Утопия-авеню Митчелл Дэвид
– Наверное, трудно будет убедить доктора Галаваци, что я выздоровел.
– Отнюдь нет. Твое выздоровление – его триумф. После завтрака обменяйся с ним рукопожатием. Я перейду в его тело и внушу ему пару нужных мыслей. Он – хороший человек.
– А не проще ли тебе представиться ему, вот как мне?
– Мне не хочется, чтобы он утратил веру в возможности психиатрии. В мире слишком много мистиков и слишком мало ученых.
– А что мне ему рассказать?
Монгол задумался.
– Расскажи обо всем, только не упоминай попытку самоубийства. Объясни, что я явился тебе на прогулке.
– Тогда он наверняка решит, что я сумасшедший.
– Но он же увидит, что ты стал здоровее и счастливее. Скорее всего, доктор Галаваци истолкует и твое выздоровление, и появление Монгола в терминах психиатрии. Кто знает, может, из этого впоследствии выйдет что-нибудь стоящее…
В дверь номера 777 в отеле «Челси» стучат: тук-тук. Джаспер просыпается. Таблетка снотворного погрузила его в неглубокую могилу сна. Тук-тук. Может быть, это Эльф, или Грифф, или Дин. Вряд ли. Тук-тук. Джаспер встает, подходит к двери, глядит в глазок.
Никого.
Он вернулся. Ремиссия закончилась.
Тук-тук. Джаспер открывает дверь. В обе стороны тянется желтый коридор с пунктиром коричневых дверей.
Никого.
Джаспер закрывает дверь, накидывает цепочку и…
Тук-тук.
Джаспер чувствует его присутствие, как жертва чувствует преследователя. Он идет в ванную, принимает еще одну таблетку квелюдрина. Осталось двенадцать. Должно хватить на шесть дней. Надо как-то пополнить запас.
Тук-тук.
Невнятные постукивания начались после вечеринки в «Раундхаусе», где отмечали выход альбома «Зачатки жизни».
Тук-тук.
В самолете стук стал громким и отчетливым. Может быть, оттого, что Джаспер не любил и боялся летать?
Тук-тук.
На часах Джаспера 12:19. Две таблетки квелюдрина он принял шесть часов назад, когда самолет заходил на посадку. В Рийксдорпе двух таблеток хватало на двенадцать часов.
Тук-тук.
Джаспер вытряхивает две бледно-голубые таблетки на ладонь, глотает, запивает нью-йоркской водой. Большое зеркало заклеено страницами «Таймс». «САМОЛЕТ АВИАКОМПАНИИ „ЭР ФРАНС“ ТЕРПИТ КАТАСТРОФУ У БЕРЕГОВ НИЦЦЫ. 95 ПОГИБШИХ». Джаспер чистит зубы, ждет, когда подействует квелюдрин. Спустя три или четыре минуты он ставит щетку в стакан и…
Медленно, издевательски раздается: тук… тук…
«Неужели квелюдрин больше не действует?»
Джаспер громко и настойчиво стучит в дверь номера 912. Дверь приоткрывается, над цепочкой виднеется заспанное лицо Левона.
– Мне надо позвонить в Голландию, – говорит Джаспер.
– Что-что? – моргает Левон.
– Мне надо позвонить в Голландию.
– Там шесть утра.
– Мне надо поговорить с врачом.
– В Нью-Йорке полно врачей. Я попрошу Макса…
– Ты хочешь, чтобы я завтра был на сцене, или нет?
Это срабатывает. Левон распахивает дверь, приглашает Джаспера войти. У Левона канареечная пижама. Джаспер вручает ему листок с телефоном доктора Галаваци. Левон набирает оператора, зачитывает номер телефона, подтверждает, что звонок международный и что ему известны расценки, а потом передает трубку Джасперу.
– Только не затягивай, пожалуйста. Мы пока еще не на стадионах выступаем.
– У меня конфиденциальный разговор, – заявляет Джаспер.
На лице Левона возникает совершенно непонятное выражение. Он накидывает поверх пижамы халат и выходит в коридор.
В трубке звучат голландские гудки.
Их перекрывает стук Тук-Тука: тук-тук…
Доктор Галаваци берет трубку:
– Кто звонит в такую рань?
Джаспер произносит по-голландски:
– Доктор Галаваци, мне нужна ваша помощь.
Пауза.
– Доброе утро, Джаспер. Ты где?
– В номере Левона. В отеле «Челси». В Нью-Йорке.
– Эмерсон назвал Нью-Йорк высосанным апельсином.
Джаспер обдумывает это заявление.
– Тук-Тук вернулся. На этот раз «вернулся», а не «возвращается».
Долгая пауза.
– Симптомы?
– Стук. Много стука. Пока еще не беспрерывно, но я его чувствую. Он ухмыляется. Играет со мной, как кот с пойманной птицей. Квелюдрин почти не действует. Двух таблеток хватает всего на шесть часов. Я принял одну сразу после посадки, но Тук-Тук опять стучит.
Тук-тук.
– Джаспер? В чем дело?
– Он снова постучал. Вот только что. Монгола нет, так что на этот раз спасать меня некому. Если квелюдрин перестанет действовать, то я останусь без защиты.
– Надо найти другой препарат, который подействует.
– Ну да, я попрошу какого-нибудь врача прописать мне лекарство, которое останавливает стук в голове, а он меня отправит в психушку. Я в Америке. Здесь любят отправлять людей в психушку.
Пауза.
– От волнения будет только хуже.
– А от чего не будет хуже, доктор Галаваци?
– Попробуй уснуть. У тебя есть снотворное?
– Да, я принял таблетку, но Тук-Тук меня разбудил.
– Прими две. А я попробую связаться с коллегой, доктором Маринусом. Помнишь, я тебе о нем рассказывал? Он преподает в Колумбийском университете, это не так уж и далеко от… где ты остановился? В отеле «Челси»?
– Да. Это знаменитый отель.
– Я попрошу доктора Маринуса, чтобы он тебя обследовал. Как можно скорее.
Джаспер слышит тук-тук, тук-тук, тук-тук. Как издевательские аплодисменты.
– Спасибо.
Он кладет трубку на рычаг и выходит из номера Левона.
– Да что такое творится? – говорит Левон ему вслед.
Джаспер возвращается в номер 777 под траурный марш тук-тук-туков. Принимает две таблетки бензодиазепина, выключает свет и погружается в химический дурман, где…
Личинка цикады, слепая и неуклюжая, сосет сок из корней. Выползает из-под земли в буйство леса. Медленно-медленно взбирается по зеленому побегу под кроной огромного кедра. Цепляется за веточку и висит до тех пор, пока не начинается линька. Из полупрозрачного панциря высвобождается блестящая черная цикада, разворачивает клейкие крылья, сушит их на солнце, а потом… взлетает ввысь, в перекрестье лучей, в трепещущие тени, проносится над крышами монастыря, где метут дорожки женщины на сносях; над двускатными крышами Зеландии; над Четвинд-Мьюз; над Бруклинским мостом и пикирует вниз, в приоткрытое окно номера 777 в отеле «Челси», где в забытьи лежит Джаспер. У него меж бровей раскрывается черная апертура. Цикада садится Джасперу на лоб, складывает крылья и забирается в отверстие.
Тук-тук.
Джаспер просыпается. Тук-Тук тоже бодрствует. Его присутствие ощущается так явно, будто он сидит на стуле в углу. «Может, и сидит». На часах Джаспера 7:12. Он идет в ванную, принимает три таблетки квелюдрина. Остается всего девять.
Доктор Галаваци объяснил, что разговоры с Тук-Туком усугубляют психоз Джаспера, и настоятельно просил этого не делать. Похоже, сейчас этот запрет бесполезен. Он рисует табличку с буквами, придуманную Формаджо.
– Ты знаешь, что делать. Поговоришь со мной?
Под окнами седьмого этажа бурлит поток машин.
В ответ – не стук, а голос:
– Если захочу, де Зут, то поговорю.
Джаспер ахает. Голос слышен четко, совсем как в разговорах с Монголом.
– Я слышу твои слова, – продолжает голос. – Я слышу твои мысли.
Джаспер в полном замешательстве:
– Это Тук-Тук?
– Да, я тот, кого ты называешь этим именем.
Голос высокомерный, холодный и решительный.
– А каким же именем тебя следует называть?
– Не все ли равно, под каким именем пес знает хозяина.
Джаспер догадывается, что в этой метафоре пес – это он, Джаспер, а хозяин – Тук-Тук. Он смотрит на часы: 7:14. Квелюдрин не действует.
– Почему ты хочешь меня уничтожить?
– Это тело принадлежит мне. Тебе пора исчезнуть.
– Это тело? Этот разум? Нет, они мои. Они – это я.
– Я востребовал их задолго до тебя.
– Как это – востребовал? Не понимаю.
Пауза.
– Сон о цикаде.
«Еще одна метафора?»
– Я – цикада? Или ты? Что ты хочешь со мной сделать? Скажи прямо, без обиняков.
– Хорошо, скажу прямо. В моих краях даже самому гнусному преступнику дают время приготовиться к смерти. Отпущенное тебе время начинается сейчас и истечет вечером.
– Я не хочу умирать.
– Это не имеет значения. Сегодня вечером ты умрешь.
– А иначе нельзя?
– Нет.
Джаспер разглядывает свои руки. Тикают часы.
– Такова твоя участь, де Зут. Тебя не спасут ни меч, ни пуля, ни экзорцист, ни лекарства, ни странник, ни хитроумный план. Смирись.
– А если я совершу самоубийство?
– То я переселюсь в другого. В этом городе много подходящих тел. Если ты хочешь, чтобы хоть какая-то частичка тебя уцелела, предоставь мне свое.
Тук-Тук удаляется.
Под балконом седьмого этажа бурлит поток машин. В воздухе – металлический холодок. Осень. Ворчание города раздается то ближе, то дальше. В домах напротив лучи восходящего солнца отражаются в окнах верхних этажей. Джаспер перебирает в уме возможные варианты.
Первый – прыгнуть с балкона. Лишить Тук-Тука тела.
Джаспер выжидает хоть какой-то реакции, но Тук-Тук не вмешивается.
«Если это – последний день моей жизни, то зачем обрывать его прямо сейчас?»
Второй – вести себя, будто ничего не произошло, будто Тук-Тук не объявил ему смертный приговор. Провести день с Эльф, Дином и Гриффом, давать интервью журналистам, отвечать на вопросы о том, какое впечатление произвела на него Америка и почему Эльф, женщину, пригласили в «Утопия-авеню».
Третий – спуститься к завтраку и рассказать всем, что вечером его убьет Тук-Тук, бес или демон, обитающий у него в голове.
Четвертый – послушаться Тук-Тука, смириться и готовиться к смерти.
«А как это?»
Джаспер чистит зубы, одевается, как для выступления, кладет в карман бумажник, завязывает ботинки, спускается по гулкой лестнице, выходит из вестибюля на Двадцать третью улицу, шагает мимо малоприметных многоквартирных домов, магазинчиков и авторемонтных мастерских, мимо автобусного парка, стоянок и складов, где рабочие в заляпанных маслом комбинезонах смотрят на него, как на бесцеремонного нахала, которому тут делать нечего. В опрокинутом мусорном баке возятся крысы. Джаспер проходит под эстакадой, по которой яростно несутся автомобили. За эстакадой – парк на берегу реки. Гудзон равнодушно струит свои воды к извечному концу. «Я покидаю этот мир». Не через пятьдесят лет, а сегодня вечером. Неизвестно, что задумал Тук-Тук на будущее, но «Утопия-авеню» вряд ли входит в его планы. Значит, и группе осталось существовать всего несколько часов. Если, конечно, Эльф и Дин не захотят продолжить без него. «Я уже наполовину призрак». У сарая какой-то паренек, с виду ровесник Джаспера, втыкает шприц в исколотую руку. Он смотрит на Джаспера, приваливается к стене, игла остается торчать в сгибе локтя. Джаспер проходит мимо. Останавливается, завязывает шнурок ботинка, удивляется, как хитроумно это привычное действие. Какие-то стебельки пробиваются сквозь трещины в асфальте. Крошечные цветы – как искры…
Джаспера окружает людская река, сдерживаемая красным сигналом «СТОЙТЕ»; сигнал сменяется зеленым «ИДИТЕ», и река прорывает плотину. Стекла витрин отражают солнце, отражения солнца и отражения отражений.
В сверкающем зале парфюмерного магазина женщины, будто злобные куклы, таращат глаза на Джаспера. Он берет пробники духов, один за другим, брызгает на руку, от запястья до локтя. Лаванда, роза, герань, шалфей. Сады во флаконах.
– Сэр, – серьезно обращается к нему охранник, – сюда с волосами нельзя.
– Как это? – спрашивает Джаспер.
Охранник щурит глаза:
– Он еще и умничает.
– Я не нарочно, – растерянно говорит Джаспер.
– Вали отсюда!
«Агрессивность», – догадывается Джаспер. Он покидает парфюмерный магазин, проходит мимо школьного автобуса, большого, желтого, как будто игрушечного. Из автобуса высыпают дети.
– Не ной, Улитка, – говорит девочка постарше.
Впервые за долгое-долгое время Джаспер вспоминает своих родственников в Лайм-Риджисе: Эйлин, Лесли, Норму, Джона и Роберта. Их лиц он не помнит. Взмах волшебной палочки де Зутов – и они исчезли. Наверное, они давно обзавелись семьями, у них уже свои дети. Может быть, они видели «Утопия-авеню» по телевизору, в передаче «Вершина популярности», но не узнали Джаспера. Тогда он был совсем маленьким. Его называли Коротышкой и Креветкой. Интересно, скучали ли они по нему, после того как шофер де Зутов увез его в школу-интернат.
Сотни и тысячи мужчин в костюмах и с портфелями спешат по затененной улице. Почти никто не разговаривает. Никто не уступает дорогу. Никто не смотрит в глаза встречным. «Они служат богу, который их создал». Джасперу приходится уворачиваться, чтобы на него не натыкались. Уличный музыкант играет «The Key to Highway» Биг Билла Брунзи. С постамента смотрит Джордж Вашингтон, обрамленный дорическими колоннами. Выражения лиц статуй понятней, чем выражения человеческих лиц. Джорджу Вашингтону здесь совсем не нравится. Джаспер видит аптеку «Боулинг-Грин». Из чувства протеста он заходит в аптеку и только собирается спросить, можно ли купить нейролептик без рецепта, как в голове раздается ТУК-ТУК ТУК-ТУК ТУК-ТУК ТУК-ТУК ТУК-ТУК ТУК-ТУК-ТУК ТУК-ТУК ТУК-ТУК ТУК-ТУК ТУК-ТУК-ТУК ТУК-ТУК ТУК-ТУК-ТУК ТУК-ТУК ТУК-ТУК ТУК-ТУК ТУК-ТУК ТУК-ТУК ТУК-ТУК ТУК-ТУК ТУК-ТУК ТУК-ТУК и перед глазами все плывет.
– Понял, никаких лекарств, – говорит Джаспер Тук-Туку.
Аптекарь удивленно смотрит на него:
– Что с тобой, сынок?
– Ничего страшного. Я разговариваю с голосом в голове.
На станции подземки до ушей Джаспера долетает эхо адского шума, гула и скрежета, будто урчит желудок великана. Из туннеля с воем вырывается поезд, останавливается, исторгая и втягивая внутрь очередную порцию будущих трупов. В вагоне люди всех цветов и мастей, смесь рас, племен и народов, о составных частях которой можно только догадываться. «Реки крови текут не по улицам, а по нашим жилам». Пассажиры дремлют, раскачиваются, читают. Генетическая колода тасуется на каждой станции. «Жаль, что я живу не здесь». Интересно, сотрет ли Тук-Тук все его воспоминания или оставит кое-что себе на память, как фотоальбомы человека, которого ты убил. Тук-Тук не подает никаких знаков, что слышит эти мысли. Джаспер выходит на станции «Восемьдесят шестая улица». На карте подземки она находится рядом с Центральным парком. Небо туго затянуто тонкой пеленой облаков, сквозь которую факелом сияет солнце. В этих кварталах города, как в Мэйфере или в Принсенграхте, живут потомственные богачи, привилегированная прослойка. Джаспер проходит несколько кварталов по Восемьдесят шестой улице и оказывается на зачитанных страницах Центрального парка. Феерические клены. Земля под раскидистым конским каштаном усеяна плодами, выскакивающими из колючей кожуры, как мозги из черепа. Белки скачут туда-сюда. Спираль тропы выводит Джаспера к мшистому центру. Джаспер садится на скамейку, дать отдых усталым ногам. «Мы все уязвимы».
– В издавна любимых местах сердце радуется, – говорит старик; у него борода как у Саваофа, а шляпа и трубка – как у владельца загородного имения.
– А я недавно в этом месте, – говорит Джаспер.
– Что ж, время это исправит.
– У меня очень мало времени.
– Смерть совсем не такая, какой ее себе представляют. – Старик касается руки Джаспера. – Не бойся.
– Вам легко говорить. Вы прожили целую жизнь.
– Как и все мы. Ни на миг больше, ни на миг меньше.
Джаспер просыпается. Рядом с ним никого нет. По спиральной тропе он выходит на лужайку, где военный оркестр играет «The Ballad of the Green Berets»[162]. У армейской палатки на флагштоке реет американский флаг. Над палаткой натянуто полотнище: «АМЕРИКАНСКИЕ ГЕРОИ. ДОБРОВОЛЬЦЫ, ПОСТУПАЙТЕ НА ВОЕННУЮ СЛУЖБУ». Двух офицеров-вербовщиков окружили длинноволосые парни.
– Герои? Вы сжигаете деревни, убиваете детей! Детей! Очнитесь! Это геноцид.
Вербовщик кричит в ответ:
– Позор! Вы прикрываетесь символом мира, а настоящие мужчины сражаются за вас. Мир сам по себе не приходит. За него нужно бороться!
Собирается толпа, но Джаспер не задерживается. Его смертный приговор лишает смысла многие важные вещи. Он покидает Центральный парк. На колонне посреди островка безопасности высится статуя. Христофор Колумб потерялся, и сейчас уже поздно. Джаспер покупает в ларьке бутылку «Доктора Пеппера». Часов у Джаспера нет.
– Сколько у меня осталось времени? – спрашивает он у Тук-Тука.
Тот не отвечает.
Джаспер входит в магазин грампластинок. В торговом зале играет Cream, «Born Under A Bad Sign»[163]. Джаспер перебирает альбомы на стеллажах – воздух колышется над потревоженными конвертами, ласково гладит лицо. Джаспер прощается с «Pet Sounds», «Sgt. Pepper’s» The Beatles, «A Love Supreme», с «At Last!» Этты Джеймс, с «I Never Loved A Man The Way I Love You» Ареты Франклин, с «Forever Changes», «Otis Blue», «The Psychedelic Sounds of the 13th Floor Elevators», «The Who Sell Out», а потом возвращается к «Рай – это дорога в Рай» и «Зачаткам жизни». Конверт с картами Таро на обложке вышел великолепно. Жаль, что Джаспер никогда не услышит, какие песни сочинят Дин и Эльф в Америке. Ему будет недоставать своей жизни. Точнее, не будет. Ведь только живым вечно чего-нибудь недостает.
– Они на этой неделе выступают, – говорит продавец – подслеповатый пузан в грязной полиэстеровой рубашке. – В «Гепардо», угол Бродвея и Пятьдесят третьей. Это их второй альбом. «Зачатки жизни». Первый был хорош, а этот еще лучше.
– А он хорошо продается?
– Сегодня купили пять штук. А у тебя английский акцент.
– У меня мама родом из Англии. Я там учился.
– Правда? А Битлов видел?
– Только Джона, на вечеринке.
– Ух ты! Что, правда? Ты с ним знаком? Усраться…
«Это хорошо или плохо?»
– Ну, мы с ним не то чтобы беседовали. Мы были под столом. Он потерял голову и хотел ее отыскать.
Продавец удивленно морщит лоб:
– Это английский юмор?
– Насколько мне известно, нет.
«Born Under A Bad Sign» заканчивается.
– Вот, послушай, – говорит продавец и ставит «Явились не запылились». – Охренительная вещь.
Джаспер вспоминает, как в «Пыльной лачуге» Дин показывал ему рифф, Эльф играла на синтезаторе нисходящие пассажи из баховской токкаты, а Грифф заявил: «Ну, Мун в помощь. И понеслись…»
Он их больше не увидит. От этого очень больно.
«Они решат, что я испугался и сбежал».
Джаспер выходит из магазина. Вечер затапливает улицы и авеню. Машин становится больше, все они какие-то агрессивные. Джаспер пешком обгоняет «феррари». Гудят клаксоны. Би-бииип, би-бииип заполняет геометрическую сетку Манхэттена. Агрессия бесполезна, как почти всегда. На указателе написано: «Вашингтон-Сквер-парк». Листва на деревьях желтеет. Уличный музыкант играет «Key to the Highway» Биг Билла Брунзи. «Глубокая слуховая шизофрения». На лавочках и за столиками для пикника играют в шахматы. Самый старый шахматист тощ и морщинист, как индюшачья шея. У него очки с надтреснутой линзой, замызганная твидовая кепка и холщовая сумка. Его противник опрокидывает своего короля и расплачивается за партию сигаретой.
– Я постерегу твою койку, Диз, – говорит он и уходит.
Диз смотрит на Джаспера:
– Сыграешь, пистон?
– А тебя правда зовут Диз?
– Ну, так прозвали. Играешь или нет?
– А что для этого надо?
– Все очень просто, – хрипит Диз. – Я ставлю доллар. Ты ставишь доллар за игру черными или полтора доллара за игру белыми. Победитель забирает все.
– Я сыграю черными.
Диз кладет два пятидесятицентовика в выщербленную плошку. Джаспер опускает в нее долларовую банкноту. Его противник прибегает к Модерн-Бенони. Джаспер выбирает староиндийскую защиту. К ним подходят любопытные, делают ставки на победителя. К десятому ходу Диз подготовил двойной удар слоном. Джаспер старается уйти из-под него, попадает в другую вилку и теряет коня. После этого начинается игра на изнурение. Джаспер делает рокировку, но вынужден разменять ферзя. Ход за ходом шансы отыграть коня или слона уменьшаются. В эндшпиле Джасперу нужен один ход, чтобы провести пешку в ферзи, но Диз это предусматривает:
– Шах.
– Как и следовало ожидать. – Джаспер опрокидывает своего короля, замечает, что луна уже взошла. – Сильное начало.
– Меня хорошо научили в академии.
– Вы учились в шахматной академии?
– В академии тюрьмы Аттика. За полдоллара могу научить тебя Бенони.
– Вы уже меня научили. – Джаспер незаметно вкладывает пять долларов в пачку «Данхилла» и вручает ее старику. – Вот вам плата за обучение.
Диз засовывает пачку в карман:
– Спасибо, пистон.
По указателям вокруг Джаспер понимает, что находится в Гринвич-Виллидже. Аппетитно пахнет едой, но есть совсем не хочется. Он покупает в кафе чай со льдом. По радио передают бейсбол. Стену в мозгу Джаспера сотрясает мощный удар. Это предупреждение. «Недолго осталось…»
Джасперу хочется умереть в темноте, в уединении и в тепле, но не в гостиничном номере. Если друзья найдут его мертвым, то расстроятся. Особенно Эльф. «Может быть, в церкви или…» Он входит в больницу неясных размеров. Приемный покой отделения скорой помощи – хаотическая демонстрация людских страданий: переломы, ножевое ранение, огнестрельное ранение, ожоги. Некоторые пациенты терпеливо сносят боль, а некоторые нет. «Как измерить чужую боль?» Джаспер проходит мимо охранника, поднимается по лестницам, сворачивает за углы, шагает по коридорам. Пахнет хлоркой, старой каменной кладкой и чем-то землистым.
«Отойдите! Дайте дорогу!» Медицинская бригада провозит по коридору каталку. Кто-то рыдает на лестничной площадке – этажом выше или этажом ниже, не понять. Джаспер подходит к двери с надписью «Приватная палата СН9». Окно в верхней половине двери, занавешенное изнутри, превращается в черное зеркало. Тук-Тук рассматривает Джаспера глазами времени.
– Сюда, – велит он.
Джаспер приоткрывает дверь. Тусклый паточный свет заливает небольшую комнату с двумя койками. На одной лежит пациент, от которого почти ничего не осталось – полые складки и морщины, обернутые в больничный халат. «Полый человек». Вторая койка свободна. Джаспер тихонько закрывает за собой дверь, снимает ботинки и ложится на свободную койку. Полый человек не возражает. От долгой ходьбы у Джаспера болят ноги. Издалека, будто с тонущего корабля, доносятся звуки. Играет оркестр. Звонит телефон. «Алло? Алло? – произносит женский голос. – Кто вы?» На соседней койке из горла Полого человека вырывается хрип. «Как сухой горох в картонной коробке». Из беззубого рта стекает слюна, тонкой нитью тянется сo сморщенных губ, впитывается в подушку. Полый человек открывает глаза. Их нет. «Кем он был?» – думает Джаспер и объявляет:
– Прощайте.
И говорит Тук-Туку:
– Я готов.
Стена в его мозгу рушится от толчка.
Тук-Тук заполняет его разум.
Сознание Джаспера почти угасает.
Присутствие превращается в Отсутствие.
Что внутри что внутри
По Западной Двадцать третьей улице мимо отеля «Челси» проезжает желтое такси в поисках пассажиров. Эльф задумывается над фразой «жизненный путь», которая, по ее мнению, не отражает во всей полноте все те изменения, которые вызывает в путнике и дорога, и пережитые невзгоды, и все то, что внутри. Что внутри того, что внутри. Руки Луизы обнимают Эльф, тянутся к серафинитовой подвеске. Луиза пахнет мылом. Она целует Эльф в шею. «И никакой щетины, которая больно царапает по утрам. Брюс был колючий, как дикобраз. Дикобраз-плагиатор. Ну и пусть. Если бы он меня не бросил, не было бы Луизы. Не было бы всего этого. Несчастье – это перерождение, вид спереди. Перерождение – это несчастье, вид сзади».
– Ты – принцесса. В башне. Рапунцель.
– Косы нью-йоркской Рапунцель не дотянулись бы до тротуара.
Читать бесплатно другие книги:
