Еда и патроны. Прежде, чем умереть Мичурин Артем
— Ну, ты красивая девка, я вот даже сейчас, с дырявой башкой, гляжу на тебя, и не прочь бы присунуть...
— Эй! — она развернула лошадь и преградила мне дорогу. — Между нами ничего такого нет. Понял?
— Ты не дала мне закончить.
— Закончить что?
— Мою мысль. Я бы поставил тебя на четвереньки, намотал бы твою роскошную косу на кулак и отодрал бы во все щели, слушая, как ты воешь от боли. Просто мысли вслух, — пожал я плечами.
— Знаешь, раньше ты своими мыслями делился с гораздо меньшей охотой, и теперь я понимаю, что мне это нравилось.
— Не вижу причин держать всё в себе. К тому же... Сколько мы уже вместе? Дохрена. Тебе сейчас двадцать. Ты всерьёз полагаешь, что последние пять лет я смотрел на тебя, как на дочь и питал исключительно платонические чувства? Женщина, ты в своём уме? Да я наверняка вился вокруг, как кобель, а если и сдерживался, то только потому, что представлял себе твою милую мордашку, доводя очередную бордельную девку до полного изнеможения. Очнись и пойми, наконец — если на тебя смотрит мужик, он точно хочет тебя выебать. Скажи спасибо матушке-природе, многие о подобном только мечтают. Хотя, ты, вроде, не дура и должна пользоваться этим на всю катушку. И, знаешь, учитывая вышеизложенное, немного обидно, что меня ты держала за какого-то бесчувственного мерина. Нет... Нет, бля, не немного, до усрачки обидно, это какая-то несусветная жестокость. Мне жаль прежнего меня, — обнял я себя за плечи. — Боже, слёзы наворачиваются.
— Закончил ёрничать?
— Нет, у меня есть ещё интересные темы для обсуждения.
— Хватит, — вскинула она руки, — давай порционно. Договорились? Мне ещё это надо переварить. Кол, ты...
— Что?
— Нельзя вот так вываливать на людей всё, что о них думаешь?
— Почему. Хочешь, чтобы я тебе врал?
— Не врал, но... Это так не делается.
— Во-первых, признайся, тебе польстило услышанное. Во-вторых, я готов врать врагам и дуракам, а тебя я ни к одной из этих категорий не причисляю. Я доверяю тебе. Ведь мы очень близки. Да?
— Разумеется, — улыбнулась Оля почти смущённо.
— Славно! Расскажи и ты, что у тебя на уме сейчас, поделись со мной своими мыслями. Тему соития временно оставим, перевари её как следует. Я вижу, она тебя зацепила. А пока давай лучше поговорим о том, почему на прикладе моего СКС нацарапано «Дуся», и почему эта Дуся вызывает во мне странные противоречивые чувства. Чей это карабин?
Улыбка на лице Ольги застыла, будто восковая:
— Одного отшельника, который жил в лесу. Мы наткнулись на его избушку по дороге.
— Он мёртв?
— Да.
— Его убил я?
Ольга кивнула и продолжила:
— Тебе пришлось, он напал первым.
— Из-за чего?
— Ну, — перевела Оля похолодевший взгляд на СКС, — ты забрал карабин, а с ним связаны воспоминания. Он принадлежал дочери отшельника.
— Дусе...
— Да. Старик схватился за обрез, и был убит.
— Хм. Кажется, что-то припоминаю. Но не могу отделаться от мысли, что это не вся история. Уж больно странно... — коснулся я выцарапанного на прикладе имени.
Ольга подъехала ближе и сняла с шеи «Бизон»:
— Держи, а карабин я возьму, мне привычнее.
— Вот как? А чего сразу не махнулась?
— Не думала, что он тебе так не нравится. Бери, — тряхнула она ППешкой.
— Н-н... Нет. Знаешь, я к нему привязался, оставлю.
— Бери, говорю, — не отступала Ольга, и в этот раз выложила на стол аргументы повесомее: — Не с твоим плечом из СКС шмалять.
— Я могу и с левого...
Не дав договорить, она нацепила мне на шею «Бизон» и вытащила карабин:
— Ты мне нужен напарником, а не обузой.
— Ну ладно, как скажешь, как скажешь...
Больше зимы я ненавижу только ноябрь с его — сука — промозглостью. Редко какое слово так идеально подходит для определения той гнуси, которая зовётся ноябрьской погодой. Сырость, холод и гниль.
Лошади, ступая по заиндевевшему подлеску, ломали копытами его ледяную коросту и скользили по мокнущей, словно гнойная рана, земле. Мы двигались по просеке, которая, если верить Ольге, должна была вывести нас к трассе М-5, а та, в свою очередь, прямиком к Жигулёвску и его злополучной плотине. Ну как «прямиком», не совсем, конечно. По карте выходило, что пилить до следующего островка гибнущей цивилизации нам плюс-минус восемьдесят километров. На сраных лошадях по сраному ноябрьскому лесу. Уже к полудню я начал сомневаться, что рикошет пули Чабана от моего черепа — удача.
— Всё, привал.
— Рано, — бросила Ольга через плечо категоричным тоном.
— Может тебе и рано, а я устал гадать, что у меня раньше треснет — башка или задница. Мы сделаем привал, прямо сейчас.
Для привала выбрали небольшой закуток чуть в стороне от просеки, с упавшим деревом и полянкой, годной для разведения костра. Совсем скоро под котелком затрещал хворост, и тепло огня отогрело моё холодное озлобленное сердце, из-за чего снова захотелось поговорить:
— Знаешь, — поправил я веткой занявшееся с одного края поленце, — с тех пор, как очнулся и выслушал тебя, я всё думаю: «А какого хера мне приспичило вертеться рядом с этими двумя охламонами, да ещё так близко, чтобы огрести по затылку?». И почему тебя в это время не было рядом, а?
— Потому, что ты всё любишь делать по-своему, — ответила Ольга, надев торбу на лошадиную морду.
— И что это значит?
— Ты взял след и понёсся за добычей, хотя я говорила, что спешить не стоит. Но кто я такая, чтобы поучать самого Коллекционера. Очевидно, ты нагнал их, а вот что было дальше... Я нашла тебя лежащим без сознания, с разбитым затылком.
— Хочешь сказать, они меня переиграли, подошли сзади, вплотную, ко мне, и вырубили? Голова моя в последнее время много страдала — это правда, но не настолько чтобы поверить в такое развитие событий.
— Может, ты себя переоценил? — села Ольга на бревно и обтёрла руки снегом.
— Меня трудно переоценить, даже мне самому. Я — мать твою — людей с восьми лет убиваю, и уж подкрасться к себе в промёрзшем лесу точно не дам.
— Как ты верно заметил, меня там не было, я не знаю, что произошло. Но результат вышел явно не в твою пользу. Не надо винить меня за собственный прокол.
— А это откуда? — продемонстрировал я относительно свежие ссадины на костяшках. — Только не говори, что я с досады ебашил кулаками в стену.
— Мы взяли языка в Сызрани, ты его допрашивал.
— Погоди-погоди, — вгрызался всё глубже в мой мозг червь сомнения, — я бил его по лицу голыми руками?! А где это происходило? Пойми правильно, я не докапываюсь, просто, единственное место, какое я могу себе представить в описанных обстоятельствах — это общественная баня, где под рукой нет ничего, кроме берёзового веника и собственного хера.
— Кол, — прищурилась Оля с горькой обидой во взгляде, — ты меня в чём-то подозреваешь?
— Ясен х** подозреваю! Иначе с чего бы я задавал столько очевидно риторических вопросов? Ведь когда тебя спрашивают: «А не пиздишь ли ты?», то совсем не ждут услышать: «Конечно, не пизжу». Нет, от тебя ждут чего-то вроде: «Ладно-ладно, я всё расскажу, только, ради Бога, не трогайте мою жену и детей!!!». И так как жены с детьми у тебя нет, я уповаю лишь на твою сознательность и наши тёплые почти родственные отношения. Ну?
Ольга, пока я говорил, смотрела на меня сосредоточенно, со всей серьёзностью, но стоило мне закончить, как тут же расплылась в улыбке — такой по-детски непосредственной и светлой, что я сам чуть не улыбнулся в ответ, что было бы совсем не кстати.
— Кол! — воскликнула она, едва сдерживая смех. — Опять меня проверяешь? На понт решил взять, как тогда?
— Ты о чём? — слегка смутило меня это неуместное веселье.
— Не помнишь? — спросила Ольга, как будто слегка огорчившись. — Ну, как тогда, в Архангельске. Ты куда-то задевал свой набор отмычек и решил, что это я взяла. Пришёл такой надутый и давай речь толкать, что, мол, крысятничать плохо, что в приличном обществе за такое пальцы отрубают. А я вообще без понятия, чего ты несёшь. Перепугалась, конечно. А ты всё продолжаешь, ещё сильнее расходишься, начал руками размахивать, тут-то у тебя отмычки из-за подкладки и вывалились. Карман дырявый был. Совсем не помнишь?
Я не помнил, но из-за этой истории мне отчего-то сделалось неловко, как будто меня разбудили и сказали: «Ты обосрался». И ведь так сразу не оспоришь, сперва надо проверить — вдруг и правда обосрался.
— Хочешь сказать, я зря на тебя гоню?
— Думаю, ты и сам понимаешь, что зря, только остановиться не можешь. У тебя иногда язык начинает работать быстрее, чем мозги. Ну, разгоняется и дальше мелет по инерции. Такое впечатление, что он у тебя не мозгом контролируется, а... Даже не знаю... Надпочечниками, наверное.
— Надпочечниками?
— Вот зачем ты сейчас спросил? Ведь прекрасно же слышал, что я сказала. В бутылку решил лезть?
— Слушай, а ты мне в самом деле сильно близка?
После такого вопроса над нашей маленькой уютной полянкой повисла зловещая тишина. Ольга замерла, не донеся половник до котелка, и очень медленно вернула свою сочную приподнятую с бревна задницу на место. Кажется, в эти несколько секунд моя амбициозная воспитанница была настолько напряжена, что окажись мой хер там, где мечтал побывать, судьба его оказалась бы незавидна. Я почти физически ощущал, как отвердели её мускулы, готовые мгновенно бросить руку, держащую сейчас половник, к предусмотрительно расстёгнутой кобуре, развернуть тело на сорок пять градусов и заставить указательный палец жать на спуск с такой скоростью, что автоматика не справится.
— Купилась!!! — проорал я Ольге в ухо, готовый парировать любое резкое телодвижение, но она даже не моргнула. — Ха! Так и знал, что купишься. Хорош я — чёрт подери — ой хорош!
— Я могла обжечься, — пролепетала Оля, тщетно скрывая металлические нотки в голосе.
— С твоими-то стальными яйцами? Брось. Налей похлебать, охота горяченького.
Глава 50
Лживая сука. Я её враньё нутром чую. По-хорошему, нужно скрутить гадину прямо сейчас и допросить с пристрастием. Ха, это будет приятно, даже мысли об этом доставляют мне удовольствие. Есть лишь один момент, не позволяющий претворить их в жизнь немедленно — я боюсь вспомнить, что эта наглая самка в самом деле что-то для меня значит, когда будет уже слишком поздно. Вряд ли в моей жизни было много дорогих мне людей, учитывая, что само слово «человек» вызывает у меня оскомину. И, если она одна из таких... Если она единственная из таких, не хотелось бы понять это, глядя на обезображенный труп. Да — чёрт подери — собственный эгоизм не позволяет мне наслаждаться жизнью. Парадокс! Чтоб ему пусто было.
— Что там с пеленгатором?
— Молчит, — ответила Ольга, даже не удосужившись взглянуть на агрегат.
— Давно проверяла?
— Десять минут назад.
— Так может сделаешь милость и проверишь снова?
— Кол, мы их ещё и близко не нагнали. Хочешь, чтобы аккумулятор сел?
— Нет, я хочу две седельных сумки из их кожи.
— Тогда наберись терпения.
— Терпения... Опять. Кругом это ёбаное терпение. Знаешь, если бы его не было, мир стал бы значительно лучше.
— Неужели? Считаешь, мир без тебя был бы лучше?
— Хочешь сказать, мне давно башку бы оторвали, живи я, как вздумается?
— А разве нет?
— Стоит попробовать, хотя бы для того, чтобы ответить на этот вопрос.
— Когда думаешь начать?
— А вот прямо... Тщ-щ, — натянул я поводья. — Мы не одни.
— Где? — мягко спрыгнула Оля с лошади, вытащив из-за седла СКС.
— Два часа.
В сумеречном ноябрьском лесу что-то было. Что-то, желающее остаться незамеченным до того самого момента, как зрачки его жертвы перестанут реагировать на свет. Я едва ли мог объяснить, откуда знал об этом, но мог поклясться эволюционной теорией Чарльза — ебать твою обезьяну — Дарвина, что оно там. Ольга тоже это знала. Ни спокойствие лошадей, ни мнимая тишина не могли поколебать её уверенность в моих словах.
Затвор «Бизона» издал оглушительный лязг, дослав патрон в патронник. Что-то в лесу дрогнуло, метнулось назад, но это была лишь секунда смятения. Нет, оно было преисполнено решимости. Оно было голодно.
Я слез с лошади и, последовав примеру Ольги, привязал ту к дереву. Заряженная картечью вертикалка отправилась за спину — на случай, если шестидесяти четырёх «маслят» покажется маловато. Ольга жестами указала, что смещается влево, я кивнул и двинул правее, всё ещё не видя нашу цель, но явственно чуя, что она там, скрыта среди деревьев, и выжидает.
Присутствие опасности почуяли, наконец, и лошади. Зорька зафыркала и начала нервно пританцовывать вокруг дерева. А я всё ещё никого не видел, да и не слышал ничего, кроме хруста смёрзшихся палых листьев у себя под ногами, и это озадачивало.
Ольга отдалилась уже метров на двадцать, держа СКС прижатым к плечу и чуть опустив ствол, чтобы тот не мешал всматриваться в тёмный частокол деревьев.
Высоко над головой что-то зашуршало, и сухие берёзовые листья посыпались с качнувшейся ветки. Чёртова ворона.
Мой поднятый к небу взгляд ещё возвращался в исходное положение, когда слева раздался лошадиный хрип.
Зорька пошатнулась, её передние ноги подогнулись, и кобыла рухнула на колени. Увлекаемые силой инерции кишки вывалились из брюха, седло съехало, лишившись подпруги. Казалось, бедная животина просто... лопнула, как тряпичная кукла, слишком туго набитая опилками, разошлась по шву. На секунду Зорька повернула голову и взглянула на меня стекленеющими глазами, а потом завалилась набок, оставив на земле ком расползающегося исходящего паром ливера.
Мы с Ольгой принялись рыскать стволами из стороны в сторону — безрезультатно. Тварь, вспоровшая кобылу, будто в воздухе растворилась.
— Давай к лошади! — проорал я, наплевав на скрытность, так как наша, в сравнении с его, и так ни к чёрту не годилась.
Сам же, медленно и осторожно, чтобы не заглушить звуков таинственной твари, подошёл к агонизирующей Зорьке и осмотрел землю вокруг. Снега было немного, но всё же мне удалось заметить след. И к моему удивлению он не отпечатал на слежавшейся листве углубления от когтей или волнистый рисунок шерсти. Нет, это был след человека, босой ступни с пятью пальцами и пяткой.
— Какого хуя...
Со мной начало что-то происходить, будто я закипал изнутри. Странное ощущение, приятное и пугающее одновременно. Мои чувства обострились. Смрад лошадиных кишок и крови ударил в нос с утроенной силой. Но он не отвращал, наоборот — я вдыхал его едва ли не с наслаждением. Моё тело, повинуясь инстинктам, пригнулось к земле, мускулы налились силой. Мне бросили вызов, и моё естество ответило на него.
— Уходите, — раздалось вдруг совсем не стой стороны, с которой можно было ожидать. И голос вовсе не был зловещим, напротив — казалось, говорил немолодой и порядком уставший человек.
— Кто ты? — прохрипел я, с трудом выдавливая из себя слова.
— Оставьте мою добычу, — прозвучало на пять часов от меня, но, стоило развернуться: — И уходите, — донеслось с диаметрально противоположной стороны.
— Дьявол тебя раздери... Просто ответь, — крутил я головой в тщетной попытке определить местоположение цели.
— Кол, — позвала Ольга, даже не пытаясь скрыть сквозящую в голосе тревогу, — бери поклажу и уходим.
— Ну уж нет, — овладела мною жажда познаний неведомого. — Пусть скажет. Назови себя!
Но ответом мне была лишь тишина.
— Какой скромник. Думаешь, можно потрошить чужих лошадей и даже не представиться?
— Кол, пожалуйста... — почти умоляюще позвала Ольга.
Но мне было не до неё. На горизонте появился другой альфа-самец, тёмная лошадка в гонке за звание вершины пищевой пирамиды. И он откровенно делал из меня дурака.
— Хочешь жрать? Добычу свою хочешь? Оля, доставай мышьяк.
— Кол, прекрати.
— Я знаю, у тебя есть.
— Это безумие.
— Я сказал, доста... — слово застряло у меня в глотке, когда я ощутил дыхание прямо возле своего уха. В следующий миг «Бизон» уже разряжался свинцовым веером. Но всё в пустоту. — Неплохой фокус, неплохой.
— Мне нужна только ло...
Слова лесного иллюзиониста потонули в треске длинной очереди. Пули раздробили ствол дерева, но не источник уже порядком раздражающего своим спокойствием голоса.
— А поебаться тебе на дорожку не завернуть? Ольга, приступай!
— Мы и второй лошади лишимся, — парировала она резко, однако, сняв левую руку с ложа СКС, принялась копаться ею в поклаже.
— Значит, обработаем и вторую. Слышал, фокусник? Жратвы не будет! Что на это скажешь? Может, всё же, вспомнишь о хороших манерах и представишься нам? Просто хочу понять, что ты такое.
— Хм... — раздалось почти у меня из-за плеча и, развернувшись, я чуть было не пальнул в Ольгу. — А ты упрям, — донеслось из глубины леса, и тон был уже не такой уставший и безэмоциональный, в голосе сквозила лёгкая заинтересованность: — Не травите мясо.
— Баш на баш. С нас конина, с тебя краткая биография. И — сука — как ты это делаешь?
— Это? — прозвучало откуда-то над головой.
— Именно, — едва сдержался я, чтобы не задрать зенки кверху. — Всё в голове, да?
— В голове, хе-хе, в голове, — произнёс голос насмешливо, кружа по лесу.
— Сраный гипноз, морок? Я много разного говна повидал, а может и ещё больше, да подзабыл. Расскажи, смеяться не буду.
— Нездешние, — констатировал голос будто бы с макушки берёзы. — Здешние бы не спрашивали.
— Это что ещё значит? Ты ту местная звезда что ли? На ярмарках выступаешь?
— Ха-ха-ха-ха! — разразилось эхо из чащи. — Это смешно, — прозвучало совсем близко, а потом у самого моего лица: — Смешной чужак.
И на сей раз в голосе чувствовалось раздражение.
Я взглянул на землю прямо перед собой и не увидел никаких следов. Не было ни дыхания, ни дуновения.
— Ловко. И всё же, кто ты?
— Кол, — окликнула Ольга, — похоже, я о нём слышала. Просто, не придала значения, — пожала она плечами в ответ на мой немой вопрос. — Люди Коновалова, когда рассказывали про дорогу, упоминали о Лесовике. Говорили, что вахтовики здесь «подарки» оставляют, чтобы проблем в пути не было. Съестное, иногда поросят живых, коз.
— Вон оно как, — обратился я к лесу, по-прежнему не имея понятия о месте нахождения своего застенчивого собеседника. — Лесным духом прикидываешься? Дурачков местных стращаешь. Хорошо устроился.
— Не жалуюсь.
— А что же кобылу мою зарезал? Давно смены не было? Оголодал бедняга.
— Ты получил, что хотел. Оставь мясо и уходи.
— А не то что? Знаешь, этот твой спектакль хорош, производит впечатление, правда. Но увидев его однажды, второй раз я на билет не раскошелюсь. И вахтовиков отговорю.
— Ты... Зачем?
— Ну а чего честных работяг лишними тратами обременять? Расскажу им правду, что на самом деле никакой ты не Лесовик, а сраный мутант с пси-способностями, да и то весьма паршивенькими.
— Сраный мутант?! — голос задрожал.
— Ну да. Будь ты посильнее, не рассусоливал бы тут сейчас, клянча у меня конину, будто побитая сучка, а взял бы, да и вспорол как ту лошадь. Но тебе слабо.
— Ты понятия не имеешь, с кем связался! — проскрежетал голос, уже едва ли похожий на стариковское ворчание.
— С голодной беспомощной сучкой, это же очевидно. Ну, — убрал я «Бизон» за спину и поправил своё хозяйство, — может, отсосёшь у меня за мясо?
Лес содрогнулся от эха, покатившегося, казалось, со всех сторон, эха, порождённого воплем бешенства. О да, вот теперь ты на нужной волне. Я сяду в первом ряду. Удиви меня, фокусник.
Тени сумеречной чащи ожили. Перестав быть рабами света, они устремились ко мне, как полчища обезумевших крыс устремляются к добыче, готовые пожрать ту живьём.
В первое мгновение увиденное заставило меня сделать шаг назад, но лишь один. Не-е-ет, таким дерьмом меня не проймёшь, попытайся ещё.
Ветви деревьев затрещали, придя в бешеное движение, будто конечности эпилептика, хрустящие выворачиваемыми суставами. Корни взорвали землю вокруг, выйдя наружу подобно гигантским монструозным червям. Я почти ощутил ногами дрожь, до того пугающе реальной была картина. Почти.
Сумрак сгустился, замерцал чёрными искрами и исторг из себя чудовищную тварь. Огромная, под четыре метра ростом гуманоидная фигура вышла из леса, волоча по земле несоразмерно длинные жилистые руки. Косматая грива висела на плечах грязными колтунами, жёлтые глаза горели на продолговатой морде с гипертрофированно громадным носом, достающим до подбородка, несмотря на широко разинутую пасть, усеянную кривыми, как покосившийся частокол зубами. Приблизившись, тварь заревела и отвела назад руку-плеть, чтобы смести меня одним ударом, словно назойливую муху. Это пугало. Но летящая из пасти чудовища слюна не падала мне на кожу. Звериная вонь не терзала моё обоняние. И ни один волос на моей голове не качнулся от оглушительного рёва. Единственное, что мне удалось почувствовать — едва уловимое дыхание за моей спиной. Его-то я и ждал.
Резко присев, я развернулся и ударил. Клинок, преодолев твёрдую преграду, зашёл в плоть по самую гарду. Моё левое предплечье помешало коварному иллюзионисту нанести ответный удар, врезавшись тому в запястье. Сталь ножа сверкнула у меня перед лицом. Я перехватил вооружённую руку злоумышленника и с силой крутанул торчащий в его боку кинжал. Лицо странного создания вытянулось, из чёрной дыры разинутого рта вырвался жуткий вой. О да, теперь вполне настоящий. Фокусник выпустил своё оружие и скорчился, как червь на рыболовном крючке. Насланные иллюзии мигом схлынули, уступив место банальной реальности.
— Ну что, дружок, вот мы и познакомились, — склонился я к хрипящей твари.
Несмотря на схожую с человеческой анатомию, существо трудно было принять за человека. Широкие Т-образные плечи соседствовали с довольно узкой грудной клеткой, переходящей в объёмный живот и — далее — широкий таз. Длинные жилистые конечности были похожи на сучковатые ветки. Я поймал себя на мысли, что чудище из иллюзии — всего лишь увеличенная гротескная копия своего создателя. Тот же безобразный нос, та же грива колтунами и грубая шкура, похожая на древесную кору.
— А фантазия-то у тебя не шибко богатая.
— Чего ждёшь? — подошла Ольга и нацелила СКС в голову моего нового товарища.
— Не так быстро. Разве тебе не хочется поближе узнать... Кстати, как твоё имя?
— Лесовик, — прохрипело существо, пустив из пасти нитку красной слюны.
— Ага, так тебя сызранцы окрестили. А на самом деле?
— Другого имени у меня нет.
— Как грустно, — переглянулся я с Ольгой, так же отразившей неизбывную печаль на своём милом личике. — Сирота, стало быть. Дитя леса. Я язык человечий где выучил?
— Не помню.
— Гляди-ка, не одного меня память подводит. А если так? — чуть повернул я кинжал в ране, что тут же возымело невероятный лечебный эффект.
— Хватит-хватит!!! Я скажу! Старик... Старик один научил, — сирота отдышался и сплюнул набежавшую кровь. — Я не всегда скотину ел. Раньше детьми пробавлялся да немощными. Теми, кто умом и телом не силён. Их легко заманить, и убить несложно.
— Этот парень нравится мне всё больше, — поделился я своими симпатиями с Олей. — Продолжай.
— Да-да. Тогда-то, весною, я и поймал старика со старухой. Её съел, а старик до того тощий оказался — кожа да кости. А от потрохов стариковских меня воротит. Вот я и оставил его развлечения ради. Старик до разговоров охоч был. Болтал без умолку. Ну и я втянулся, выучил кое-что. К зиме старик околел. Следующей весной нового себе поймал. Выучился мало-помалу. Тот, второй, меня и надоумил на дороге промышлять, городских стращая. Так-то и безопаснее, и сытнее.
— Стало быть, детства своего совсем не помнишь? Как в лесу очутился.
— Я всегда здесь был.
— Это вряд ли, — вздохнул я опечаленно и прижал голову сиротинушки к земле, дабы нанести летальный удар, но меня прервала Ольга:
— Ни о чём больше его расспросить не хочешь?
— О, точно! Как дети на вкус?
— Да не об этом! Он же вечно у дороги ошивается, может, видел чего.
— Двое мужчин, вероятно, на телеге, при оружии. У одного ещё очки чудные на роже, — изобразил я пальцами описываемый предмет. — Видел таких?
Лесовик искоса взглянул на меня, всё ещё будучи прижат к земле, потом на Ольгу, и спросил:
— Если скажу, отпустите?
— Не имею возражений, — обратился я к Оле. — Парень, сразу видно, положительный, да и местная достопримечательность как-никак. Отпустим?
— На все четыре стороны, — согласилась она.
— Видел таких, — сразу воспрял духом Лесовичок. — Три дня назад здесь проезжали. Я пошумел немножко, постращал, но они останавливаться не стали, только ходу прибавили.
— Чем были вооружены? — уточнила Ольга.
— Я... Не знаю. У того, что в очках, вот на твое ружьё похоже. А у второго — с такой загогулиной снизу, — попытался лесной житель изобразить когтистым пальцем очертания магазина.
— Вроде, не врёт, — глянул я на Ольгу, всё ещё целящуюся Лесовику в голову, и вынул из его бочины кинжал. — Свободен.
Лесовик медленно поднялся, прикрывая рукой обильно кровоточащую рану, и неверной походкой отправился в чащу.
— Эх, — помахал я ему вслед, — даже завидую. Каких дел мог бы натворить, а ему кроме сытости нихера и не надо. Счастливый ублюдок.
Глава 51
Какой смертью вы хотели бы умереть? Думаю, на свете нет ни одного человека, который в сознательном возрасте не задумывался бы над таким вопросом. И это правильно. Мысли о собственном предназначении, о будущем, о Боге, о смысле жизни, и о прочей херне останутся просто мыслями в вакууме, и только мысль о смерти не повиснет в воздухе, ибо смерть — та единственная константа, что прибудет с нами от начала и до конца. Её невозможно подвергнуть сомнению, невозможно интерпретировать, переосмыслить или проигнорировать. Смерть — вот тот стержень, вокруг которого вращается жизнь, такая изменчивая и ненадёжная, будто малолетняя шлюха на каменном хую видавшего виды сутенёра. Так какой, м-м? Пуля в голову, нож под лопатку, асфиксия, утопление, чудотворная гравитация? Уверен, что-то из этого, если не банальная смерть во сне. Но кем бы я был, если бы, задавая сей вопрос, не имел на него собственного ответа? Не-нет-нет, всё вышеперечисленное не для меня. Пусть это останется трусливым торопыгам. Я хочу умереть медленно, как можно медленнее, чтобы ощутить всё, что лежит на границе жизни и того неведомого, что мы называем смертью. И я говорю не о раке или двусторонней пневмонии на фоне гепатита. Нахер болезни, они не приблизят меня к пониманию, а лишь погрузят сознание в туман. А сознание должно быть ясным. Мне не понадобится морфин и прочие опиаты, нужно будет нечто совершенно иное, то, что удержит в сознании до самого конца. А боль... Что такое боль, в сравнении с возможностью познать непознанное? Познать не душой — даже если она существует — а мозгом. Понять... Уловить тот момент, когда знакомый мир покидает тебя — это ли не достойный финал?
— А вот скажи-ка мне, Оля, — решил я нарушить молчание нашего долгого пешего перехода, случившегося ввиду непланового падежа скотины, — как бы тебе умереть хотелось?
Ольга, ведущая под уздцы лошадь, ставшую теперь грузовой, замедлила шаг и, будто невзначай, взяла узду в левую руку, загородившись от меня телом кобылы:
— Ну, если отбросить патетику, навроде «в объятиях любимого», то я бы выбрала пулю в голову.
— Но это же скучно! Ты даже не поймёшь ничего.
— А разве не в этом прелесть?
— Нда... Что сказать? Я разочарован. Откуда в тебе эта инертность мысли? Где тяга к знаниям, открытиям, самосовершенствованию?
— И какое самосовершенствование может дать смерть? Это даже нелепее, чем та поговорка...
— Что нас не убивает, то делает сильнее?
— Точно. Ещё раз мне кто такое брякнет — отрежу ноги, и погляжу, насколько он стал сильнее.
— Где-то я это уже слышал...
— Должно быть, у себя в голове. Это твои слова, — Ольга вздохнула, и тон её сделался печально-серьёзным: — Слушай, Кол, я понимаю — ты многого не помнишь и не во всём мне сейчас доверяешь. И, буду честна, я не знаю, как это исправить. Но исправить надо. Так не годится.
— Боишься меня?
— Да, — ответила она после недолгой паузы. — И... Так не должно быть, — Ольга остановилась, повернулась и подошла ко мне вплотную. Её ровное глубокое дыхание согрело моё лицо. Её полураскрытые губы приблизились к моим...
Читать бесплатно другие книги:
