Утопия-авеню Митчелл Дэвид

Эльф понятия не имеет, о чем он.

– Эмпайр-стейт, – отвечает Леонард Коэн. – Самое высокое здание на свете.

– А где Кинг-Конг, отмахивающийся от самолетов?

– У него укороченный рабочий день, – говорит Ленни. – Трудные времена, сам знаешь.

В некоторых домах еще светятся окна. «Каждый квадратик света – такая же жизнь, как моя», – думает Эльф.

– Слышите? – спрашивает Дин, прикладывая ладонь к уху.

– А что мы слушаем? – спрашивает Эльф.

– Музыку Нью-Йорка. Ш-ш-ш!

Сквозь разговоры и голос Сэма Кука, поющий «Lost and Lookin’»[156], пробивается многосоставный гул: автомобили, поезда, лифты, гудки, сирены, собачий лай… Все на свете. Двери, замки, водопроводные трубы, кухни, грабители, любовники…

– Как будто оркестр перед выступлением… Только это и есть выступление, – говорит Эльф. – Какофоническая симфония. Или симфоническая какофония.

– Она всегда так разговаривает, – объясняет Дин Ленни. – Даже неукуренная.

– Эльф – прирожденный поэт, – заявляет Ленни, глядя на нее выразительными карими глазами, будто говоря: «Я вижу твою душу».

«А ты – прирожденный соблазнитель», – думает Эльф и внезапно осознает, что произнесла это вслух.

«Укурилась, чего уж там…»

– Что ж, признаю свою вину, – соглашается Ленни.

Эльф представляет, как Ленни расспрашивает Дина про ее бойфрендов и как Дин ему все рассказывает, а потом Дин расспрашивает Ленни про Дженис и Ленни ему все рассказывает. В вечной битве полов женщины обмениваются информацией; мужчины наверняка поступают так же. Эльф очень не хватает Луизы. Луиза – ее прибежище, надежное укрытие ото всех бед. Была. Есть. Была. Есть.

– А почему ты все время уезжаешь из Нью-Йорка? – спрашивает Дин Ленни, не отводя глаз от города своей мечты. – Ты же здесь обосновался.

– Я по натуре не оседлый человек. В Нью-Йорк я приехал, чтобы написать великий американский роман. Что само по себе ужасное клише. Я считал себя большой рыбой в мелком пруду, но вовсе не был рыбой. Меня все отвлекало. Гринвич-Виллидж. Битники. Фолк-музыка. Я отправлялся в долгие прогулки, изображал из себя фланера, но по-настоящему это удается только французам. Я глядел на лодки, плывущие по Ист-ривер. Однажды поднялся на лифте вон туда… – Он кивает на Эмпайр-стейт-билдинг. – Смотрел на Манхэттен и испытывал безумное желание его покорить. Овладеть им… Может быть, для этого мы и пишем песни?

– Я пишу песни, чтобы понять, что именно хочу сказать, – говорит Эльф.

– А я пишу потому, что мне это нравится, – говорит Дин.

– Наверное, ты – единственный настоящий творец среди нас, – замечает Ленни.

Из Пирамиды слышится укуренный голос:

– Эй, Ленни! Рассуди нас. Нам нужно твое авторитетное мнение.

– О чем?

– О разнице между меланхолией и депрессией.

Леонард Коэн извиняющимся тоном говорит Эльфу и Дину:

– Увы, труба зовет…

– Между прочим, он не прочь, если ты не против, – говорит ей Дин.

– Ты прямо как сутенер. Или сводник.

– Я же забочусь о товарище по группе.

«Как трогательно… Или нет?»

– Дженис мне сказала, что у него вроде как жена в Греции. И приемный ребенок. Так что спасибо, но лучше не надо.

Дин передает ей косячок.

– Девять месяцев – и ни одного трофея… Я давно бы свихнулся.

«Трофея? Это что, военная кампания?»

Эльф затягивается, выдыхает дым и строго напоминает себе, что если рассказать о Луизе, то слов назад уже не возьмешь. Сэм Кук поет «Mean Old World»[157].

– Мужчинам необходим секс. Для женщины это не вопрос необходимости, а вопрос настроения. Но женщины поставлены в безвыходную ситуацию. Если мы отказываемся принять предложенную игру, то нас называют фригидными или обвиняют в том, что мы не способны увлечь мужчину. А если соглашаемся, то нас называют шлюхами, давалками, порчеными девками. Не говоря уже о том, что угроза непредвиденной беременности сидит в уголке и радостно потирает лапки. – Эльф передает косячок Дину. – В общем, твоей вины в этом нет, конечно, но заруби себе на носу: патриархат – одна большая подстава.

– Ого, с тобой так много интересного узнаешь… – Дин швыряет потухший окурок в пустоту. – А в свете моего возможного отцовства я стал иначе смотреть на случайные связи.

«Похоже, он готов об этом поговорить».

– Ты что-то решил?

– Когда мы вернемся домой, результаты анализа будут готовы. Но с ними тоже не так все просто. Если отец ребенка – не я, то в десяти процентах случаев это можно установить по группе крови.

– Да, не самый убедительный метод.

Помолчав, Дин добавляет:

– В общем, придется подождать, а когда ребенок подрастет, то, может быть, проявятся какие-то фамильные черты. А вот что делать до тех пор? Должен ли я платить мисс Крэддок алименты? Если я не отец ребенка, но даю деньги на его содержание, то я – дурак, которого обвели вокруг пальца. А если я все-таки его отец, но ничего не плачу, то мало чем отличаюсь от Гюса де Зута.

С тротуара на тринадцатый этаж долетают какие-то крики.

– Если б мне предложили исполнение трех желаний, я б тебе уступила одно.

– Когда я услышал новость от Левона, то мне ужасно хотелось, чтобы это оказалось неправдой. Я был готов на все что угодно. Но ребенок уже родился… Даже если он не мой, а чей-то… Нельзя ведь хотеть, чтобы чья-то жизнь исчезла…

Эльф вспоминает Марка и маленький гроб.

– Ох, Эльф, извини. Я ляпнул, не подумав.

Эльф сжимает ладонь Дина:

– Верно, нельзя. Любая жизнь бесценна. Мы об этом слишком часто забываем. Об этом надо помнить все время, а не только на похоронах.

– Я вас всех обожаю, – объявляет Дженис Джоплин с помоста в саду, – но завтра у меня запись, поэтому я настояла, чтобы напоследок Джексон сыграл нам один из своих хитов, а Джексон настоял, чтобы я этот хит спела.

Джексон задает ритм и начинает нисходящим каскадом, который завершается мажорным септаккордом. Ночной ветерок ерошит ему волосы. Эльф узнает вступление к песне «These Days»[158] с альбома «Chelsea Girl»[159]. Нико исполняет ее с холодной нордической трезвостью, а Дженис поет зажигательно, меняя настроение от фразы к фразе. «Она прекрасно умеет удерживать внимание слушателей», – думает Эльф. Джексон импровизирует переход к последней строфе, а Дин шепчет Эльф на ухо:

– Он не только красавчик, но и великолепный гитарист.

– Боишься, что не выдержишь конкуренции? – шепчет в ответ Эльф.

Последние четыре строки Дженис поет без музыкального сопровождения, а капелла.

Гитара Джексона отсчитывает десять колокольных ударов.

Аудитория из двадцати человек взрывается аплодисментами на крыше нью-йоркского отеля. Дженис приседает в шатком реверансе, Джексон раскланивается.

– Еще одну, Дженис! – выкрикивает кто-то из гостей.

Она заходится своим характерным смехом – резким, как лошадиное ржание.

– Забесплатно? Нет уж, не дождетесь. Может, вот Ленни что-нибудь споет.

Леонард Коэн соглашается на уговоры, подходит к помосту, с улыбкой берет у Джексона его «гибсон».

– Друзья, если уж вы так настаиваете, то я исполню для вас песню, которую впервые услышал пятнадцатилетним подростком в летнем лагере «Солнышко». Там-то я и приобрел свой лучезарный взгляд на жизнь… Ну, дальше вы знаете. – Он подстраивает гитару. – Песню написали в Лондоне два бойца французского Сопротивления. Она называется «Партизан». И раз, и два, и три…

Ленни неплохо играет на гитаре, но не виртуозно, как Джексон. Голос его хриплый, немного гнусавый, но от песни у Эльф мороз по коже. Рассказчик – солдат, который не сдается в плен захватчикам, а берет ружье и, скрываясь, борется за свободу. Короткие сжатые фразы, скупые, будто ремарки в пьесе, складываются в яркие образы в умах слушателей: «Нас становится все меньше, было трое этим утром, а теперь я один…» В стихах нет игры слов, строки почти не рифмуются. Эльф становится стыдно за нарочитые пассажи в «Докажи». Леонард поет три строфы по-французски, а потом снова переходит на английский. Песня заканчивается кладбищем, могильными плитами и своего рода воскресением. Эльф растрогана до слез. Бородатый ангел из вестибюля – Эльф не заметила, как он здесь появился, – шепчет ей на ухо:

– Не песня, а разговор с призраками.

Все тепло аплодируют.

– Еще один хит с фабрики хитов Ленни Коэна! – выкрикивает кто-то.

Ленни с улыбкой просит тишины.

– Мне хочется попросить мою новую знакомую исполнить последнюю песню сегодняшнего вечера, но поскольку она только сегодня прилетела, то мы не будем настаивать. И все же, мисс Холлоуэй, не соблаговолите ли вы подняться на нашу скромную сцену?

Все оборачиваются к ней. Дин умоляюще смотрит на нее.

«Легче спеть, чем отказаться».

– Что ж, я готова, но… – Ее заглушают одобрительные возгласы.

Эльф садится на табурет, Ленни вручает ей гитару Джексона.

– В любых моих косяках виновата буду не я, а косяки Дженис…

«Что бы такое исполнить?»

– Давайте-ка я попробую спеть то, что сочинила в самолете.

«Когда надеялась, что в аэропорту меня встретит Луиза».

Эльф достает из сумочки блокнот, придавливает страницу стеклянной банкой со свечой внутри.

– Это песня на мотив старинной английской баллады «Дьявол и свинопас». У кого-нибудь есть медиатор?

Джексон дает ей свой.

– Спасибо.

И Эльф запевает:

Эльф исполняет проигрыш, не пытаясь превратить его в соло – она еще слишком хорошо помнит виртуозную игру Джексона. Вдобавок за все время с «Утопия-авеню» она еще ни разу не писала песен для гитары.

– Здесь должно быть соло Джаспера де Зута, – говорит она гостям в саду, перебирая струны, – на испанской гитаре, очень зажигательное… а тут вступает Дин со своей гармоникой… – Эльф негромко подвывает мотив, – как тоскующий оборотень. – Она смотрит на Дина, и тот кивает, мол, договорились.

Эльф проигрывает еще один куплет без слов, инвертирует мелодию и заканчивает аккордом, неожиданно пришедшим ей на ум – что-то с фа, – отчего финал звучит незавершенно и открыто. Все хлопают в ладоши. «Получилось!»

Она обводит взглядом слушателей: новые приятели, мимолетные знакомцы, Дженис и Ленни, пьяный Грифф, восхищенный Дин – и Луиза Рей… ее ястребиный взор, ее рассеянная улыбка. «Нет-нет! Не может быть! Это слишком нарочито. Будто по сценарию». Эльф не улыбается – просто не может. От изумления. Но это же так банально: Луиза появляется именно тогда, когда Эльф поет песню-заклинание, призывая любимую. «Хотя что в этом удивительного? – думает Эльф. – Мы в Нью-Йорке. Сегодня полнолуние…»

– …Грозили мне смертью, если я не уеду из города, – объясняет Луиза. – Нью-йоркская полиция подтвердила, что угроза реальна.

– Боже мой, Луиза! – Эльф хочется обнять ее по-настоящему, но на вечеринке Дженис Джоплин слишком много посторонних.

– Редактора «Подзорной трубы» и всех сотрудников попросили не распространяться о моем местонахождении. Поэтому тебе ничего и не сказали. А моей открытки ты не получила. Извини, пожалуйста!

– Ох, не извиняйся… Бедняжка. Какой ужас.

– Знаешь, всегда трудно писать и публиковать статьи о вымогателях, рэкетирах и о протекции. Мы не думали, что все так быстро кончится.

– А где ты отсиживалась? У родителей? – спрашивает Эльф.

– Нет, слишком рискованно. Отец во Вьетнаме, мама дома одна. Знакомый предложил мне переждать в своем домике, неподалеку от Ред-Хука, в горах на севере штата Нью-Йорк.

– Но теперь опасность миновала? – спрашивает Дин.

– Мне повезло. Мафиозные разборки закончились перестрелкой. Вчера в Нью-Джерси убили шестерых. Два убитых – как раз те самые типы, которые угрожали мне и «Подзорной трубе». Наш детектив считает, что нам больше ничего не грозит. Так что я буду и дальше вести свои расследования.

– Прямо как кино про гангстеров, – ворчит Грифф.

– Не так увлекательно, гораздо страшнее, а главное – все по-настоящему.

В кухоньке номера 939 Эльф готовит горячий шоколад для Луизы, которая только что вышла из душа.

– Я все думаю про эти полторы недели без тебя, – говорит Эльф. – Как я себя жалела и стенала как дура, пока ты здесь ходила под пулями.

– Ну ты же не знала… – Луиза обертывает мокрые волосы полотенцем. – А я не знала, что ты не знаешь. И сказать тебе не могла. Но мы все-таки выжили.

– А если я тебя очень-очень попрошу заняться не расследованиями, а ресторанной критикой?

– А если я тебя очень-очень попрошу сочинять дурацкие эстрадные песенки?

– Ну тогда дай слово не рисковать попусту и всегда помнить об опасности. Обещаешь?

– Отец сказал то же самое. – Луиза целует ее. – Обещаю.

Они выходят на балкон и с чашками шоколада усаживаются в шезлонги, как две старушки в санатории. Луиза прикуривает обеим «Кэмел». Они смотрят друг на друга и затягиваются одновременно, чтобы огоньки сигарет вспыхивали вместе. Смеются.

– Спроси, чем я сейчас занята, – говорит Эльф.

– Чем ты сейчас занята? – спрашивает Луиза.

– Посылаю мысленную телеграмму себе в прошлое. В тот самый день, когда в «Кузенах» я познакомилась с Левоном и ребятами, а они пригласили меня в группу. В мысленной телеграмме говорится: «СОГЛАШАЙСЯ».

– И все?

– Нет, вот еще что: «Если ты согласишься, то за следующие двадцать месяцев ты запишешь два альбома, выступишь на „Вершине популярности“, отыграешь десятки концертов, заработаешь немного денег, переживешь всякие любовные драмы, поедешь в Нью-Йорк, где с тобой будет заигрывать Леонард Коэн, а ты поговоришь по душам с Дженис Джоплин; но самое главное – ты встретишь умного, веселого, отважного, доброго и отзывчивого будущего лауреата Пулицеровской премии – ш-ш-ш! не спорь со мной! – ужасно сексапильную американку с примесью мексиканской и ирландской крови – да-да, женщину! И у вас с ней будет безумная любовь…»

– Ты говоришь прямо как истинная англичанка.

– Цыц! «…и после головокружительного секса в отеле „Челси“ вы будете сидеть на балконе и пить шоколад, а ты не будешь задавать себе вопросов типа: „Я лесбиянка? Или бисексуалка? Или всю жизнь подавляла свою истинную натуру? Или сейчас ее подавляю?“ – и так далее. Нет. Тебе будет хорошо, и все будет прекрасно и замечательно… и у тебя не останется слов, чтобы все это описать. Так что ради своего же блага СОГЛАШАЙСЯ». На этом моя мысленная телеграмма заканчивается. КОНЕЦ. Отправляю.

– Великолепная телеграмма, – говорит Луиза. – Только она больше похожа на письмо, правда?

Эльф кивает, курит, прихлебывает горячий шоколад и держит Луизу за руку. По Западной Двадцать третьей улице мимо отеля «Челси» проезжает желтое такси в поисках пассажиров…

Кто вы

Джасперу минуло восемнадцать. Действие квелюдрина ослабло. Тук-Тук окреп и постепенно разъедал Джасперу мозг. Сил сопротивляться почти не оставалось. Может, Джаспер продержался бы несколько недель, но уж точно не месяцев. Спустя три месяца после отъезда Формаджо в светлое американское будущее Джаспер решил, что быстрая смерть лучше медленного разрушения психики. Он оделся, ополоснул лицо, почистил зубы и спустился к завтраку. Аукционист из Дельфта быстро и неразборчиво бубнил про свой очередной сон. После завтрака Джаспер, как обычно, пошел в аптеку. Чернильная надпись «Дж. де Зут» на его коробочке для пилюль давно выцвела. Джаспер взял две бледно-голубые таблетки квелюдрина. Доктор Галаваци уехал на конференцию.

Джаспер вернулся к себе в комнату и вложил записку в футляр с гитарой: «Для Формаджо, если ему понадобится». Он надел куртку, взял со шкафа пыльный рюкзак, пошел в лечебный корпус и попросил пропуск, чем очень удивил дежурного врача-психиатра: в лечебнице считали, что у застенчивого пациента агорафобия. Джаспер весьма убедительно соврал, что на него благотворно подействовало общение с Формаджо. Дежурный врач предложил Джасперу взять на прогулку спутника. Джаспер вежливо отказался, объяснив, что хочет самостоятельно перебороть свои страхи, и пообещал далеко не уходить. Молодой психиатр удовлетворился объяснением, выписал Джасперу пропуск, отметил время в журнале учета и дал знать привратнику, что пациенту разрешено выйти за территорию.

За оградой рийксдорпской лечебницы все было другим, но в то же время прежним. Приглушенное утро. Пасмурное небо. Лес пах осенью. Текучий ветерок гонял палую листву. Сосны шелестели и вздыхали. Вороны плели заговоры. С корявых стволов таращились лица. Джаспер старался на них не смотреть. Тропа вилась вверх по склону. Лес поредел. Плавно вздымались и опадали дюны. Неподалеку бился о берег прибой. Шуршала трава. Кричали чайки. Море выглядело грязным. Табличка предупреждала желающих поплавать: «GEVAARLIJKE ONDERSTROOM. VERBODEN TE ZWEMMEN»[161]. Начался прилив. Волны выталкивали гальку на берег и, отбегая, влекли обратно. Вдали, на юге, раскинулся Схевенинген; в пяти милях к северо-востоку виднелся Катвейк. Серый ил, серый песок, все бледно-серое. Осклизлые волноломы косо взрезали бурлящую воду. Джаспер наполнил рюкзак галькой покрупнее. Он убедил себя, что это чище лезвий, надежнее снотворного и не так ужасающе, как веревка. Вдобавок это не травмирует возможных свидетелей. Он надел рюкзак, который теперь весил почти столько же, сколько сам Джаспер. Еще раз мысленно повторил последовательность действий: войти в море; забрести подальше; когда вода дойдет до подбородка, упасть ничком, чтобы рюкзак давил на спину. И принять неизбежное. Присновечный квелюдрин. Милли Уоллес погребли в море. Безбрежное море. Немолчное море. Последнее море.

Джаспер спросил:

– Ты не изменил своего решения?

Джаспер ответил:

– Человек – тот, кто уходит.

Джаспер вошел в море. Оно набралось в ботинки.

Обволокло колени, бедра, поднялось до пояса…

– Не смей, – произнес голос.

Все вокруг смолкло. Ни шума моря, ни ветра, ни чаек.

– Такого конца не изменишь.

Голос говорил по-голландски, с иностранным акцентом, и звучал в голове Джаспера, будто в наушниках.

– Выходи из воды, – сказал голос.

Джаспер решил воспользоваться методом Формаджо и перечислить известные факты. Во-первых, голос обращался к нему напрямую. Во-вторых, голос не желал ему смерти. В-третьих…

– В-третьих, выйди из воды, пожалуйста, – сказал голос.

Джаспер вышел на берег и сел на обломок плвника.

– Выбрось гальку из рюкзака, – сказал голос.

Джаспер исполнил приказание и спросил:

– А ты кто?

Помедлив, голос ответил:

– Не знаю.

– Как это?

– Этого я тоже не знаю.

– А что ты знаешь?

– О себе самом?

– Да, о себе самом.

– Я – разум без тела. В таком виде я существую уже пятьдесят лет. Возможно, я из Монголии. Я подселяюсь в человека и перехожу из тела в тело при прикосновении. Когда Формаджо пожал тебе руку, я перешел в тебя. Как ты понял, по-голландски я говорю плохо, поэтому… – Голос перешел на английский: – В общем, мне известно очень мало.

– Если ты не знаешь, кто ты, тогда что ты?

– Призрак, дух, предок, ангел-хранитель, бесплотная сущность, бестелесный разум – называй, как хочешь. Я не настаиваю на конкретном определении.

– А почему ты у меня в голове?

– Я узнал о тебе из воспоминаний Формаджо и решил, что Тук-Тук сможет пролить свет на мое происхождение. Я просеиваю воспоминания.

– Значит, во мне ты оказался по случайности?

– Если ты веришь в случайность, то да.

В бледном свете утра поблескивала выброшенная на берег медуза.

– И ты целый день роешься в моих воспоминаниях? Без разрешения?

– А ты спрашиваешь разрешения у книги, прежде чем начинаешь читать?

– Я спрашиваю разрешения у владельца книги.

– «Прощай, жестокий мир!» всего за две минуты превратился в «Не лезь в мою личную жизнь!».

В миле от берега под рассеянный серебристый луч вплыл траулер.

– А как тебя называть? – спросил Джаспер.

– Если я придумаю себе прозвище, то распрощаюсь с надеждой узнать, кто я такой на самом деле. По-моему, мой родной язык – монгольский, так что можешь звать меня Монгол.

Над траулером парили далекие чайки, крошечные, как песчаные блохи вблизи.

– Ну и как, ты нашел, что искал?

– Нет. Тук-Тук – такая же бесплотная сущность, как и я, но, кроме этого, у нас нет ничего общего. Он желает тебе смерти. Не знаю почему.

– А ты с ним разговаривал?

– Нет, я решил, что неразумно прерывать его квелюдриновое оцепенение. Если…

На вершину дюны выскочил огромный черный пес, и от неожиданности Джаспер свалился с плвника. Пес лаял, и лаял, и лаял – но беззвучно, будто в немом кино. Джаспер вдруг почувствовал, как его губы, язык и голосовые связки сами по себе произносят: «Зайл! Зайл!»

Пес поджал хвост, припал к песку, наклонил голову набок. Рука Джаспера взмахнула, пес попятился и скрылся за дюной.

У Джаспера бешено заколотилось сердце.

– Ты можешь управлять телом того, в кого подселился?

– Только если нет другого выхода.

– Ты умеешь обращаться с собаками.

– Я велел ему убираться. По-монгольски.

– А разве голландские собаки понимают по-монгольски?

– Ты недооцениваешь собак.

В миле от берега на мраморе моря покачивалась яхта.

– Если ты способен управлять моим телом, вот как сейчас – псом, почему ты не вывел меня из моря? Или просто не остановил?

– Я надеялся, что ты остановишься сам.

Джаспер улегся на гальку:

– Я… я очень устал.

– Если бы ты меня не послушал, я бы тебя выловил. Мне не хочется выяснять опытным путем, что произойдет со мной, если умрет тело, в котором я нахожусь. Мне нравится с тобой беседовать. Мне одиноко.

– Одиноко? Разве ты не разговариваешь с теми, в кого подселяешься?

– Это опасно. Те, в кого я подселяюсь, обычно принимают меня за симптом безумия.

– Ну, мне это не грозит. Я либо привык, либо уже давно сошел с ума.

– Ты не сумасшедший, Джаспер, просто в тебе слишком долго живет незваный гость, который не желает тебе добра. Тук-Тук причинил тебе много зла. Давай поговорим по дороге. Врач, который тебя утром выпустил, наверное, уже беспокоится. И тебе нужно переодеться в сухое…

В последующие часы бесплотный наставник Джаспера помог ему лучше разобраться в положении дел, чего никогда не удавалось доктору Галаваци, который полагал Тук-Тука психозом. В беседе с Монголом Джаспер сделал ряд новых умозаключений и, по методу Формаджо, изложил их списком. Во-первых, Тук-Тук, очевидно, не способен перемещаться между телами, иначе он оставил бы Джаспера еще в Или. Во-вторых, Тук-Тук добивался смерти Джаспера. В-третьих, Тук-Тук не обладал способностями Монгола управлять чужим телом, поскольку не заставил Джаспера спрыгнуть за борт «Арнема» на пути из Гарвича в Хук-ван-Холланд. В-четвертых, квелюдрин подавлял деятельность щитовидной железы и поражал шейное нервное сплетение.

– Значит, если меня не угробит Тук-Тук, то убьет квелюдрин, – сказал Джаспер.

Помедлив, Монгол сказал:

– Если ты продолжишь идти этим путем.

– А у меня есть выбор?

– Я мог бы тебя… скажем так, прооперировать.

– Удалить ук-Тука?

– К сожалению, нет. Он слишком тесно с тобой связан. Я могу разрушить синапсы в той части твоего мозга, где обосновался Тук-Тук, заключить его в своеобразную гробницу, из которой ему не выбраться. Квелюдрин тебе больше не понадобится. Но это тебя не исцелит. После того как действие квелюдрина прекратится, Тук-Тук стряхнет с себя оцепенение, сообразит, что произошло, и начнет восстанавливать синапсы. На это уйдет несколько лет. Возможно, появятся новые, более действенные лекарства. Или найдется тот, кто знает больше меня. Зато ты какое-то время, как говорят американцы, поживешь в свое удовольствие.

Джаспер обнаружил в кармане игральную кость – красный пластмассовый кубик с белыми точками. Он не помнил, откуда она взялась.

– А чем я рискую?

– Процедура представляет собой нечто вроде локализованного инсульта. Это сопряжено с некоторым риском. Однако в сравнении с эрозией спинного мозга, нефункционирующей щитовидкой, враждебным гостем в мозгу или попыткой утопиться в Северном море подобный риск невелик.

Голландский дождь стучал в темное окно Джаспера.

– И когда меня можно подвергнуть этой процедуре?

Джаспер проснулся. На потолке играли солнечные лучи.

– Как ты себя чувствуешь? – спросил дух Монгола.

– Как будто мне в мозг засунули желудь или пулю. Боли нет, но нечто ощущается. Как доброкачественная опухоль.

– Снаружи – доброкачественная, изнутри – злокачественная. Непроницаемый барьер из поврежденных синапсов вокруг твоего незваного гостя образует своего рода стены темницы.

– Значит, мне больше не надо принимать квелюдрин?

– Разумеется. Тук-Тук больше не сможет причинить тебе зла.

Страницы: «« « ... 3334353637383940 » ... »»