Еда и патроны. Прежде, чем умереть Мичурин Артем

Глава 47

Есть на свете люди с особым даром. Обычно таких называют приспособленцами, но, на мой взгляд, это слово не в полной мере отражает суть явления. Ведь кто такой приспособленец? Это человек, умеющий быстро ориентироваться в меняющейся обстановке, подстраиваться под неё, извлекать максимум выгоды из чего угодно. Обычно, приспособленцы неглупы, предприимчивы, эгоистичны и беспринципны. Прямо как я. Но у большинства этих замечательных людей, как и у меня, есть недостаток — они осознают себя личностью. А осознание себя, как личности, неминуемо накладывает ряд ограничений. К примеру, человек, справедливо или нет, мнящий себя носителем некоторых цивилизационных ценностей, не станет по собственной воле падать на уровень насекомого. Даже если захочет, если будет понимать, что обстоятельства того требуют, переступить через себя окажется непростой задачей, зачастую — непосильной. Личность — это тот самый стержень, который может быть весьма пластичным, но всё же имеет предел прочности на изгиб. И его можно сломать, да, как и всё вокруг. Можно сделать из человека червя. А вот обратная метаморфоза не проканает. Однажды сломанная личность останется сломанной навсегда. Но есть на свете люди, с особым даром, которые родились без стержня. Скользкие, как угри. Пластичные, как говно. Их нельзя сломать. Схвати такого за горло — он утечёт сквозь пальцы. Он станет кем угодно, чем угодно — хоть властителем судеб, хоть плевком под ногами, в любом порядке. Весь вопрос в целесообразности. Я почти восхищаюсь этим даром, но скорее отрублю себе правую руку, чем приму его.

— Стоять! — передёрнул затвор автомата караульный, целя в шагающего ему навстречу Дениса.

— Спокойно! — вскинул тот руки, чуть замедлив ход. — Спятил что ли? Это ж я! Коновалов.

— Стой на месте! — поддержал напарника второй.

— Да я просто узнать хотел, что тут у вас, всё ли в порядке.

— Грабли на стену! — тряхнул автоматом первый караульный.

— Хорошо-хорошо, — Денис, всем своим видом демонстрируя возмущение, повернулся к стене и прислонился к ней ладонями. — Зря вы так, ребята. Совсем о будущем не думаете.

— Чё ты несёшь? — опустил автомат второй и принялся шмонать Дениску.

— Недальновидно поступаете, вот что. Жизнь-то по-всякому повернуться может.

— Это что ещё за х**ня? — спросил первый, продолжая держать Дениса на мушке. — Ты на что намекаешь?

— Да так, — пожал тот плечами, явно получая удовольствие от крепких мужских рук, прощупывающих задние карманы, — просто размышляю вслух. Кто знает, что нас ждёт... в темноте.

— Какого...

Ответом на этот риторический вопрос стало острое навершие взятого обратным хватом окопника, воткнувшееся в висок первого караульного. Кость влажно хрустнула, караульный пошатнулся и начал падать. Ещё до того, как его хладный труп коснулся пола, лезвие пробило череп второго. Шарящие по Денискиным галифе пальцы мелко задрожали и застыли растопыренными, в воздухе запахло экскрементами.

— К следующим, помню, — боязливо попятился от меня Денис. — Предлагаю дождаться патруля и зайти к ним со спины.

Я кивнул, и мы, погасив бесхозные фонари, прилипли спинами к стене по обе стороны двустворчатых дверей, ведущих в основной коридор.

Патруля долго ждать не пришлось. Две пары ног, неспешно ступающих по кафелю, поравнялись с дверным проёмом и остановились.

Для чего?

— Обстановка? — произнёс один из патрульных, чем несколько озадачил меня и, как стало понятно из затянувшейся паузы, Дениса.

— Обстановка? — повторил голос, и молчать дальше было нельзя.

— Порядок, — ответил Денис, не особо попадая в тембр почивших караульных.

— Где вы? — устремился в дверной проём луч фонаря.

— На месте. Всё нормально, — не придумал Дениска ничего умнее.

— Выйдете на свет, — потребовал патрульный, и послышался звук передёрнутого затвора.

Луч ещё не лёг вдоль правой стены, где покоились коллеги нынешних генераторов проблемы, и я решил не доводить дело до этого шокирующего зрелища, способного негативно сказаться на психике наших визави. Хотя, «решил» — не совсем верный термин. В состоянии ража мало что решаешь. Скорее, делаешь выбор — довериться инстинктам, или немного перетерпеть, чтобы получить новый сценарий действий, написанный подсознанием. Я принял сценарий сразу, без редактуры.

Подчиняющееся исключительно спинному мозгу тело метнулось к источнику угрозы. Разворачивающийся в моём направлении световой луч почти достиг цели, когда клинок окопника пробил грудину патрульного и остановил его сердце, не позволив пальцу нажать на спуск.

Вторая мишень находилась в двух метрах левее. И его палец уже лежал на спусковом крючке. Чёртов окопник слишком крепко засел в грудине. Мне пришлось буквально обняться с трупом, чтобы вырвать кинжал из костяных тисков, и тут же нанести удар...

Читали когда-нибудь про «сорок семь ножевых ранений на теле жертвы»? Конечно, все читали. От таких заметок на ум невольно приходит мысль: «Вот больной ублюдок. Неужели нельзя было закончить всё одним ударом?». Ну, как говорится: «Не попробуешь — не узнаешь». От себя могу лишь пожелать твёрдой руки, точного глазомера, и удачи, конечно.

Два метра — слишком далеко, чтобы сделать всё быстро. Разве что в прыжке... Нацеленный в черепную коробку клинок вонзился в челюсть. Прямо в сустав, возле уха. Как говорится — почти попал. Караульный, подавившись сталью, не закричал, но...

Никогда раньше я не слышал такого громкого звука выстрела. Первого выстрела. Второго я не помню, как и последующих. Помню только одно — как бил, снова и снова, нанося удары в уже мёртвые тело и голову, пока застывший на спуске палец опустошал магазин АКС-74У. Секунду спустя, сквозь звон, до слуха донеслось: «...первый!!! Стрельба на этаже!!! Да! Не отвечают! Зови всех! Всех, сука! Я сказал — ВСЕЕЕХ!!!

— Вот говно... — сполз по стене Денис, держась за живот окровавленной рукой.

— Взял фонарь и в коридор, — прорычал я, собирая с трупов магазины. — Живо.

Денис кое-как поднялся и, светя себе под ноги, покорно заковылял к двери:

— Не стреляйте! — проблеял он, замахав фонарём. — Я Коновалов! Я ранен. Не стреляйте, — после чего бухнулся на колени и остался сидеть неподвижно, отбрасывая длинные тени в свете перекрещивающихся лучей

Вот же безответственная сволочь.

— На живот! Лёг на живот!

— Руки в стороны! Кто стрелял?!

— Не знаю, — просипел Денис, выполнив приказ, из-за чего мне остались видны только его ноги. — Темно было. Нужен врач. Прошу...

— Лежи тихо. Дёрнешься — пристрелю кхуям.

Два световых луча, становясь уже и ярче, миновали изображающего Христа Дениску и заползли в заваленный трупами коридор.

— Ебать...

— Все четверо?

— Назад-назад! Ждём подкрепления.

Сучий перестраховщик. А как же веселье?

Рыскающие по коридору лучи стали расширяться. Ублюдки явно решили уйти в глухую оборону. Это скверно. Одно дело — резать исподтишка, и совсем другое — прыгать на пару автоматчиков, точно знающих, с кокой стороны грозит опасность.

Я, придерживая защёлку магазина, осторожно вставил в АКС-74У сорокапятизарядник и уже прикидывал, как бы сподручнее разрядить его в ненавистных перестраховщиков, как вдруг...

Хлопок одиночного выстрела прозвучал совсем близко, гораздо ближе, чем, по моим прикидкам, находились автоматчики. Почти сразу за ним последовал второй и третий, четвёртый. Стреляли зряче, прицельно, что подтвердил и звук падающих тел. Ранее направленные в мою сторону лучи теперь облизывали стены под шуршание катящихся по полу фонарей.

Денискины ноги, видные мне из своего коридора, зашевелились и перевели обманчиво беспомощное тело в вертикальное положение.

— Чисто, — сообщило тело почти скучающим тоном.

— А ну положи, — вышел я в дверной проём, держа полного сюрпризов Дениса на мушке.

Тот усмехнулся, медленно опустил ПМ на пол и взял фонарь:

— Я мог убить тебя, но убил их. Думал, ты это оценишь.

— Обязательно, как только получу пеленгатор. Прям в жопу тебя расцелую. Как дверь открыть, знаешь?

— Есть одна мыслишка.

— У нас мало времени.

— Я не глухой.

Денис мотнул головой в сторону бронированной двери и зашагал в указанном направлении, держась рукой за живот:

— Никогда раньше пулю не ловил.

— Тяжело ранен?

— Вроде нет. Но это чертовски больно.

— Тебе так только кажется за отсутствием опыта. Не заставляй доказывать.

— Господи, — обернулся Денис, смухортив кислую рожу, — неужели я не заслужил хоть каплю доверия?

Ответить на этот вопрос мне помешал грохот пальбы двумя этажами ниже.

— Шевелись!

— Да-да, — перешёл Денис на бег трусцой.

— Эй! Дверь тут, — кивнул я на внушительную стальную конструкцию, оставшуюся позади.

— Не сейчас. Надо на крышу.

— Накой нам крыша?

— Там антенна. У Чабана есть связь. Пока никто ничего не понимает. Но скоро разберутся. Нельзя, чтобы ему сообщили. Это здесь, — кивнул Денис на дверь по левую сторону коридора. — Посторожи, я всё сделаю, — и добавил, отреагировав на моё скептическое молчание: — Каплю доверия, пожалуйста.

— Давай, в темпе.

Денис ухмыльнулся и скрылся за дверью. Лязгнул металл, подошвы застучали по ступеням раздвижной лестницы, заскрежетал запирающий механизм люка, скрипнули петли.

— Живее-живее, — будто шизофреник бубнил я себе под нос, глядя в пустой коридор. — Сколько можно копаться? Сука...

Чуть стихшая стрельба внизу возобновилась, сместившись дальше от входа. Рванула граната — видать, кто-то решил запустить генератор. Короткие очереди стали перемежаться воплями боли и неразборчивым матом.

— Да где тебя черти...

Не успел я задать это вопрос космосу, как ступени лестницы снова донесли до моих ушей перестук подошв.

— Сделал?

Денис утвердительно кивнул и с решимостью обманутого сутенёра зашагал к стальной двери.

— Говорить буду я, — обернулся он, держа палец на кнопке коммуникатора.

— Доверие, да, — пожал я плечами.

— Босс? Босс, вы меня слышите? Это Коновалов, — умело имитировал Денис взволнованность и тяжёлое прерывистое дыхание.

— Что — дьявол тебя дери — происходит? — ответил раздражённый но вовсе не испуганный голос. — Почему у меня нет связи?

— Нас атаковали. Пионеры. Они уже в здании. Внизу идёт бой. Нужно уходить. Как можно скорее. Босс, вы слышите?

— Заткнись. Дай подумать.

— При всём уважении, думать поздно, нужно бежать.

— Как?

— Через крышу. Я вас вынесу.

— Идиот. Мы не выберемся за забор, если эти суки уже здесь.

— Спрячемся в подсобках. Они прорываются на этаж. Всеми силами. Дождёмся подмоги. Уже вызвали. Нужно только выиграть время.

— Я отлично выиграю его и здесь, им не прорваться за дверь.

— У них динамит.

— ... Блядь.

— Босс, мы теряем время.

— Хорошо.

В недрах двери заклацали хорошо смазанные и подогнанные металлические детали, приводимые в движение медленно, очень медленно поворачиваемым рычагом. Всё ещё будоражимый затухающим ражем, я едва сдержался, от того, чтобы нажать на кнопку и проорать в микрофон коммуникатора что-нибудь вроде: «Крути скорее, старая ты никчёмная мразь!». И на то была причина — стрельба слышалась уже на втором этаже и, похоже, велась с лестницы. Ольга, отступая, сдерживала атакующих. Но очень скоро ей нечем будет их сдерживать, и тогда...

— Наконец-то! — полностью разделяя мои чувства, воскликнул Денис и навалился плечом на подавшуюся внутрь дверь: — Берите лекарства, кислород! Живее!

Чабан развернул кресло, и я незамеченным проник в святая-святых. Да, в этом уже не было необходимости, но я люблю проникать незамеченным. Зачем отказывать себе в удовольствии, когда ситуация позволяет?

— Не так быстро, дед, — наслаждаясь собственным голосом, произнёс я у замершего Чабана за спиной. — В начале пеленгатор.

— Дени-и-ис, — протянул Чабан, усмехнувшись, после недолгой паузы. — Пронырливый ты сучёнок. Слить меня решил, значит.

— Ничего личного, босс, — запер тот дверь. — Просто, время пришло. Где пеленгатор?

— И как давно вы сговорились, с этим...?

— Пеленгатор. Пожалуйста, — обошёл Денис кресло-каталку и склонился к Чабану, будто к ребёнку, которого нужно уговорить доесть кашу.

— Вам отсюда не выйти. Вас на лоскуты порвут.

— Начинай искать, — велел я Денису, подошёл к каталке и ласково потрепал седую голову. — Слушай, дед, понимаю, ты уже одной ногой в могиле и тебе по большому счёту пох**, как туда попасть обеими. Но поверь, между пулей в затылок и тем, что задумал я, существует колоссальная разница. Ты не настолько сильно желаешь мне смерти. Не порть себе последние минуты. Где сраный пеленгатор?

Чабан медленно запрокинул голову и, борясь с хрипотой, прошипел:

— Пососи-ка мой сморщенный х**, выблядок.

Меня часто оскорбляли. Обычно за глаза, но бывало и в лицо. Меня называли уродом, грязным мутантом, дегенератом, мразью, поганью, мне плевали вслед, осыпали проклятиями... Но никто, никогда, ни при каких обстоятельствах не предлагал мне пососать сморщенный стариковский х**.

Какой-то деструктивный импульс сработал в моём разгорячённом адреналином мозгу. Я крутанул кресло так, что Чабан едва не вылетел из него. Рука потянулась к ножу, дабы тот очистил кровью моё поруганное имя, и лишь тогда я заметил небольшой бугорок под пледом. И нет, это был не оживший стариковский х**.

Первая пуля ударила в грудь. Справа. Стало горячо. Я отшатнулся и тут же получил ещё — в голову. Комната перевернулась, будто пнутая картонная коробка. Третью полю я не почувствовал. То ли она ушла мимо, потому что каталка вместе с Чабаном полетела кувырком, то ли я уже ничего не чувствовал. Глаза залило красным. Стремительно темнеющим красным. А потом пришла тьма.

Глава 48

Я видел Бога. Наверное. Ну, как видел... Не прямо перед собой, чтобы можно было за бороду ухватить. Нет, он был вдалеке. Сильно вдалеке. Должно быть, таких, как я к нему ближе не подпускают. И это разумно. Но я его видел. От него исходил свет, слепяще яркий, но не размывающий очертаний, словно от металла, раскалённого добела. И этот свет заполнял всё вокруг. Целый мир света... А я стоял за его пределом, за чертой, отделяющей меня от благодати. И я уже готов был сделать решающий шаг, как вдруг вспомнил... Чёрт, до чего же глупо. Я вспомнил историю, рассказанную мне одним наёмником. Он утверждал, что видел Деву Марию. Да, так и сказал, мол, ко мне тут на днях Дева Мария заходила, просила денег. Я удивился, спрашиваю: «Зачем ей деньги?». А он говорит: «Сам сперва не понял, тоже решил прояснить этот момент. И знаешь, что она ответила?». Я помотал головой, напряжённо ожидая откровения. Наёмник криво усмехнулся и даровал мне его: «Господи, — сказала она, — боже мой. Ты совсем ебанутый? Залетела я от тебя!». И заржал, как конь. Да, неплохой был мужик, весёлый. Не помню имени. Хорошо бы встретить его там, будет о чём поговорить. Но это вряд ли. А кого тогда? Кого я там встречу, с кем предстоит коротать вечность? Чую, в этот рай конченых праведников набирают. А праведники скучные до зубной ломоты. Я как-то раз встретил одного, без дураков, всамделишного — просто пиздец. Подмешал ему дури в питьё, отвёл к шлюхам, спасти хотел человека, а он утром повесился. Нет уж, нах** таких соседей. Извиняй, Боженька, обожду с новосельем.

— Кол.

А? Что-то знакомое. Похоже на...

— Кол, ты меня слышишь?

Эй, да это же... Меня так называют?

— Кол!

Какое тупое имя. Возьму другое. Например? Хм... Пусть будет, скажем... Жнец. Да. Жнец — это звучит, это красиво. А то какой-то... Кому это в голову пришло?

— Кол!!!

Бля, аж в ушах зазвенело. Я с трудом разлепил веки. В ореоле тёплого света возник силуэт головы, шеи и плеч. Довольно широких для женщины плеч. Ведь голос был женским, хоть и слегка низковатым.

— Сукин сын, — произнёс голос чуть раздражённо, но в то же время удовлетворённо. — Я уж думала, ты не очнёшься. Как самочувствие?

Глаза чуть попривыкли к свету и силуэт дополнился чертами лица, довольно привлекательными, даже весьма, но...

— Ты кто — нах** — такая?! — схватил я левой рукой шею прекрасной незнакомки, удивившись при этом, что рука свободна. Схватил бы и правой, но грудь, чуть ниже ключицы, прострелила резкая боль.

— Спятил?! — захрипела незнакомка, рубанула мне по предплечью и, освободившись, отскочила прочь. — Ты что? — произнесла она почти обиженно, потирая шею. Это же я, Ольга.

Ольга? Какая — в пизду — Ольга? Я что, женат? Какого хера тут происходит? Где я? Меня начала охватывать паника. Голова адски болела, будто в лоб гвоздей набили и хуярили по ним рашпилем. При этом нестерпимо хотелось ссать, но не под себя, ведь ещё не известно, могу ли я подняться, а лежать обоссанным — это не для Жнеца.

— Кол, — чуть склонилась незнакомка вперёд, — ты помнишь, что произошло?

Конечно помню, дорогуша. Я очнулся и охуел — вот, что произошло.

— Нет.

— Вообще ничего? Чабан, Коновалов, Гнутый? Нет? Стас, Павлов, Легион?

— Чего ты от меня хочешь?

— Вот дерьмо.

— Моя голова... Что с ней?

— Болит?

— Нет — блядь — за причёску переживаю.

— Ты пулю бровью поймал. Рикошет — повезло. Но голове всё равно досталось, — незнакомка сделала шаг ко мне, присела на корточки и, состроив крайне озабоченную мину, спросила: — Кол, что ты помнишь?

Странный вопрос. Так мне сперва показалось. Да много всего. Тебе с самого начала перечислять? Но потом, пересиливая головную боль, я попытался сконцентрироваться на своих воспоминаниях и... мне стало страшно. Этот страх не был рациональным. Я понимал, что в данный момент мне ничто не угрожает, но я не понимал, кто конкретно находится сейчас в безопасности. «Я» — такое ёмкое понятие, но что оно означает, если вдуматься? Физическая оболочка с развитыми инстинктами и рефлексами — это не «Я». Этого слишком мало для личностной идентификации. Это всё равно, что назвать вином пустую бутылку из-под него. Вот же срань, я помню всю эту хуету, явно попавшую в мою голову извне, но не помню своего имени. Помню глупые байки, но не помню, где и когда я родился. Всё фрагментировано, и эти фрагменты всплывают в памяти без контекста, они как мозаичные осколки, разбросанные, где попало. И у меня такое ощущение, что этих осколков гораздо меньше, чем должно быть. А что, если я никогда не соберу их все? Что, если не вспомню?

— Помоги мне, — неожиданно для себя самого чуть ли не взмолился я, глядя на хмурящуюся незнакомку.

— Конечно, — кивнула она, и добавила после небольшой паузы: — Но ты должен рассказать обо всём, что помнишь.

— Зачем? В башке сраная мешанина из каких-то обрывков.

— Так я пойму, с чего начинать, а это сэкономит нам время. Мы уже слишком много его потеряли.

— Долго я ту валяюсь?

— Третьи сутки пошли.

— Бля... — отчего-то расстроила меня эта новость, хотя куда и зачем тороплюсь — я не помнил. — Мне по нужде надо.

Ольга улыбнулась, взяла с тумбочки судно и ловко пристроила его мне под одеяло.

И я рассказал. Рассказал всё, что смог наскрести в своём дырявом черепе — разговоры, образы, имена, ощущения, мысли. Должно быть, со стороны это выглядело как бред сумасшедшего, но Ольга слушала очень внимательно, не перебивала, даже тогда, когда я нёс несусветную околесицу, по ходу дела понимая, что не могу вспомнить нужные слова. Она помогала, подсказывала, направляла. Кое-что дополняло мои жалкие крупицы воспоминаний, кое-что — вводило меня в ступор, заставляло до рези в глазах напрягать память, но чаще всего безрезультатно. Мы начали разговор, когда за окном было темно, а окончили засветло. В горле пересохло, я попросил пить.

— Что это за дом? — отхлебнул я из поднесённой к губам кружки.

— Пригород Сызрани. Подумала, здесь будет спокойнее.

— Хозяева убиты?

— Нет, Кол, — утёрла Ольга мне губы с таким видом, будто услышала какую-то несусветную пошлость. — Я им заплатила, за неделю.

— Очень глупо.

— Свои привычки ты не забыл.

Верно, кое-что осталось при мне. Кое-что... Из нашего разговора я многое узнал о своей жизни. И не только о своей. Выходило, что мне где-то около тридцати двух лет и меня действительно зовут Колом — сокращение от «Коллекционер». Я отрезал особо опасным целям большие пальцы рук и собрал внушительную коллекцию. Так-что имя не такое уж и глупое, пусть остаётся. Детство, отрочество и юность я провёл в Арзамасе — пристанище мутантов и разнообразного сброда, не нашедшего себе места в городах поприличнее. С младых ногтей приобщился к искусству делать живых людей мёртвыми, довольно быстро преуспел в нём и продолжил совершенствовать, оттачивая стиль и почерк мастера. Новость о том, что я охотник на людей, меня не удивила, даже успокоила. По ходу разговора уже становилось понятно, что поле моей профессиональной деятельности лежит далеко за пределами мирного созидания, но последняя точка над «и» заставила меня вздохнуть с облегчением. Ольгу я встретил, находясь по долгу службы в Уральских лесах, где она — восьмилетняя девчонка — чудесным образом спасла мне жизнь, выходила и вернула в строй, в процессе всей этой истории лишившись родителей. Я, чувствуя свою вину за их гибель, после выздоровления забрал Ольгу с собой и, можно сказать, заменил ей отца. Но, как мы уже выяснили, будучи отнюдь не землепашцем, научил милое дитятко тому, что сам знаю и умею. После Урала мы двое двинули на запад, много, где мотались — от Архангельска до Краснодара. Хотя вру — трое. Красавчик — он был с нами всё это время. Милая скотина, судя по рассказам, мутант из Москвы. Чёрт подери, да, я был в Москве, в самой развальцованной клоаке спятившего мира. Но это было ещё до Ольги, и детали того путешествия она знает лишь с моих слов, слов, о которых я не помню. Не то, чтобы реальность всей истории в целом была под сомнением — я, похоже, тёртый калач — но кое-какие детали выглядели очень уж фантастично.

Помимо моего обласканного эго, принять московскую историю помог ещё один момент, точнее фамилия — Ткачёв. Я вспомнил её, едва услышал. Ткач, он же Москва, он же источник множества моих проблем, приведший меня на Урал, и едва там не похоронивший. Одной из целей нашего с Ольгой отбытия на запад как раз и была его поимка. Я потратил годы на поиск ублюдка, но безуспешно. Его разыскала Ольга. На тот момент ей было пятнадцать — совсем девчонка против матёрого коварного наёмника, почти сумевшего разделаться не с кем-нибудь, а со мной самим. Такое дорогого стоит. Она всё сделала одна, привезла его опоённого и связанного прямо мне в руки. Живым! Это меня тронуло, да так сильно, что я поклялся вернуть сей долг, когда и как потребуется. Но он всё ещё не выплачен.

Ткач получил своё, а наши пути с Ольгой вскоре разошлись. Она научилась у меня всему, что я мог ей дать, и пришло время двигаться дальше, одной. Мы иногда объединялись, когда дело касалось особо сложных заказов, но это было скорее исключение из правила — каждый сам по себе. Последняя такая коллаборация — откуда я знаю это слово? — случилась прошлым летом. Ольгой был взят заказ на главу одной из чебоксарских банд по кличке Сахарок. Этот упырь славился своими хорошими манерами и, на первый взгляд, абсолютной адекватностью, особенно на фоне своих неуравновешенных коллег. Он изъяснялся литературным языком, носил ладно скроенные костюмы, щегольские усы и оттопыривал мизинец, когда пил чай из фарфоровой чашечки, с сахарком, разумеется. Он никогда не выходил из себя, на любой стрелке держался, будто на послеобеденном променаде, оставался вежлив даже в разговоре с быкующим быдлом, но потом... Терпеливый ублюдок был злопамятен и крайне щепетилен в вопросах отмщения. Последний, на тот момент, кто перешёл Сахарку дорогу, получил в подарок серебряную сахарницу. Это был видный скотовод, уважаемый в Чебоксарах и пригороде человек, богобоязненный христианин, меценат, отец четверых детей. Сахарница стояла на его прикроватной тумбе, перевязанная красным атласным бантом — подарок-сюрприз, в день рождения. Получателю столь необычного презента не сразу пришло на ум, от кого это может быть, ведь с того конфликта прошло уже немало времени. Он открыл сахарницу. Внутри лежали четыре пары маленьких перемазанных ещё свежей кровью глазных яблок. Обезображенные тела детей обнаружились в гостиной, рассаженные за празднично накрытым столом.

Такова была история нашего нанимателя. Её я не помню, узнал со слов Ольги. Но помню другое. Я помню, как пришёл к нему в дом. Нет не для того, чтобы вырезать детям глаза. Мы должны были встретиться с Павлом Кузминым — так звали скотовода — в укромном местечке на окраине, чтобы обсудить последние детали устранения Сахарка. Но Павел не явился, и мне не оставалось ничего другого, кроме как навестить его дома. Дождавшись темноты, я подошёл к двери богатого трёхэтажного особняка, та оказалась не заперта, я обшарил первый этаж и, никого не найдя, поднялся на второй. Павел сидел в своём кабинете, на стуле посреди комнаты, босой, связанный, с раздробленными лежащим рядом молотком пальцами, наполовину снятым скальпом и вспоротым крест-накрест животом. Я отыскал его по смраду вывалившихся кишок. Зря я это сделал. Нужно было съёбывать, едва лишь входная дверь отворилась без необходимости прибегнуть к услугам отмычки. Меня ждали. И только каким-то чудом я сумел уйти, добавив несколько трупов в компанию хозяину дома. Что было дальше — не помню. Ольга рассказала, что я покинул город, не сообщив ей о провале нашего плана. Павел выложил всё — кто мы, где мы и зачем мы. За Ольгой пришли той же ночью. И схватили. Она не стала вдаваться в подробности, но, судя по всему, это было не самое приятное времяпрепровождение. После моего вопроса о том, как ей удалось бежать, Ольга надолго ушла в себя, и я больше не стал к нему возвращаться. Что ж, весьма паскудно с моей стороны было бросить её там — ещё один должок в копилку.

Ну а после случились Муром и Железный Легион. Нихуя из этого не помню, но участие в геноциде целого города мне польстило. Ещё одной хорошей новостью стало то, что Ольга разузнала о двухстах кило золота, спизженного у Легиона какой-то неведомой военизированной кодлой, обосновавшейся, судя по её разведданным, в Самаре. Меня на это дело она подпрягла за пятую часть трофея. Хм, сорок кило золотишка — весьма щедрый гонорар. Плохой же новостью было то, что помимо нас за золотом охотится сладкая парочка, состоящая из некоего лейтенанта Павлова и наймита Легиона — Станислава. Оказывается, эти два хуесоса меня чуть было не угробили в лесу, на пути от Пензы к Сызрани, и кабы не Ольга, лежать бы мне сейчас хладной припорошенной снежком закуской для оголодавших зверюшек. Мало того, у засранцев при себе имелась рация, с помощью которой выблядки планировали связаться с Легионом и сообщить о местонахождении спизженного золота, чтобы Легион послал своих солдатиков и забрал наше золотишко. Допустить такого, разумеется, было никак не можно, и первостепенной задачей значилась ликвидация двух шустрых конкурентов, которые, к слову, опережали нас уже на трое суток. Но на их козырь и в нашем рукаве кое-что имелось. Пеленгатор — увесистая херовина, созданная для отслеживания маячка, заботливо встроенного в рацию конкурирующей с нами группы золотоискателей неким Чабаном. Всё, что я знал об этом типе, помимо его увлечения радиотехникой, ограничивалось информацией о двух пулях, пущенных им в меня незадолго до бесславной кончины престарелого радиолюбителя. Но зла я на Чабана не держал и даже был благодарен за такой царский подгон, хоть тот и пришлось забрать из его мёртвых рук. И опять же всё благодаря Ольге. Она как-то скорешилась с некто Коноваловым, занявшем вакантное место местного бугра, и теперь — слава её дипломатическому гению — мы, вооружённые по последнему слову техники, готовы были продолжить гонку за золотом.

Да, золото... Кажется, Ольга рассказывала что-то ещё о событиях последних дней, но я уже слушал вполуха. Все мои мысли были заняты сорока килограммами благородного металла.

— Кол, ты как? — поинтересовалась Оля, глядя в мой наверняка светящийся счастьем свободный от бинтов правый глаз.

— А?

— Ты меня слушал вообще?

— Само-собой.

— Хорошо. Верхом ехать сможешь?

— Смогу ли я? Да в мире нет силы, способной удержать мою задницу вне седла. Блядь! — снова прострелила правую часть груди резкая боль, как только я сел.

— Не похоже.

— Вот увидишь, — я стиснул зубы, и спустил ноги на пол. — Ух.

— Уверен?

— Голова немного кружится, а в остальном порядок. Всё-всё, я сам справлюсь, а ты вещи пакуй. Надо догнать этих ублюдков.

Глава 49

Большую часть жизни я провёл в дороге. Где только не мотался. Кое-что даже помню. Дом для меня — это место, в которое я возвращаюсь, чтобы немного передохнуть, уйдя в запой, и для того, чтобы переждать зиму. Да, зима — мёртвый сезон в нашем деле, как, впрочем, и во многих других делах. Урожай давно собран, скот в хлеву, торговые пути завалены снегом — всё это сильно понижает человеческую активность, являющуюся питательной средой для возникновения разнообразных конфликтов, которые, в свою очередь, дают работу таким, как я. Ведь кто-то же должен разрешать конфликты и делать жизнь людей лучше... Тех, людей, что мне платят. Применительно к жизни, я, можно сказать, перевожу количество в качество — благое дело, как ни крути. Но только не зимой. И мёртвый сезон — не главная причина. Да, заказов меньше, но есть. Я не беру их просто потому, что терпеть не могу зиму. Наверное, это повелось ещё с Урала. Снега по шею, холодища, зуб на зуб не попадает — бр-р. Вот от этих воспоминаний я бы с радостью отказался, но, как назло, снежная вьюга уральских предгорий прочно обосновалась в моей голове.

— Похолодало, — поднял я воротник до самого носа.

— Ноябрь, как-никак, — отозвалась Ольга, она ехала впереди, и от крупа её кобылы шёл пар. — В ноябре морозец — обычное дело. А теплеть только к концу марта начнёт, весной. Весна — это после зимы, перед летом.

— Завязывай. Мне не настолько память отшибло, — поправил я притороченный к седлу СКС. — Кстати, почему у меня это весло и вертикалка?

— Да, извини, со всей суетой вокруг твоей головы я как-то не подумала про ствол. Можно было у Коновалова взять.

— Так они не мои?

— Ты их позаимствовал.

— Трофеи?

— Можно и так сказать. Вообще-то у тебя была ВСС.

— Вот! — как током меня ударило. — Точно! Из башки вылетело, а руки-то помнят, руки-то не обманешь! Крошка моя, — прижал я к плечу фантомный приклад. — Её же, когда держишь, сердце радуется, крохотная, лёгонькая, красавица. А стреляет как. Пыщ-пыщ-пыщ, пыщ-пыщ-пыщ — услада для ушей. Не то что это... — покосился я на массивный приклад карабина.

— Раньше ты не был таким романтиком, — усмехнулась Ольга.

— Да. А кем был?

— Ну, прагматиком, скорее. Говорил, что стволы — инструмент, и относиться к ним надо соответственно, то есть бережно, но без фанатизма.

— Херня. Понты галимые. Наверное, суровым хотел казаться. Да я души в своей винтовке не чаю. Куда она делась?

— А сам как думаешь?

— Эти суки... Они её забрали. Верно?

— Вернее некуда. А ещё у тебя был «Пернач», его тоже забрали.

— Бля... Я с них шкуру спущу. Накачаю пидоров хмурым и освежую заживо, — меня начало слегка трясти, когда речь зашла о свежевании, я представил, как берусь за край надреза, просовываю пальцы глубже, в тёплую сочащуюся кровью рану, оттягиваю неохотно расстающуюся с мясом кожу, и с влажным треском сдираю её с красно-белой плоти. Это была приятная дрожь, что-то сродни экстаза. О да, я так уже делал, много раз, я знаю как, я хорошо это умею, я люблю это. — Я... садист?

— Что? — резко обернулась Оля.

— Садист. Это тот, кому доставляет удовольствие чужое страдание.

— Ты никогда раньше не применял к себе такого определения. Это часть твоей работы — доставлять людям страдания.

— Но ведь я люблю свою работу?

— Определённо.

— А тебя...? Я когда-нибудь доставлял тебе боль, физическую?

— Нет, Кол. Ты, конечно, чудовище, жестокая аморальная тварь и почти Антихрист, но не подонок. Меня ты ни разу пальцем не тронул.

— Это странно.

— Почему же?