Еда и патроны. Прежде, чем умереть Мичурин Артем
— Погоди-ка, — взял я любвеобильную девицу за плечи и хладнокровно отстранил от своего драгоценного тела. — Схера ли такая нежность?
— Я просто... — слегка опешила Оля, явно не привыкшая к подобному повороту событий.
— Что? Решила разыграть свой козырь? Ты же говорили, мол, между нами ничего такого нет.
— Разве это не может измениться? — предприняла смазливая плутовка вторую попытку, но вновь наткнулась на гранитную стену моего целомудрия:
— Сейчас пять часов утра, сучий холод и заиндевевшая грязь вокруг — если такая обстановка тебя возбуждает, то я даже не знаю... Но подобные извращения не для меня.
Дальше шли молча. Ольга вела лошадь и постоянно находила повод чтобы замедлиться или остановиться, пропустив таким образом мужчину своей мечты вперёд. Но у меня подобных поводов тоже было в достатке, так что шли мы до-о-олго. Думаю, не отдай Зорька богу душу, даже это не сильно ускорило бы наше продвижение.
Первые развалины Жигулёвска — южного соседа Тольятти — показались только к полудню. Точнее даже не Жигулёвска, а близлежащих посёлков, давно брошенных и почти скрывшихся под землёй и растительностью. Сам же город лежал дальше, меж больших холмов, тянущихся от него в обе стороны вдоль берегов Волги.
— Жигулёвские горы, — нарушила Ольга молчание, кивнув на далёкие возвышенности, серые от деревьев, покрывающих те, словно жидкие волосы покрывают лысеющие стариковские головы. На правой из голов виднелась уродливая белая проплешина.
— Не так я себе их представлял, — меня даже досада взяла.
— Да, — кивнула Ольга, — нам-то есть, с чем сравнивать.
Спустя час мы миновали останки посёлков и вошли в город, на что указывало обилие многоэтажек и промзона. Белая плешь на холме оказалась здоровенным известняковым карьером. Несмотря на то, что эта часть города располагалась в долине, ветер тут задувал даже сильнее, чем на открытой местности перед ней. Снежные вихри срывались с крышь и летели из пустых окон. Звук ветра, гуляющего по кирпичным коробкам, напоминал утробное урчание. Да и вся обстановка кругом нагнетала чувство тревоги, будто кричала: «Прочь! Вам здесь не место!». Теперь холмы казались мне вовсе не стариковскими головами, я почти уверился, что жопа мира существует, и мы движемся аккурат промеж её полушарий.
— Слушай, с того случая, ну, с Лесовиком этим, всё спросить хочу...
— Да? — чуть повернула Ольга голову, готовая к новой истории из мира амнезии.
— Какая-то херня там со мной случилась. И я не про наваждение. Как тебе объяснить...
— Что-то внутри закипело, мир вокруг замедлился, а ты, будто, ухватил время за яйца.
— Пугающая точность описания.
— Ты называешь это ражем. Он тебя накрывает в моменты опасности, обычно. Экстремальный выброс адреналина, эндорфина и прочего. Я в этой химии не сильна. И ты становишься машиной смерти, ненадолго, но этого хватает. Потом случается отходняк. Ты говорил, что с возрастом он становится всё тяжелее, поэтому стараешься не злоупотреблять.
— Ах чёрт, кажется, я вспоминаю. Почему ты мне раньше не рассказала?
— Не думала, что ты мог о таком забыть. Это же всё равно, как забыть, для чего тебе задница.
— Неуместное сравнение, но ёмкое. А откуда этот раж? Мутация?
— Типа того. Есть мнение — твоё — что это не просто мутация, а контролируемая, запланированная мутация, результат генной инженерии.
— Ёб тою ж мать..., — на секунду мне сделалось не по себе, но потом всю очень быстро выстроилось в осмысленную и логичную цепочку всплывающих из небытия воспоминаний. — Охуеть. Ну конечно... Легион, Старшие Братья, диверсанты, Хозяин... Сука, меня кинули. Кинули, и теперь я переживаю это во второй — мать его! — раз.
Ольга поймала мой недовольный взгляд и не придумала ничего лучше, как всплеснуть руками, комично поджав нижнюю губу.
— Считаешь это смешным?
— Н-нет... — опустила она руки неловко. — Просто, не знаю, что сказать. Я не в курсе, каким боком тут Легион, ты со мной об этом не говорил.
— Да. Да, ты права. Но с кем-то ведь говорил, точно, я с кем-то это обсуждал и, хоть убей, не вспомню, с кем, — от напряжения у меня даже мигрень разыгралась. — Чёрт, как же это бесит, — я уже поднёс пальцы к вискам и собрался прикрыть глаза, как вдруг возле крыши высокого жёлтого здания блеснул отсвет. — Снайпер на одиннадцать часов.
— Вижу, — произнесла Ольга, ничем более не выдав своего знания о целящемся по нам незнакомце. — Думаешь, они?
— «Они» — понятие растяжимое.
— Я про гарнизон. Павлов не стал бы так палиться.
— Высокого мнения о нём?
— Он профи.
— Профи? Что ещё за профи?
— Ну, профессионал, спец.
— Так и говори. Профи, блядь... Тебя за лишние буквы доплачивать заставляют?
Ольга посмотрела на меня и улыбнулась совсем по-детски... и так знакомо. — Ладно, не суетим, движемся прежним курсом, пусть этот недоснайпер продолжает считать себя невидимкой.
— Поняла-приняла, — усмехнулась Ольга.
То, что поначалу показалось мне жёлтым зданием, на деле оказалось громадным козловым краном. Эта рельсовая халабуда была на пару метров выше стоящей вплотную с ней пятиэтажки. На массивных серых козлах располагалось нечто вроде жёлтого ангара, окружённого по периметру мостками. Многочисленные окна были частично забраны стальными листами промеж которых то тут то там торчали стволы пулемётов, а свободные проёмы прикрывала сетка-рабица. Кран стоял возле реки, там, где начиналась дамба, и отлично контролировал подходы на пару с той самой укреплённой пятиэтажкой. Крановщиков в поле зрения не было, но пара струек сизого дыма, что отдавались на волю ветра, выходя из противоположных концов крыши, указывала на присутствие внутри живых теплолюбивых существ. Въезд на дамбу перегораживала стальная плита в полметра высотой, приводимая в вертикальное и горизонтальное положение хитроумным механизмом, поблёскивающим хорошо смазанными шестернями.
— Стоять! — прокричал кто-то в рупор, когда мы подошли вплотную к плите и уже собирались её перешагнуть. — Кто такие, что надо?!
— Мы по делу! — прокричал я в ответ, сложив ладони на манер аналогичного звукоусиливающего устройство, но из-за ветра это не сильно помогло.
— Чего?!
— Чабан хочет передать привет с того света! — проорал я, надеясь на магию знакомых каждому сызранцу имён, и не прогадал, довольно скоро на мостках появился человек, закинул автомат за спину и начал спускаться по лестнице. — Сызранец, — глянул я на Ольгу, не сдержав смешок. — Забавное слово. Сызранец в пятом поколении, — решил я распробовать это на вкус. — Почётный сызранец. Сызранцем родился, сызранцем и помру. Пиздец. А вот ещё...
Пока я упражнялся в склонении горожан, делегат от них добрался до земли и, сняв со спины автомат, подошёл к нам:
— Повтори, — воззрился он на меня слезящимися от ветра — а может и нет — глазами.
— Чабан приказал долго жить, и вовсе не по причине слабого здоровья.
— Не брешешь?
— А мы тут, по-твоему, жопы морозим ради шутеек? Два пидораса, которые его вальнули, сейчас полным ходом херачат в сторону Самары, надеясь избежать длинной руки правосудия. На телеге с лошадью, у одного очки тёмные, у второго нос недавно сломан. Видал таких?
Делегат резко переменился в лице и упавшим голосом просипел:
— Это... Вам лучше с капитаном перетереть, ага.
— Так хули ты яйца мнёшь? Веди.
Капитан — дородный мужчина лет пятидесяти, с абсолютно лысым блестящим скальпом и, будто в качестве компенсации, роскошной густой бородой — встретил нас в своём кабинете, окна которого напрямую примыкали к крану и даже, насколько я успел разглядеть снизу, имели переходные мостки.
— Какого хрена? — спешно убрал он что-то в ящик стола, лишив пары одинокий стакан. — Кто это? Почему без предупреждения? — тон капитана был скорее страдальческим, нежели раздражённым.
— Виноват! — несуразно сдвинул каблуки наш провожатый, безуспешно попытавшись ими щёлкнуть, и, осознав свою полную строевую несостоятельность, перешёл к более привычной манере общения: — Виталий Борисыч, тут это... такое дело... даже не знаю, как сказать.
— Чабан преставился, — помог я сформулировать, взял стул, поставил его напротив хмуро изучающего меня капитана, и совершенно по-хамски сел. — Ушёл, так сказать, в самом расцвете сил. Плесни, — указал я на пустующую ёмкость.
Капитан, выдержав драматическую паузу, извлёк из недр стола бутылку с желтоватым содержимым и второй стакан, после чего с точностью провизора идеально ровно разлил своё пойло:
— Земля пухом, — поднял он свою порцию.
Я взял гранёное стекло, вдохнул обещающие блаженство спиртовые пары, и осушил залпом:
— М-м... Неплохо. Повтори.
Капитан хмыкнул в усы, выпил и повторил:
— С кем имею удовольствие? — перевёл он взгляд с меня на Ольгу и обратно.
— Мы здесь по поручению Коновалова.
— Дениса Коновалова? — спросил капитан с явным удивлением.
— Точно, — повертел я в руках стакан, наслаждаясь терпким ароматом настойки. — Денис очень, очень-очень огорчён безвременной кончиной босса. Но, несмотря на глубочайшую скорбь, нашёл силы и время чтобы организовать поимку тех двух ублюдков, которые оборвали выдающийся жизненный путь безмерно любимого всеми нами Чабана. Знаешь, — пригубил я немного, смакуя, — никогда прежде его таким не видел. Он был просто убит горем. Сидел возле рации и пытался связаться с вами, час за часом, не переставая ни на минуту, и всё зря. Ответа не было. А сейчас я узнаю, что эти два лиходея беспрепятственно миновали ваш блокпост и теперь вольными птицами летят прочь от заслуженного возмездия. Но так ведь не должно быть. Так не годится. Ты со мной согласен?
Капитал обменялся коротким взглядом с нашим провожатым и откашлялся:
— Мы... Мне не докладывали о вызовах.
— Возможно, ваш связист был чем-то занят? Чем-то более важным. Хм... Твоё здоровье, — поднял я стакан.
Капитан потянулся было чокнуться по такому случаю, но не нашёл отклика с моей стороны, чем был немало огорчён.
— Ладно, — поставил Виталий Борисыч стакан, и донце отбарабанило по столу нервную дробь, — что теперь?
— А сам как думаешь?
— Только не трогайте семью, — выдохнул он, будто это был последний воздух, посетивший его лёгкие.
Я облизнул губы и, состроив максимально омерзительную ухмылку, переглянулся с Ольгой. Она мастерски подыграла.
— Нет... — просипел капитан. — Умоляю. Я... Егор, выйди.
— Но...
— Вон отсюда!!!
Провожатый бочком пробрался к двери и бесшумно исчез, а Виталий Борисыч, облокотясь о стол, продолжил предательски дрожащим голосом:
— Я много сделал для Чабана. Я из-за него головой перед Альметьевском рисковал. И теперь, значит, так вот? Значит, забыто всё? Из-за одного прокола? Что с моей семьёй?
— Она цела, — ответил я, немного помедлив для пущего эффекта. — Пока.
Капитан шумно выдохнул и упал на спинку кресла, будто получил увесистый апперкот:
— Спасибо. Господи-боже...
— Этого мало.
— Я всё сделаю. Всё, что хотите.
— Хм... Пожалуй, кое-чем ты мог бы подсобить.
Глава 52
Каков главный ингредиент лжи? Что делает её по-настоящему правдоподобной и действенной? Кто-то скажет: «Немного правды». Я отвечу: «Нах** правду». Вера — вот что нужно для успеха. Вера в собственную ложь. Нельзя лгать поверхностно, это всё равно, что писать книгу со схематично проработанными персонажами и пресным лишённым подробностей миром — читатель не поверит. Лгать нужно от всей души, так, чтобы у самого в драматичные моменты ком поперёк горла вставал и слёзы душили, так, чтобы эмоции не были поддельными, чтобы за каждым словом стояла история, которую в любой момент можно достать и предъявить ошарашенному слушателю. А здесь без веры никак. И вера эта должна быть крепка. Крепка настолько, чтобы малейшее неверие оппонента вызывало в вас жгучую обиду и даже злость. Праведное негодование. Никто не смеет сомневаться в ваших словах. Они есть истина. Они святы. И пусть эти слова нужны лишь для достижения определённой цели, сейчас, когда вдохновенная ложь льётся из вашего рта, эти слова творят новый мир, более живой и правдоподобный, чем объективная реальность.
— Думаешь, он не свяжется с Коноваловым? — спросила Ольга, поудобнее устраиваясь на жёстком сиденье колымаги, любезно предоставленной нам стражами моста.
— Зассыт, — утопил я кнопку зажигания и невольно расплылся в улыбке, услышав рокот четырёхцилиндрового движка за спиной. — Ты бы не зассала?
— Пожалуй, — натянула Ольга очки и замотала лицо шарфом. — Думаю, он предпочтёт встретиться лично. Как-никак, речь о его семье.
— Вообще пох**. Через десять минут мы будем в Тольятти, — вжал я в пол педаль газа, как только преграждающая дорогу плита опустилась.
Этот двухместный багги верой и правдой служил капитану для передвижения по вверенному объекту. Рамный кузов, сваренный из стального профиля и труб, нёс пятидесятисильный двигатель, приводящий в движение четыре колеса, обутых в шины низкого давления. Не самый быстрый агрегат, но для бездорожья — самое то. Жаль только, что кабина была открыта всем ветрам, и дабы не покрыться инеем, пришлось напялить слесарные очки и затянуть капюшон по самые брови. В багажнике, притороченная ремнями, бултыхала бензином пара сорокалитровых канистр, и трясся под крепёжной сетью наш скарб.
Ольгину кобылу пришлось оставить «на передержку». Конечно, возвращаться за ней мы не собирались, как и возвращать багги, но я пообещал всё это, чтобы капитану было чуточку комфортнее в шкуре лоха. Он выписал нам пропуск и даже попытался сказать напутственное слово, что-то про осторожность и, кажется... Про брезент? Не уверен. Я захлопнул дверь раньше, чем капитан закончил.
Без проблем миновав два блокпоста, мы оставили позади ГЭС и, на каждой из множества колдобин благодаря пухлые шины, вскоре докатились до уродливого куска бетона с буквами «ОЛЬ Т И», что прозрачно намекало на пересечение границы города. Впрочем, сам Тольятти не спешил раскрываться перед нами во всей красе. Справа виднелись какие-то редкие задания на берегу, слева — пустырь и руины громадного элеватора за ним, и только потом по правую руку возникли бетонные коробки многоэтажек.
— Не так я себе представлял колыбель автопрома, — одолели меня грустные мысли о Родине.
— Сам город западнее, это окраина, — пояснила Ольга, сверившись с картой, и замерла, наблюдая за разворачивающейся перед нами картиной поистине апокалиптических масштабов.
Громадная эстакада выросла посреди дороги, как хребет библейского чудовища посреди океана, и я поблагодарил Легион за свою отменную реакцию, успев свернуть влево. Железобетонный монстр тянулся на сотни метров вперёд. Местами его перебитый временем хребет провисал каменными глыбами на пучках ржавой арматуры, но вновь вздымался над землёй и продолжал сопровождать нас на этом скорбном пути сквозь мёртвый город, пока...
— Дерьмо, — сбавил я газ, издали заметив неладное.
— Засада? — поднесла Ольга левой рукой бинокль к глазам, правой уже достав СКС из-за сиденья.
— Я очень удивлюсь, если нет.
Впереди, метрах в ста, посреди дороги лежала куча бетонного лома, всем своим видом кричащая о рукотворном происхождении.
— Что за дебилы? — опустила Ольга бинокль. — Это слишком очевидно.
— А съехать с трассы всё равно придётся. У нас не бензовоз с отвалом. Сука!
Я крутанул баранку, и наш багги, шурша пухлыми шинами, покалит под эстакаду, туда, где виднелся съезд в застроенный многоэтажками район.
— Кто это может быть? — поинтересовалась Ольга, чем немало меня удивила.
— А ты не навела справки?
— А ты?
— У меня — блядь! — амнезия, если не заметила. Видишь? — указал я для пущей убедительности на перебинтованную башку.
— Держи руль двумя руками, и газ в пол. Мы здесь, как на ладони.
— Заткнись и следи за окнами.
Из-за обломков эстакады и зарослей ехать пришлось дворами — там ещё хоть немного сохранялась видимость дороги. Панельные девятиэтажки торчали по обе стороны, глазея на нас чёрными дырами оконных проёмов. Та длиннющая коробка, что слева, была буквально в трёх метрах, и проскочить её наскоро не выходило — надо было то и дело маневрировать, чтобы разминуться с упавшими деревьями, гнилыми остовами машин и прочим говном, затрудняющим и без того непростую дорожную обстановку. А глаза так и липли к этому дырявому человейнику. Я макушкой чуял, что там далеко не так пусто, как может показаться.
— Крыша! — гаркнула вдруг Ольга. — Назад!!!
Признаюсь честно, я хреновый водитель. Все эти рычаги с педалями меня ненавидят и стараются поднасрать при любой возможности, делая совсем не то, чего я от них хочу. Но в ту секунду я будто слился с машиной воедино. Тормоз, сцепление, передача, газ! Клянусь, никогда ещё мои конечности не знали столь безупречной координации движений. Багги взвизгнул и дёрнулся назад. Он успел прокатиться метра два, не больше, когда возле передка с жутким грохотом приземлился здоровенный мусорный бак, а чуть дальше ухнул о землю кусок бетона. Бурое облако ржавчины поглотило наш чудом уцелевший драндулет, на языке возник вкус железа, а в ушах запульсировала стремительно насыщающаяся адреналином кровь.
— Держись! — бросил я Ольге, старающейся разглядеть что-то наверху, и, обняв спинку кресла, вжал педаль газа так, что она едва днище не продавила.
Багги вырвался из бурой мглы и задним ходом завилял к ближайшему подъезду. Небольшая площадка дала возможность развернуться. Тормоз, сцепление, передача, газ! Сцепление, передача, газ! Сцепление, передача, газ! О-хо-хо! Я выжимал из этого ведра с болтами всё до последней капли. Даже сыплющиеся сверху камни не могли отвлечь меня от дороги, если так можно назвать промежутки между деревьями, едва-едва пропускающие нашего железного товарища, обдирающего колёсами кору со стволов.
— Впереди! — заорала Ольга, не успев сменить цель.
Но я видел, я всё видел задолго до неё.
Долговязая мразь в лохмотьях притаилась слева за деревом, держа наготове длинную херовину, похожую на багор, а потом выскочила с явным намерением продырявить одного из нас.
Я крутанул руль вправо, и пошедший юзом багги принял гарпунёра на борт. Орудие смертоубийства лязгнуло по трубам каркаса и улетело прочь, а сам злоумышленник воспользовался шансом испытать свой скелет на стойкость к экстремальным нагрузкам. Испытания прошли неудачно. Подвернувшееся по пути дерево сыграло в ладушки с нашим багги, а оказавшийся промеж них гарпунёр, весело хрустнув, забрызгал мне рожу содержимым треснувшего черепа.
— Бля... — смахнул я прилипший к щеке глаз.
— Сворачивай-сворачивай! — пихнула Ольга меня в плечо, видя впереди группу из трёх недружелюбно настроенных особей, двое из которых готовились атаковать нас врукопашную, а один раскручивал над головой пращу.
— Не ори под руку! — схватил я «Бизон» и дал длинную очередь, даже не рассчитывая в кого-то попасть при такой тряске, но это сработало.
Вооружённые заострёнными дрынами ублюдки метнулись в сторону, но стоящий чуть поодаль стрелок успел завершить своё подлое дело. Метко пущенный камень угодил Ольге в бровь. Подворот низко натянутой вязаной шапки немного смягчил удар, иначе рядом со мной треснул бы уже второй за пять секунд череп, а хорошего должно быть в меру.
— Тварь! — согнулась Ольга, опустив контуженную голову к коленям. — Дави их!
— Так точно!
Я вырулил на подходящую траекторию и пустил наш четырёхколёсный снаряд прямиком в растерявшихся пикинёров. Первый получил бампером по жопе, после чего скрылся под днищем и, видно, зацепившись за что-то, принялся наносить алую дорожную разметку, перетираемый камнями и обломками асфальта. Второй оказался сноровистее — подскочил и, шарахнувшись на передок багги, вцепился в каркас. Чумазая, перекошенная от страха и злобы харя уставилась на меня выкатившимися зенками и заверещала, как недобитая свинья, пока выстрел из СКС не пустил её на кружева. По сложившейся традиции обдав меня на прощание жизненными соками, обезглавленный труп сполз с передка и составил компанию своему коллеге под днищем.
— Держи ровнее, — процедила Ольга, целясь в пытающегося улизнуть пращника.
Выстрел грохнул, как только цель повернулась боком. Пуля вошла в основание правого бедра и вышла слева красным фонтаном. Только сейчас, по крику, я понял, что под грязным тряпьём была женщина. Она упала, как подкошенная, и забилась в диких судорогах, оглашая округу воплями.
— Нет! — помешала мне Ольга раскатать недобитка.
— Ха! Женская солидарность?
— Следи за дорогой.
Мы, наконец, выбрались из дворов и, кое-как вернувшись на М-5, остановились перевести дух.
— Да-а... Новый опыт — это же всегда хорошо, правда?
— Когда водить научился? — улыбнулась Ольга, слюнявя платок и утирая им остатки крови со скулы.
— Просто, впервые поймал раж за рулём. Ладно, — с трудом оторвал я взгляд от этого необъяснимо возбуждающего зрелища, — пойду рожу умою.
— Раньше кровь на лице тебя не смущала.
— Меня и сейчас не смущает. Но поры... Понимаешь? Кожа не дышит.
— Ага.
Окунание морды в пригоршню снега немного прочистило голову и притупило жуткую мигрень. Не хотелось, чтобы Ольга видела... Эту слабость. На вопрос самому себе — «А не пох** ли?», я только мысленно пожал плечами и зачерпнул следующую пригоршню снега.
— Как самочувствие? — поинтересовался мой голубоглазый ангел, когда я вернулся.
— Жить буду. Порулить не хочешь?
— Без проблем.
— Славно, — упал я в освободившееся пассажирское кресло и откинулся, влекомый силами ускорения.
Странно... Я много раз слышал выражение «Кровь пьянит», но никогда его не понимал. Пьянит ли лимфа, или моча, или, быть может, вагинальная смазка? Разве это вопросы не одного порядка? Но сегодня я, кажется, понял. Видя кровь Ольги, я... Чёрт, как же трудно такое сформулировать. Это почти так же трудно, как передать на словах вкус любимого блюда. Практически невозможно. Если только адресат этого описания не находится с вами на, так сказать, единой волне восприятия. Например, гренки из чёрного хлеба со слабосолёной жирной селёдкой. Чувствуете вкус? Да, вы на моей волне. Но с кровью несколько сложнее. Она... Более интимна. Вспомните, кровь скольких человек вы видели. В лучшем случае это будет кровь, пошедшая носом после душевного пиздюля. Безусловно, кровопускание даже в самом примитивном его виде сближает. Нет, я не говорю о разрыве девственной плевры. Господи, до чего же вы испорчены. Почему кровь в первую очередь ассоциируется у вас с сексом, а не, скажем, с героизмом, патриотизмом или, на худой конец, с самопожертвованием на библейский манер? Забейте. Отбросьте все предрассудки и штампы. Вспомните, сколько крови пролилось перед вашими глазами. Безотносительно обстоятельств. Зуб даю, вы вспомните два-три случая. Порез? Удаление воспалённого аппендикса? Роды? Да, кровь легко пустить, но вот создать условия для этого кровопускания несравнимо труднее. О, разумеется, речь не обо мне. Я сейчас анализирую серую массу. Тот биомусор, что боится сказать лишнее слово, когда его пиздит «представитель власти». О да, биомусор десять раз подумает, прежде чем дать хоть маломальский отпор. Для него кровь — это приговор. «Кровь» — стопслово в его системе координат. Причём только чужая. Свою кровь биомусор воспринимает как само собой разумеющийся побочный продукт «порядка». В пизду. Всем пох** на такую кровь, она как помои. Но что вы скажите о свободной крови? О крови тех, кто не готов её терять задарма? Много ли вы видели такой? А-а, понимаю... Никогда, так ведь? Свободная кровь — это тот субстрат, на котором зиждется мироздание. Если при чтении этого у вас на глазах не наворачиваются слёзы, вы либо недостаточно пьяны, либо недостаточно любите себя. Ваша кровь — валюта. И её курс напрямую зависит от вашего мировоззрения. Готовы преклоняться и лизать сапоги — один курс. Готовы бросить вызов — совершенно другой, несоизмеримо боле высокий. Ольга — как бы я ни относился к ней — меньше всего походила на заурядный биомусор. И её кровь... Чёрт, у меня стоит от одной мысли о ней. Самое время вздремнуть.
Глава 53
Мне снилась мама. Молодая и красивая. Вся в белом. Она лежала на спине, её лицо было чисто и безмятежно, как на иконе. Наркозная маска поблёскивала гладким пластиком в свете люминесцентных ламп, капроновые ремни стягивали тонкие запястья и щиколотки. Изящный скальпель, будто кисть в руках художника, рисовал широкую улыбку на её животе, чуть ниже пупка. Плоть расходилась под бритвенно острым лезвием, как сдобное тесто. Смешанная с остатками околоплодных вод кровь розовыми струйками текла по лобку на серую холодную сталь разделочного стола. А потом красно-синие руки залезли внутрь моей мамы. Прямо в ту самую алую улыбку. Погрузились по локоть. Живот задрожал, заходил, будто там — в этой тёплой мягкой утробе — шла борьба, не на жизнь, а насмерть. Но, в конце концов, красно синие руки одержали верх. Они схватили то, что покоилось внутри, сдавили его, и вырвали наружу. Маленький сморщенный комок плоти, покрытый кровавой слизью. Он орал так, что хотелось зажать уши. Тряс своими крошечными конечностями, похожими на куски гофрированного шланга. Омерзительное нечто. Красно-синие руки взяли инструмент и перерезали пуповину. И нечто заткнулось. Замолчало в ту же секунду, будто поняло, что назад дороги нет, что от этого люминесцентного света, слепящего сквозь полупрозрачные веки, не избавиться, что руки, в которых оно оказалось, придётся принять. Оно открыло глаза. Жёлтые радужки сжались, сократив зрачки до крошечных чёрных точек. Тонкие губы с пузырящейся на них слизью растянулись в жуткой ухмылке... И оно произнесло: «Ну здорова, дружище».
— Кол. Кол! — что-то ударило меня в плечо и вырвало из мерзких объятий Морфея.
— А?
— Ты чего? — хмурилась Ольга сквозь очки. — Чего орёшь?
— Ору? ... Да х**ня какая-то приснилась. Блядь... — размотал я шарф и провёл ладонью по лицу, ощущая приятное покалывание щетины и морозного воздуха. — Всё... Всё нормально.
— Точно?
— Полный порядок. Где мы?
— По моим расчётам — километрах в двадцати от Самары.
— Чёрт... Похоже, я долго спал. Но это хорошая новость.
— Есть ещё одна. Пеленгатор поймал сигнал.
— Не шутишь?
— Ты не любишь розыгрышей.
— Как далеко?
— Около семи километров на юго-восток.
— Ушли с трассы? — сверился я с солнцем.
— Похоже. И нам придётся. Говорят, мост через Сок разрушен. Свернём сейчас — будет больше шансов пройти по льду.
— Так сворачивай! Чего ждёшь? — мысли о вновь обретённой ВСС и парочке щегольских кожаных сумок уже приятно щекотали мои нервные центры.
— Ищу кое-что.
— Вдохновение?
— Не совсем, — Ольга ослабила давление на педаль газа, всматриваясь в правую обочину.
— Телега! — разглядел я, едва бросив взгляд в том же направлении. — Тормози.
Спешившись метров за тридцать до искомого вдохновения, мы разделились и двинули в его сторону по разным сторонам от дороги. Пеленгатор пеленгатором, а перестраховаться не помешает. Не каждый день выслеживаешь тех, кому удалось тебя ограбить и ещё бог знает что сделать, пока ты находился в бессознательном состоянии. Я почти порадовался частичной потере памяти. Сделаю ли я с ними то же, что промелькнуло в моём воспалённом мозгу, когда эти двое окажутся в моей власти, обездвиженные и беспомощные? О нет. Хоть некоторые и считают меня импульсивным, я, всё же, предпочитаю не цепляться за первую пришедшую в голову идею, какой бы симпатичной она ни казалась. Получив желаемое, я возьму паузу, как следует подумаю, и, уверен, первая идея отпадёт сама собой, не в состоянии конкурировать с дьявольски изощрённым планом по выводу этих двух особей из мира живых, который обязательно родит мой творческий и в чём-то даже гениальный ум. О, как же приятно будет над этим размышлять, перебирать варианты, возможно, немного импровизировать в рамках избранной концепции. Ух! Аж мошонка сжимается от предвкушения. Но пока у нас была только брошенная телега и...
Я вскинул руку со сжатым кулаком и, убедившись, что Ольга видит, повёл соединёнными большим и указательным пальцами влево.
Тонкая стальная проволока тускло поблёскивала в пучках сухой заиндевевшей травы. Она тянулась метра на четыре по обе стороны от умело замаскированной ПОМЗ-2м и заканчивалась на колышках, присыпанных дёрном. Тронь такую, и чугунная рубашка адского сюрприза превратит твои ноги в рагу. А может и вообще не задеть, как повезёт. Однажды я наблюдал любопытную сцену. Один не столь внимательный, как я, товарищ, попрал своей ногою похожую растяжку. Взрыв. Все замерли. Поворачивают головы и видят — этот минный трал стоит посреди облака дыма и пыли, смотрит на свои вполне целые ноги и ржёт. Радостно так ржёт, весело, ну повезло ему, фартануло на всю катушку. А позади прямая кишка из разорванной жопы выползает. Шок секунд через пять прошёл и... Честно говоря, второй раз я бы на такое смотреть не захотел. Нет, это было забавно, но с другой стороны... Смерть человека, истекающего кровью через раскуроченную задницу, сильно обесценивает сам этот сакральный момент, придаёт ему толику совершенно лишней комедийности, отчего расставание с материальным миром полностью лишается пафоса и приобретает неприятный вульгарный оттенок. Даже забивание свиньи имеет некоторый налёт ритуальности. А тут разорвало жопу, и до свидания. Ни тебе неба перед стекленеющими глазами, ни сосредоточенности на последнем вдохе, ни превозмогания, ни капли благородства, только животные вопли, поскальзывание на собственной кишке, грязь, вонь и кончина в абсолютно нелепой позе. К моему удивлению, никто его не пристрелил, стояли кружком и головами качали, мол, ай-ай-ай, как же неловко вышло, а такой ведь хороший парень был. А мне как бы тоже не больше остальных надо на него патроны тратить. Так он и кувыркался минуты три, пока не затих. Да, амнезия-амнезией, а такое из башки и пулей не вышибешь.
— Тут ещё одна, — сообщила Ольга, пока я аккуратно срезал первую растяжку.
— Проволоку побереги, сгодится.
Сама телега оказалась без сюрпризов, если не считать кучи пустых банок, россыпи стреляных гильз и нескольких тряпиц со следами крови. Кровь была и на досках, относительно свежая.
— Хм, — растёр я между пальцами розовый иней, — похоже, экскурсия по Тольятти запомнилась не только нам.
— Уберу машину с дороги, — положила Ольга в телегу обмотанную проволокой мину. — И надо будет тебе повязки сменить. Другого случая может не представиться.
Я оглянулся и, прикинув, что в случае вероломного бегства, сумею как следует полить ушлую суку свинцом, кивнул:
— Давай. Осторожнее там.
Но на сей раз мои опасения не подтвердились. Ольга заехала за придорожные кусты и достала из багажа аптечку:
— Раздевайся, садись, — кивнула она на колесо.
— Хм, прямо как в больничке, — скинул я плащ, снял разгрузку и быстро стянул свитер. — Чёрт... — проделать то же самое с рубахой не получилось, пятно засохшей крови припаяло её к бинтам.
— Дай я, — нежно взяла Ольга меня за плечо и, полив на пятно из фляги, разодрала ссохшиеся тряпки. — Будет немного больно, — разрезала она бинты. — Не знаю, зачем я это говорю. Ты же почти нихрена не чувствуешь, — резким движением сорвала она марлевый тампон с раны, и облила ту спиртом из склянки, после чего повторила процедуру со спины.
— Жить буду?
— Уже зарубцовывается.
— Хорошая наследственность.
— Да, — принялась она накладывать свежий бинт. — Если бы не она, ты бы с Урала не вернулся. А может быть и...
— Что?
— Не крутись.
— Нет, серьёзно. Что ты хотела сказать? Может быть, и не пришёл бы туда никогда?
— Какой смысл это обсуждать? Что случилось, то случилось.
— Знаешь, мне не перестаёт казаться, что ты пытаешься привить мне чувство вины.
— Брось, я просто...
— Нет-нет, ты в самый первый раз, когда я только очнулся, прогнала слезливую историю о безвременно почившей семье, и теперь вот снова педалируешь эту тему. Опыт подсказывает мне, что такая настырность неслучайна. Подобным образом поступают, когда пытаются внушить желаемое объекту, обладающему отнюдь не выдающимися интеллектуальными способностями. И — чтобы ты понимала — меня возмущает не сам факт этой попытки внушения, а то, что ты держишь меня за кретина.
— Это вовсе не так, — движения Олиных рук, утратили былую лёгкость и приобрели несвойственные уверенному в себе человеку резкость движений. — Ты на ровном месте создаёшь проблему.
— Неужели?
— Именно.
— Ладно, как скажешь. Но запомни вот что — даже если мне начисто мозги отшибёт, апеллирование к моей совести будет последним в ряду твоих разумных решений. Если я выразился слишком витиевато, сформулирую проще — поступишь так ещё раз, и я тебя убью.
Ольга замерла и сделала несколько глубоких вдохов. Очень тихих, но я-то услышал.
— Тебе всё понятно?
— Ясно и чётко, — кивнула она.
— Да перестань! — легонько пихнул я её локтем. — Купилась что ли?! Ха! Точно купилась! Нельзя так, Оленька. Тебя же кто угодно на испуг может взять.
Ольга насупилась, задышала громко и прерывисто, краснея на глазах:
— Ты...
— Что?
— Ты — не кто угодно, — процедила она, изо всех сил стараясь придать голосу твёрдости. — Не надо так шутить.
— А кто шутил? Бля! Опять! Когда ты уже перестанешь вестись?! Ладно-ладно, это в последний раз, обещаю. Никаких больше наёбок. Сказал — убью, значит, убью. Ну всё, хорош. Это уже перестало быть забавным. Ты всё испортила, зануда. Не делай, пожалуйста, такую кислую рожу. Знаешь, пока ты шароёбилась без меня по лесам и весям, твоё чувство юмора явно выбрало другой путь. Я вообще удивляюсь, как с такой серьёзностью ты смогла выжить. Нет, ну правда, принимать всю х**ню на веру — это верная дорога в мир паранойи. Что? Я говорю умные вещи, внемли и будь благодарна. Потому что иначе твоя мнительность сожрёт тебя изнутри. Тут всего два выхода — либо мысленно слать всё в пизду, либо моментально переводить источник беспокойства в неживое состояние. В нашем конкретном случае второе представляется труднореализуемым, поэтому шли всё в пизду. Ну-ка, давай.
Читать бесплатно другие книги:
