешно засобиравшуюся в дорогу Олю за плечо. — Я чего-то не понял. Ты откуда вообще про это всё знаешь?

— Следила за ними, как и ты. Только, у тебя память отшибло, а у меня — нет.

— Серьёзно? А ты, как посмотрю, хороша в слежке. Даже кличку его знаешь. И что там за «мы»?

Оля посмотрела вопросительно, и мне пришлось растолковывать:

— Ты сказала: «Ребёнок-мутант. Мы...», и заткнулась. Что, плохо соображаешь спросонья? Не успела новую брехню сочинить?

— Кол, послушай...

— Не-не-не, теперь ты послушай. Я по горло сыт твоим пиздежом. Ты ебёшь мне мозги с первой минуты, как я очнулся. Пока не знаю нахуя, но обязательно узнаю. И это произойдёт через один, два... Начали.

Ольга сделала глубокий вдох, приподняла руки и кивнула:

— Хорошо.

Глава 55

Жестокость. Какое ёмкое понятие, правда? Для юной девицы жестокость — это поведение бросившего её парня. Для матери — равнодушие ребёнка. Для меломана — игра на пиле. Для битого жизнью бродяги — изнасилование черенком лопаты. Для меня... Лучше вам этого не знать. Нет, правда, пожалейте себя. Серьёзно? Всё ещё хотите посвящения в темнейшие глубины запредельного ужаса? Ладно, это ваша психика, поступайте с ней сообразно собственным убеждениям. Значит так, всё вышеперечисленное — полнейшая х**ня, а не жестокость. Я больше скажу, сдирание кожи живьём — относительно гуманное и быстрое умерщвление. В моей практике такое не раз заканчивалось летальным исходом по причине болевого шока. Может остановиться сердцебиение, может прекратиться дыхательная деятельность. Короче, человек, умирающий от рака, страдает куда сильнее, чем освежёванный заживо. Но мы же не станем винить природу или — господи помилуй — Бога в жестокости? Конечно, нет. И это правильно. Ведь ни природа, ни Бог не дают нам надежды. Нет, правда, вам когда-нибудь приходилось слышать историю о том, как истовый христианин молился о избавлении от подагры, ему явился Господь Бог и сказал: «Пойди завтра в церковь, поставь свечку моему сыну и пожертвуй тридцать серебряных, а на следующее утро и думать забудешь о своей подагре, бля буду»? Нет же, это так не работает. Если у человека и есть надежда на потустороннее вмешательство или счастливый случай, то эту надежду человек выдумал сам, и он отдаёт себе в этом отчёт. Ставка не сыграла? Ну, что поделать, такова жизнь. Однако, надежда, имеющая под собой серьёзное обоснование — это совсем другое дело. Такую надежду не кидают под ноги как скомканный билет на песок ипподрома. Нет, такую надежду лелеют, её носят в сердце, ею любуются, и засыпают с улыбкой на устах, снова и снова прокручивая её в голове. И чем ближе воплощение этой надежды, чем реальнее становятся её очертания, тем больнее с ней расставаться. Упасть в двух шагах от мечты, с простреленным позвоночником, и беспомощно наблюдать, как кто-то другой берёт её. Берёт грубо, дерзко, глумливо. А ты просто лежишь в грязи и беспомощно наблюдаешь, отчётливо понимая, что всё было ... зря. Свежевание живьём? Я вас умоляю.

Мы не стали дожидаться, что предпримут наши ушлые конкуренты, когда получать свежие разведданные, и оперативно сдриснули, на время оставив разногласия. Но, как только четвёрка резиновых пухляшей забралась на железнодорожную насыпь, ведущую прямёхонько к М-5, моё по-детски непосредственное любопытство снова напомнило о себе:

— Ладно, давай расставим точки над «и». Понятия не имею хули это значит, но по ощущения звучит правильно. Итак, всё время, начиная с моего пробуждения, ты врала мне относительно нашего взаимодействия с этими двумя мудаками. Навязала мне мысль, что они сами по себе, а мы сами по себе. Но на самом деле мы были заодно, какое-то время. Это логично, и отвечает на многие возникшие у меня вопросы. Кроме одного, а именно «Нахуя?».

— Не хотела, чтобы ты забивал себе этим голову, — ответила Ольга, не отвлекаясь от нашей импровизированной дороги. — Ну, подумай сам, какой толк пересказывать всю эту херню, что между тобой и Стасом творилась? Его дохлая баба, Ткач, тёрки на пустом месте — тебе это в самом деле интересно? Очень сомневаюсь.

— О, ты уж предоставь мне самому решать такие дилеммы. Ладно?

— Без проблем. Теперь ты всё знаешь. Это что-то меняет?

— Вносит определённые правки в мой план.

— И какие же?

— Павлов нужен живым.

— Зачем? Я думала, ты захочешь получить живьём Стаса.

— Одно дело — удовольствие, другое — выгода. Но нам повезло, — потрепал я Олю по щеке, наслаждаясь её подавленным гневом, — это можно совместить. Павлов, если врёшь, вполне вменяем и договороспособен, он может пригодиться. Не спрашивай, — отмахнулся я от немого вопроса. — Пока только наброски, работаю над этим.

Сука, как обычно, рассказала не всё. Возможно, и не врала на сей раз, но точно о многом умолчала. Скорешились на Карачун-тропе, вместе отбиваясь от банды? Предположим. Из практических соображений решили двигать вместе до Пензы? Допустим. Посрались из-за дохлой бабы? Пф-ф! За кого ты меня держишь? А уж история с Ткачом... Я, конечно, не отрицаю силу стечения обстоятельств, но не настолько, чтобы поверить в случайную встречу с выкормышем того, за кем охотился много лет. О, этот Станислав не так прост, жопой чую. Он всё просчитал, да. И почти добился своего. Уж не знаю, что ему помешало довести начатое до конца там, в лесу, но больше ему подобного шанса не выпадет.

Железнодорожная насыпь довольно быстро вернула нас к М-5, и мы продолжили движение на юг.

Здешний кусок трассы выглядел куда более диким, чем Карачун-тропа. Это походило, скорее, на широкую просеку, нежели на автомагистраль, пусть и дошедшую до нас из пучины времён. Только ширина и спасала её от полного поглощения лесом. Молодые деревца росли уже прямо посреди трассы, ничуть не смущаясь соседства с завалившимися железобетонными опорами освещения и столбами линии электропередач. Тонкая поросль то и дело скребла по днищу, пригнутая нашим четырёхколёсным другом. Он, будто пылкий геронтофил, настырно вторгался в эту старую давно забывшую об автомобильном движении дорогу, а та не прилагала никаких ответных усилий, чтобы сделать их близость хоть чуточку приятнее.

— Как пользоваться этой хернёй? — перегнувшись через спинку сиденья, вытащил я из кузова пеленгатор.

— Кол, лучше не трогай, — забеспокоилась Ольга, будто я её ребёнка из люльки достал, при чём с точно таким же вопросом.

— Просто ответь.

— Ладно. Сначала включи здесь. Да. Потом нажми это. Только, пожалуйста, ничего не крути. Ёб твою мать!

— Эй! Руки на руль! Разберусь как-нибудь без сопливых. Так... Это что такое, куда смотреть?

— Сюда, — ткнула Ольга пальцем в экранчик, фыркнув. — Северо-запад, восемь километров.

— А мы их здорово обогнали. Как бы не потерять.

— Да. Нужно будет остановиться. Выключай уже, аккумулятор посадишь.

— Ладно-ладно, раскомандовалась. Да блядь...

— Убери на место, — ловко щёлкнула Оля нужным тумблером, не дав мне как следует приобщиться к высоким технологиям.

— Гляди-ка, — присмотрелся я к расчистившейся от леса линии горизонта, — кажись, впереди цивилизация.

Цивилизация представляла собой неопределённого вида руины вниз по дороге, несколько высоток вдалеке и на удивление хорошо сохранившуюся железобетонный монумент «САМАРА» справа от трассы. Но в первую очередь наши взгляды привлёк не этот безрадостный пейзаж впереди, а торчащая слева исполинская голубоватая коробка с четырьмя ни о чём не говорящими нам жёлтыми буквами «ИКЕА». Дальше к ней примыкала ещё одна коробка, рыжеватая. Обе располагались на небольшом холме и могли похвастать частично сохранившими асфальт подъездными путями.

— Сворачивай, — скомандовал я.

И Ольга, к моему изумлению, даже не стала спорить.

На огромной площади перед голубой коробкой покоились с десяток вросших в землю микроавтобусов и пара легковушек. Но ни внутри ржавых остовов, ни поодаль не было видно никаких останков.

— Странно, — ещё раз огляделся я вокруг, пока Ольга минировала подступы к нашему запрятанному промеж металлолома багги. — Ты заметила, как мало машин было на трассе?

— С десяток, может, — согласилась она.

— Обычно не так. Обычно, случись что, толпа валит из города в лютой суматохе. На выезде из любого мегаполиса всегда жестяная река. Тут авария, там столкновение, и вот уже поток встал, паника, детей в охапку, пожитки на горб и бежать. А, как думаешь? Так ведь оно было?

— Думаю, да. В подавляющем большинстве случаев.

— Да, в подавляющем... Но только не здесь.

— Я всё, — закончила Ольга колдовать над растяжками, закинула за спину рюкзак и взвалила на плечо свою гаубицу. — Карабин возьми. Надо подняться на крышу.

— Всё-таки надумала пострелять?

— Там видно будет.

Внутренности голубой коробки встретили нас рядами высоченных стеллажей. Господи-боже, чего здесь только не было! Раньше, разумеется. Десятилетия разграблений оставили от былого изобилия лишь жалкие крохи — рассыпанные по полу шурупы и гвозди, гнилые коробки тут и там, битые лампочки, превратившиеся в труху доски, ошмётки резины, покрытые трещинами куски пластика... Высоко под потолком, среди металлоконструкций, обрывков проводов и уцелевших кое-где вывесок, угнездились голуби. Здесь воняло птичьим дерьмом и сыростью.

— Давно хотел новый болторез. Глянем? А ты пока сходи... О! В отдел посуды. Прикупи... Блядь, не знаю... Что там могло бы продаваться кроме стаканов и тарелок? Скороварку! Хотела бы скороварку?

— Кол, заткнись, — прошипела Ольга, пристально всматриваясь в полумрак и держа правую руку на расстёгнутой кобуре. — Мы тут, возможно, не одни.

— Расслабься. И так редко вместе выбираемся за покупками, а ты ещё психуешь. Гляди какая штука, — взял я со стеллажа странную херовину в полупрозрачной упаковке с почти стершимися надписями. — Яй... Яйце... резка! Яйцерезка, прикинь! Вот это полезная вещь.

— Сунь в мой рюкзак, я скоро найду ей применение.

— Ага. Погоди, что ты имеешь в виду?

— Тс-с! — присела Ольга, достав из кобуры пистолет.

— Просто голуби, — указал я наверх. — Обещаю, если тебя обосрут, я отомщу.

— Обосрёшь голубей? — улыбнулась Ольга, позволив «Вальтеру» погрузиться обратно в кобуру.

— Времени уйдёт много, да, но будь уверена — я доберусь до каждого из этих тварей. О, похоже, нам туда, — приметил я ведущую наверх лестницу.

Мы пробились сквозь царство гниющего текстиля, скелетообразных диванов с осевшей на пол заплесневелой мякотью, хрупких, как ледяная корка, контейнеров и, наконец, подобрались к выходу на крышу.

— Заперто, — почти удивлённо констатировала Оля, подёргав дверную ручку, и полезла в карман.

— Дай-ка мне, — протянул я руку за извлечённым набором отмычек.

— Я справлюсь.

— Дай. Хочу проверить.

— Что?

— Свою спинномозговую память. Вот спасибо, — принял я из рук Оли тонкий инструмент и безо всяких раздумий подобрал нужный, лишь вскользь глянув на замок.

— Не погни.

— Обижаешь, — отмычки вошли в скважину, но положительного результата привычные манипуляции не дали. — Сука, заржавел. Отойди-ка, — снял я с плеча СКС и, ухватив поудобнее, въебал прикладом по замку. — О, посыпалось. Давай маслёнку. Ты же моя умница. Так, пошло дело. Слышишь? Да-а, сколько башку ни дырявь, а руки-то помнят.

Очень скоро замок капитулирующе щёлкнул, и дверь перестала быть препятствием. Свежий воздух сменил затхлый смрад коробки.

— Ох ты ж нихуя себе! — подошёл я к краю крыши и обозрел открывшийся перед нами вид.

Рядом с голубой коробкой, буквально метрах в трёхстах, торчали ряды абсолютно одинаковых трёхэтажных домишек. И их были десятки. Много десятков. Клянусь, если бы я, будучи местным жителем, пьяный очутился в этом инкубаторе типовой застройки, то сошёл бы с ума, ища свой барак. Даже арзамасский хаос выглядел милым художественным беспорядком в сравнении с этим.

— Похоже на концлагерь, — оценила Ольга. — Видела такой под Казанью.

— Когда? — заинтересовался я.

— Лет пять назад, — продолжила она, между делом распаковывая свою царь-пушку. — Ты, наверное, не помнишь. Там большая заваруха была между мусульманами и Воинами Христа, как они себя называют. Всё по-взрослому, с крестовыми походами, джихадом и геноцидом в обе стороны. Так вот этот концлагерь как минимум трижды переходил из рук в руки. И каждый раз его продолжали использовать по прямому назначению. И с каждым разом узников становилось всё больше.

— Почему?

— Не всех освобождали. Кто-то всегда успевал под пытками и угрозой смерти принять новую веру. Много кто на самом деле. Другие сидельцы при освобождении их закладывали, и вот уже готовая пачка иноверцев, расквартированная по баракам.

— Удобно. А когда снова власть менялась, их всё равно не освобождали?

— Мало кто верит неофитам. Так что нет. Снова здорова, и так по кругу.

Фанатики, мать их. Не люблю фанатиков. Не важно, религиозных или по другим убеждениям. Есть в них что-то отталкивающее. Кто сказал «принципы»? Вовсе нет. Принципы приходят с опытом, постепенно формируются в голове, зиждясь на ошибках и последующей работе с ними. Например, никогда не прощать долги — хороший принцип, практичный и полезный. А вот умирать за то, что не имеет доказательств и не несёт в себе никакой практической ценности — это не принцип, а тупость. Фанатики тупые. А тупые меня бесят. Вот Рваные раны, к примеру — их режешь, а они мантры свои бубнят. Ну кому такое понравится? Святые с виду тоже фанатики, но только с виду. Эти хитрожопые засранцы, как любой уважающий себя дилер, собственным товаром не злоупотребляют. Цацек красивых на себя навешать, обрядики там всякие провести — это завсегда пожалуйста. А вот подыхать ради ими же навязанных убеждений — ищи дураков в другом месте. Все карательные операции Святых только прикрываются верой. Но на тех же Рваных ран святоши залупаться не станут. И причина банальна — у голодранцев попросту нечего отжать. Забавно, одних голод превратил из заурядных обывателей в упоротых мракобесов, а других — перевёл с кривой дорожки пыльных постулатов на сверкающие серебром рельсы рационализма. Первых — наделил фанатизмом, вторых — избавил от него. Первые — голожопое отребье, маргиналы, рвущие себя крюками; вторые — уважаемые люди, элита нового мира. Фанатизм и отсталость неразлучны, как портовая блядь и гонорея.

— Но тут ни забора, ни вышек. Похоже, по доброй воле в этих курятниках обитали. Как считаешь?

— Кто их теперь разберёт, — закончила Ольга возиться с винтовкой, установила её возле дыры в парапете и подстелила чехол в качестве мата.

— Далеко голубчики?

— Четыре километра, — взглянула она на пеленгатор.

— Подождём.

Глава 56

Мизантропия. Не помню, когда и при каких обстоятельствах я впервые услышал это слово, но оно мне очень понравилось. Такое ядовитое, колючее. И в то же время удивительно изящное. Как надколотый хрустальный бокал со ртутью. Язык так и тянется к острому краю, пока токсичные пары разлагают тебя изнутри. О да, мизантропом быть нелегко. Постоянное гнетущее осознание того, что приходится существовать в окружении разной двуногой мерзости, способно загнать в глубокую депрессию. Можно, конечно, попытаться чуточку обмануть себя, пойти на противные собственной натуре компромиссы. Сгладить углы — кажется, так это называют. Да, быть сдержаннее, мягче, лояльнее. Видишь, например, тупого, как пробка, дегенерата, которому место не в конторе, а на пашне, вместо кобылы плуг таскать, сука... Нет-нет-нет, стоп. Этот дегенерат, и только он, может выписать тебе нужную бумагу. Поэтому делаем глубокий вдох-выдох и стараемся смотреть на ебаного недоумка, как на... забавного недотёпу. Да, он отнимает у тебя время, неся какую-то бессвязную х**ню своим вонючим слюнявым ебалом, тупая мразь... Но! Воспринимай это как вынужденную передышку, откинься на спинку стула, подумай о белоснежных облаках, отражающихся в озёрной глади. Тяжело, но выполнимо. Куда сложнее с биомусором, считающим себя важной персоной. О, эти царьки могут довести до белого каления. Более того, они осознанно к этому стремятся, будто бы не понимая, чем рискуют. Кажется, их тяга к самоутверждению за чужой счёт настолько велика, что затмевает даже инстинкт самосохранения. А ты вынужден терпеть этот надменный пиздёж и вальяжно-фамильярные манеры. Однажды такая самовлюблённая блядь осмелела до того, что потрепала меня по щеке. Меня. По щеке. Ох, какая дикая кровавая вакханалия бушевала в моей голове пока я, стиснув зубы, скрёб ногтями подлокотник. И я смолчал. Я не размолол ту руку в бесформенное месиво, не раскрасил комнату мозгами, не выдрал мрази трахею. Нет. Я взял задаток и ушёл. Потому что нельзя калечить и убивать клиентов. Клиент остаётся таковым, пока его заказ не выполнен. А вот потом... Впрочем, это уже другая история. Тяжело, очень тяжело. Но не так тяжело, как с... А-а-а, даже произносить это противно. Да, речь о — гориониваду — партнёрах. Деловых партнёрах, если понимаете, о чём я...

— Они там подохли что ли? — глянул я в бинокль на предполагаемое место появление наших визави. — Может, к Волге повернули?

— Нет, движутся к М-5, уже в километре от нас, — сверилась Ольга с пеленгатором.

— Сраный лес, ничерта не видно.

— Так что за план был у тебя насчёт Павлова?

— Что? А, план... У этого мудака же при себе рация для связи с Легионом. Так?

— Так.

— Мы могли бы сыграть с ними в небольшую радиоигру. Дезу вкинуть, — пояснил я в ответ на немой вопрос Ольги.

— Какую именно?