Завтра будет лучше Смит Бетти

Глава 29

После прихода гостей отношения между Марджи и Фрэнки на некоторое время изменились. Он стал казаться менее закрепощенным, как будто исповедался и получил отпущение грехов. Это должно было бы радовать Марджи, но вместо удовольствия она испытывала странную тревогу. «Я привыкла к тому, каким он был раньше, – говорила она себе, пытаясь разобраться в своих ощущениях. – Мне это не нравилось, или казалось, что не нравится. Сейчас бы я предпочла, чтобы он стал прежним. Нынешний он кажется мне незнакомым, чужим. Хотя на самом деле я, может, никогда его и не знала».

К собственному ужасу, Марджи начала испытывать по отношению к нему легкое физическое отторжение. «Почему? – недоумевала она. – В чем дело? Ох, лучше б эти люди никогда не приходили!»

А потом все вдруг прояснилось. Марджи нашла логическое обоснование своему отвращению к Фрэнки. Она поняла, что беременна!

Однажды утром она проснулась от приступа тошноты. Заползая обратно под одеяло, растолкала мужа:

– Фрэнки, ты спишь?

– Чего? Уже нет. А разве пора вставать?

– Не совсем. Но я хочу тебя кое о чем попросить.

– Только если это не долго, – зевнул он. – А то мне в контору к девяти.

– Все ты успеешь, – сказала Марджи, как говорила каждое утро. – Ты умеешь заваривать чай?

– Чего? Ну да, конечно.

– Тогда сделай мне чашечку.

– Зачем?

Марджи переждала очередную волну тошноты:

– Не спрашивай. Просто сделай.

– Но я не понимаю…

– Пожалуйста!

– Ладно!

Он встал, прошел в кухоньку, но почти сразу же оттуда вернулся.

– А где чай? И в чем его делать?

Марджи дала ему простые инструкции. Несколько минут он гремел посудой, потом наконец принес чашку горячей воды, слегка окрашенной чайным пакетиком. Между чашкой и блюдцем вклинилась половина лимона.

– Так нормально?

Марджи выдавила в воду пару капель лимонного сока и сделала глоток.

– В самый раз.

– А с тобой все нормально? – спросил Фрэнки нервозно.

– Да, – тихо ответила она.

– Тогда я пойду бриться?

– Конечно.

Побрившись и умывшись, Фрэнки вернулся в комнату и, к своему разочарованию, не увидел на кровати разложенной одежды. Он и не понимал, насколько привык к тому, что жена каждое утро оказывала ему эту маленькую услугу. Забрав у Марджи чашку, он сел на кровать:

– С тобой точно все в порядке?

– Лучше некуда.

– Тогда в чем дело?

– Ни в чем. Только… – Марджи положила руку ему на колено, он отдернул ногу. – Ох, Фрэнки, хотя бы сейчас не отодвигайся от меня. Пожалуйста.

– Послушай, я не могу все утро сидеть и играть с тобой в угадайку. Мне и так уже придется идти на работу без завтрака, если я вообще хочу успеть.

Марджи собиралась преподнести ему новость чуть более торжественно, но, заметив его нетерпение, просто отрезала:

– У нас будет ребенок.

Она прикрыла глаза, чтобы не видеть того выражения отвращения и ужаса, которое вдруг возникло на его лице. Прошло, как ей показалось, довольно много времени, прежде чем он спросил:

– Ты уверена?

– Уверена.

– А может, ты просто нервничаешь, или простудилась, или еще что-нибудь?

– Я не нервничаю, и простуды у меня нет.

– Наверное, что-то можно сделать – принять какие-то таблетки.

– Это еще зачем? К тому же я на третьем месяце.

– Почему ты мне месяц назад не сказала?

– Месяц назад я не была уверена.

Фрэнки встал и принялся расхаживать по комнате, очень бережно держа в руках чашку и блюдце, как будто надеялся, оберегая их, выиграть время.

– Но я не понимаю, – сказал он. – Я же был осторожен!

– Я думала, ты обрадуешься, – произнесла Марджи печально.

– Обрадуюсь? – переспросил он, словно не веря собственным ушам.

– Так или иначе, это случилось.

– Это все ты виновата! Вечно хватаешь меня… лезешь с поцелуями.

Марджи поднялась с кровати, встала перед Фрэнки в розовой вискозной рубашке за доллар девяносто восемь и произнесла самую язвительную речь в своей жизни:

– А в чем дело? Боишься, как бы твои друзья чего не сказали? Вдруг Сэнди усмехнется: «Не повезло тебе, парень!» – или Джин махнет на тебя платочком: «Как трогательно!»

– Что ты такое говоришь? – спросил Фрэнки, по-видимому, потрясенный. Потом к нему вернулась холодная логика. – Я не волнуюсь из-за того, что скажут или подумают мои друзья в конторе. С чего бы мне волноваться? Они ни о чем не узнают. Во-первых, я не намерен распространять эту новость, даже если ты считаешь ее чудесной. Во-вторых, это никого не касается, кроме меня и тебя. – Он сощурил глаза и спросил тихо, почти ласково: – И все-таки что ты имела в виду, Марджи?

– Ничего! Ничего! – внезапно она испугалась того, что до сих пор было размыто и чему она придала форму своими словами. – Не знаю, зачем я это ляпнула. Ты не обращай внимания. В моем положении женщины часто говорят глупости. – Она болезненно содрогнулась от нового рвотного позыва.

– Боже мой, Марджи, прости! Я идиот. Ничего не соображаю.

Нечто обретшее форму снова эту форму утратило. Марджи содрогнулась опять.

– Ляг, – сказал Фрэнки.

Когда тошнота прошла, они попытались все обсудить разумно.

– Подумай сама, – начал он. – Мы только начали налаживать нашу жизнь. Ребенок отбросит нас назад. Года через три-четыре это был бы другой разговор, но сейчас… Ох, Марджи! Что же нам делать? Как мы со всем этим справимся?

– У нас уже скоплено пятнадцать долларов. Будем откладывать те два, которые тебе прибавили. Тогда на врача и больницу наберется. Все просто.

– Но это только начало, а потом?

– И потом тоже больших расходов не потребуется. Месяцев шесть, а то и дольше, я смогу кормить. Это бесплатно. Ну а после – кварта молока в день, изредка баночка патоки.

– А если он заболеет?

– С чего вдруг? Ты здоров, я здорова, и ребенок у нас будет здоровый.

– Но…

Марджи опять встала – на этот раз не из-за тошноты.

– Ты опоздаешь на работу, – сказала она твердо.

Идти в булочную за свежей выпечкой было уже некогда. Марджи сварила для Фрэнки кофе и поджарила тосты.

Когда он ушел, она погрузилась в тревожные размышления. «По-своему, – подумала она, – он прав. Но я хочу этого ребенка и как-нибудь справлюсь. Нам понадобится больше места. Не всунем же мы колыбельку на кухню или в ванную! Но более дорогое жилье нам не по карману. Значит, придется переехать в квартал подешевле, чтобы за те же деньги комната была просторнее. На первые два года такой вариант сойдет. Но к тому времени, когда малышка дорастет до детского сада, мы должны будем встать на ноги и найти место поприличнее: пусть играет с детьми из хороших семей».

«Мне страшно, – призналась Марджи сама себе. – Я столько слышала о том, как больно рожать! Мама всегда говорила, что лучше яду выпьет, чем согласится еще раз это пережить. А у Рини все нормально прошло… Сейчас уже другое время: врачи стараются делать так, чтобы женщина чувствовала меньше боли. Когда я жила дома, мне надо было лучше стараться загладить свою вину, ведь это из-за меня мама так мучилась. С другой стороны, когда родится мой ребенок, я не буду считать его ни в чем виноватым. Он ведь не просит, чтобы я произвела его на свет, значит, и платить мне не обязан. Я не стану вести себя как мама или как миссис Мэлоун. Это я буду в ответе перед ребенком за то, что он родился».

Фрэнки наконец-то набрался мужества, чтобы сообщить новость родителям. Мистер Мэлоун принял известие спокойно: хрюкнул и перевернул страницу своего пособия для гробовщиков. Фрэнки почувствовал облегчение. Он боялся, что отец излишне развеселится и брякнет: «Ишь ты! А я и не знал, что это в тебе есть!»

Миссис Мэлоун признала неизбежность произошедшего, сказав, что не удивлена: ее сын попался в ловушку – этого следовало ожидать.

– В какую еще ловушку? Они ж почти год как поженились! – заметил Мэлоун.

– А вот в какую: она знает, что Фрэнки слишком хорош для нее, и боится, как бы он сам это не понял, когда протрезвеет. Рано или поздно он проснулся бы и ушел от нее. Так вот она все хитрила, хитрила и добилась своего: теперь привяжет его к себе этим ребенком.

– Хитрость-то тут невелика, – бросил Мэлоун поверх учебника.

– Тебя кто просил совать сюда свои два пенса? Читай про то, как жмуров в гроб ложить, да знай помалкивай.

– Я и читаю. – Пэтси задумчиво поглядел на жену. – Умение ложить жмуров в гроб может мне когда-нибудь пригодиться.

– Щас! Не дождешься! Это я вас всех похороню!

Мэлоун захлопнул книжку и протянул ей:

– На! Сначала научись!

Миссис Мэлоун швырнула учебник в дальний угол, ее супруг громоподобно расхохотался. Покончив с этой маленькой комической интермедией, мать повернулась к Фрэнки, который уже чувствовал себя совершенно несчастным.

– Сынок, при всем уважении к твоей жене…

– Ну разумеется! – Он дернул головой в насмешливом поклоне.

– …она проделала с тобой подлый трюк.

В глубине души Фрэнки и сам так думал, но в устах матери эти слова были ему отвратительны.

– Мама, ты не любишь Марджи. Не потому, что она это она, а потому, что я на ней женился. Ты бы ненавидела мою жену, кем бы она ни была.

– Это еще что за разговоры! Я всем своим детям желаю найти пару. Только я надеялась, что ты выберешь девушку получше, из приличной семьи.

– С ее семьей все в порядке, и, раз уж на то пошло, это она для меня слишком хороша.

– Бьюсь об заклад: она сама тебе это сказала.

– Нет. Но дело не в этом. Я не прошу тебя ее любить. Я прошу только, чтобы ты вела себя с ней по-человечески.

– А когда я с кем не по-человечески себя вела? Просто я не умею притворяться и всегда обращаюсь с людьми так, как они заслуживают. Заслуживают хорошего, так и я с ними по-хорошему, а не заслуживают, так я не лицемерка какая-нибудь, чтобы любезничать с ними, даже если они вышли замуж за моего единственного сына. Фрэнки, я ведь только одного хочу, – сказала миссис Мэлоун, причем вполне искренне, – видеть своих детей счастливыми. О себе я не забочусь. Я уже прожила жизнь. Мне, в конце концов, ничего уже не нужно – хотя в свое время я была симпатичной девушкой и надеялась удачно выйти замуж… Не то чтобы я жаловалась на твоего отца, который всегда много работал, старался как мог… В общем, против Марджи, бедняжки, я ничего не имею. Но любая мать чувствует… Ты не поймешь, сынок. Короче говоря, ты мог бы найти себе жену получше.

Фрэнки посмотрел на отца. Лицо Пэтси искривила какая-то эмоция: то ли недовольство жениной критикой, то ли насмешка, то ли отвращение к сентиментальной болтовне. В уме Фрэнки промелькнуло что-то, что помогло ему на мгновение понять мать. Но все равно ему было неловко, как бывало всегда, когда речь заходила о чувствах. Отвернувшись, он сказал:

– В любом случае, мама, будь с ней поприветливее хотя бы до рождения ребенка. А потом, – его озарила новая вспышка понимания, – ей, наверное, уже ничего ни от кого не будет нужно.

– Я никогда не позволяла своим детям указывать мне, что я должна делать, – заявила миссис Мэлоун. – И впредь не позволю.

Фрэнки постарался проявить ту же искренность, которую, как он думал, проявляла мать:

– Марджи ведь еще очень молода, мама. Думаю, она боится. Ей придется много страдать, чтобы родить ребенка. Она может даже умереть. В таком случае ты потом себе не простишь, что была недобра к ней.

– Кто тебе наговорил этой чепухи? – воскликнула миссис Мэлоун. – С чего ты взял, что женщины боятся, и страдают, и могут умереть только из-за того, что у них ребенок?

– Все это наговорила мне ты, мама, – тихо сказал Фрэнки и ушел.

Мэлоун утратил интерес к своему погребальному руководству. Сосредоточиться никак не удавалось. Ему было жаль мать Фрэнки, самого Фрэнки и даже Марджи. Подняв глаза на перекошенное лицо жены, он бесшумно закрыл книгу.

– Парень прав, Нора. Ему было шестнадцать лет, когда он начал оборачиваться на девочек на улице. А ты тогда носила Дорин и все твердила, как тебе страшно: ты, мол, будешь страдать и можешь даже помереть. Я говорил тебе: «Не пугай мальчика». А ты мне: «Рано или поздно ему придется об этом узнать». Потом ты еще сказала Фрэнки, чтобы он не делал ничего, что причинит тебе горе. Каждый раз, когда он смотрел на девушку, он причинял тебе горе, и ты ему об этом говорила. Ох, Нора, ты хорошо промыла ему мозги. Ты думала, будто делаешь это для себя, и не поняла, что стараешься и для какой-то другой женщины.

Миссис Мэлоун попыталась объяснить:

– Просто Фрэнки – лучший из моих детей…

– Да, он у нас лучший. Он рожден симпатичной девушкой и честным мужчиной, которые любили друг друга когда-то давно. Его ждали, и он пришел в этот мир… желанным. – Пэтси вздохнул. – Другие желанными не были: они появились по ошибке, по неосторожности, потому что мы ничего не могли с этим поделать. А его мы хотели.

Жена открыла рот, но муж поднял руку:

– Нора, будет лучше, если ты сейчас промолчишь.

И так же бережно, как недавно он закрыл свою книгу, он снова ее открыл и стал читать о том, как правильно и с должным почтением обрядить покойника.

Матери Марджи не пришлось ничего говорить.

– У тебя будет ребенок! – сама заявила Фло обвиняющим тоном, когда дочь пришла к ней на исходе третьего месяца беременности.

– Да, мама, – признала Марджи и приготовилась выслушать лекцию, но, к своему удивлению, услышала:

– Видимо, я была тебе плохой матерью.

– Я бы так не сказала… – возразила Марджи осторожно.

– Еще бы ты так сказала! Не тебе говорить такое! А вот я могу сказать, что не была тебе хорошей матерью.

– С чего ты это взяла?

– С того, что если у девушки хорошая мать, она сразу сообщит ей, что ждет ребенка. А ты мне не сообщила.

– Мама! – воскликнула Марджи, сдерживая слезы.

Фло продолжала:

– Я изо всех сил старалась быть тебе хорошей матерью, но я не могла покупать тебе игрушки и красивую одежду. Видно, теперь это обернулось против меня.

– Да нет же, мама, нет! Я знаю, как тебе было трудно.

– Погоди, вот родишь сама, и будет твое сердце болеть оттого, что ты не можешь дать ребенку всего, к чему она тянет руки. А когда она подрастет и покинет тебя, тогда ты, может быть, поймешь, каково мне…

На лестнице послышались шаги отца. Мать автоматически зажгла газ и начала готовить яичницу. Когда на сковородку упала слеза, горячий жир брызнул на руку Фло, заставив ее поморщиться.

– У меня будет ребенок, папа, – объявила Марджи, опережая мать.

– Я уж давно знаю, – ответил Хенни, вешая пальто и шляпу.

– Кто тебе сказал, папа?

– Фрэнки. С месяц назад.

– А я узнаю только сейчас, – простонала Фло.

– Ну и что, папа?

– Что «ну и что»?

– Пожелаешь мне удачи, будешь ругаться или как?

– Я думаю, – сказал Хенни медленно, как бы подбирая слова на ощупь, – это, наверное, было бы славно – иметь внука. Мы постараемся быть ему хорошей семьей, – произнес он, пожалуй, даже с достоинством.

Фло переняла у него этот тон:

– Твой отец прав. Я все сделаю, что могу, чтобы ребенок ни в чем не нуждался. – Но без мрачных мыслей она все-таки не могла: – Ну а если при родах с тобой что случится – не приведи Господи, постучи по дереву, – тогда я возьму малыша и воспитаю, как если бы он был моя собственная плоть и кровь. Он и правда мне не чужой, – честно прибавила она.

Формально предложив дочери остаться на ужин, Фло ожидала всегдашнего: «Я бы с радостью, да надо идти готовить для Фрэнки». Вместо этого дочь сказала:

– Конечно, я поужинаю с вами.

– А как же Фрэнки? – совестливо спросила Фло.

– Ничего, поест разок из холодильника, – ответила Марджи.

Фло, как всегда, проявила практический ум.

– Или пойдет к матери.

Марджи захотелось обнять родителей, но она побоялась, что Фло фыркнет: «Брось эти глупости!», – а Хенни заплачет. Поэтому она сказала только:

– Нигде больше я не ела такой вкусной яичницы.

Но они и так все поняли.

Глава 30

Марджи давно хотела зайти на свою бывшую работу, чтобы повидаться с девушками, как обещала. Но по разным причинам визит все время откладывался. Однажды она получила письмо в конверте с шапкой «Томсона-Джонсона». Над названием фирмы стояло имя Уэйна Прентисса. Внутри Марджи обнаружила номер фирменной газеты. Одна из статей называлась: «Что стало с __________» (на месте имени стоял прочерк). В шуточно переиначенном тексте песни «Что стало с Сэлли»[42] имя тоже было пропущено. Нескладные строки посвящались бывшим сотрудницам:

На месте всех прочерков мистер Прентисс вписал «Марджи». Марджи восприняла это как персональное приглашение. Ей было приятно, что о ней помнят, и на следующий день она решила наконец-то отправиться в контору.

Для того чтобы показаться старым друзьям, было самое время. Никогда еще она не чувствовала себя и не выглядела лучше, чем теперь. Для нее наступила пора спокойного ожидания. Природа заговорщицки помогала ей. Приступы тошноты давно прекратились, теперь Марджи все время ощущала аппетит. Самая простая пища казалась необыкновенно вкусной. Сон стал глубоким, сновидения исчезли. Светлая кожа засияла, волосы приобрели более насыщенный оттенок и заблестели. Не стало впадинок под скулами, на левой щеке при улыбке теперь появлялась ямочка. А еще Марджи очень гордилась тем, как налились ее груди (до сих пор они были маленькими, как у подростка).

Контора выглядела чуть меньше и чуть обшарпаннее, чем Марджи запомнила. Первым делом она зашла поздороваться с мистером Прентиссом. Он выглядел более усталым, чем запомнился ей. Очков на нем не было. Когда Марджи вошла, он встал и взял ее руки в свои.

От его прикосновения по ней пробежала дрожь от ладоней и до самых плеч. Прикосновения Фрэнки такого ощущения не вызывали.

– Марджи! Наконец-то вы вспомнили дорогу к нам!

– Да.

– Как вас встретила ваша новая жизнь?

– Замечательно.

– Все хорошо?

– Кажется, да.

– Как ваш муж?

– С ним все в порядке.

– А с вами?

– Со мной тоже.

Разговор получился не слишком содержательным. Входя в кабинет мистера Прентисса, Марджи чувствовала себя спокойно и уверенно, но сейчас к ней вернулся прежний комплекс неполноценности.

«Зачем, – подумала она, – я все время о нем думаю? Зачем вру себе, будто хочу повидать девчонок, если на самом деле иду сюда, чтобы увидеть его? Мне уже не к лицу так влюбляться, ведь я не школьница, а замужняя женщина… Тем более что он на меня и не посмотрит. Он намного выше меня: образованный человек, юрист. Занимает начальственную должность, живет в собственном доме. Правда, его мать… Раньше я восхищалась тем, что у него на любой повод припасено какое-нибудь крылатое выражение. А теперь это раздражает меня. Почему? Я что? Резко поумнела за несколько месяцев замужней жизни? Наверное, говорить избитыми фразами, но все-таки говорить, лучше, чем все время молчать, как Фрэнки. Нет, вы только меня послушайте! Все с Фрэнки нормально. Мы с ним по крайней мере ровня друг другу».

А мистер Прентисс подумал: «Она еще так молода и так мало знает, но окунулась в жизнь с головой и ухватилась за нее обеими руками. Не то что я, трус. Я принимал на работу многих девушек, и все это были возможности. Но именно эта почему-то осталась в памяти. Почему? Она не красавица, как некоторые. Ни разу не сказала ничего запоминающегося. Почему же она не исчезает из моих мыслей? Наверное, это какая-то химическая реакция. У нее есть смелость, которой мне не хватает, у меня – те возможности, которые кажутся важными ей. Мы дополняем друг друга. Я думаю о ней с тех пор, как она решилась от своего имени ответить тому фермеру. Это чуть не стоило бедняжке ее работенки. Она не подумала, что только идиоту придет в голову заказывать жену в магазине. Движимая своим скудным жизненным опытом и невостребованным даром понимания, она захотела растолковать ему что к чему. А я напустился на нее за это! Конечно, дисциплина необходима, иначе никто не будет работать. Нет, в этой девушке нет ничего особенного, кроме того, что такому жалкому слабаку, как я, она кажется воплощением самой жизни. Мать бы сказала, она не моего класса. Мать! А что это вообще такое – класс? Я был преданным сыном, мама. Ты все свои силы положила на то, чтобы сделать меня таким. Но больше я не могу быть преданным сыном, потому что матери у меня уже нет. Теперь я ничто».

Мистер Прентисс вздохнул.

– Что ж, Марджи, вы, наверное, хотите повидаться с подругами?

– Да.

– В таком случае не буду вас задерживать. – Он посмотрел на часы: – Сейчас четверть двенадцатого. Если к двенадцати вы вернетесь, мы с вами могли бы вместе перекусить.

Он произнес последние слова как бы невзначай, но ее сердце взволнованно подпрыгнуло.

– Это было бы замечательно, – промолвила она церемонно.

Засвидетельствовав почтение мисс Барник, которая почти не изменилась, только выглядела еще более уставшей, Марджи прошлась по залу: все девушки, кроме Рини, Рути и Мэри, были на месте и казались, с одной стороны, прежними, а с другой – какими-то другими. Все сидели в новой одежде, многие сменили прически. Одна девушка немножко пополнела, другая сильно похудела, некоторые из тех, кто постарше, выглядели, как мисс Барник, чуть более усталыми. Марджи удивилась тому, как все эти перемены могли произойти меньше чем за год.

Приятельницы посудачили: вспомнили старые сплетни, поделились с бывшей сослуживицей новыми. Оказалось, в контору приняли девочку, которая как Рини – ну прямо как Рини, модная и все такое. Зовут Рути, только на ту Рути не похожа. Приветствуя Марджи, все девушки говорили почти одно и то же, а она почти одно и то же отвечала.

– Ну как тебе замужняя жизнь?

– Отлично!

– Оно и видно. Ты похорошела.

– Спасибо.

Без пяти двенадцать Марджи зашла в уборную, чтобы освежить помаду. Там было довольно людно: всем хотелось привести себя в порядок перед обеденным перерывом. Марджи и сама не заметила, как оказалась у стенки с кучей сумочек в руках. Пока девушки прихорашивались и болтали, она смотрела поверх их голов в зеркала. «Ну вот, – подумала она, – теперь я одна из старших. Из тех, кто уступает место молодежи».

– А где Мэри? – спросила Марджи.

– Ты разве не знаешь? – хором сказали все.

– Она вышла замуж за копа-новобранца, – объяснила одна.

– И он с ней плохо обращается, – добавила другая.

– Но ей это нравится, – уточнила третья, на что первая сказала:

– Тогда она ненормальная.

– Бывают такие смешные женщины, у которых слабость к этим вещам.

– А у меня слабость к картофельному салату.

– Эх ты!

– Пусть только попробует какой-нибудь мужчина меня ударить! Так пну, что зубы наружу вылетят.

– Скорее они влетят к нему внутрь. Чтобы они вылетели наружу, ты должна сначала засунуть ногу ему в рот.

– У меня седьмой размер обуви!

– Кто-нибудь когда-нибудь засовывал ногу мужчине в рот?

Девушки, взвизгивая, засмеялись.

Он ждал ее у двери своего кабинета, перебросив через руку аккуратно сложенное пальто, хотя был теплый июньский день. Когда они вошли в переполненный лифт, девушки сразу перестали щебетать. Одни притворно закашлялись, другие принялись стирать платками якобы размазавшуюся помаду, третьи трогали нос, прикрывая рот ладонью – Марджи знала, что все это делается для того, чтобы замаскировать улыбки. После обеда девушки будут говорить: «Наш босс водил Марджи обедать!»

Она подстроилась под его шаг. Заметив, как она подпрыгивает, стараясь не сбиться с ритма, он сдержал улыбку. Когда они переходили улицу, он поддержал ее за локоть, и снова по ней пробежал ток, как будто она дотронулась до неисправного электрического тостера. Ей стало жаль, что это был первый и последний перекресток на их пути.

Изучая меню, написанное фиолетовыми чернилами, Марджи испытывала смешанные чувства. Она еще никогда не ела в ресторане ни с кем, кроме Фрэнки, и боялась сделать что-нибудь неправильно. Обед по «предложению дня» стоил пятьдесят центов: ей это показалось дорого. Она подумала, что, может быть, неудобно позволять ему столько за нее платить.

Официантка без предисловий спросила у Марджи, чего она хочет. В какой-то книжке было написано, что, когда обедаешь с джентльменом, нужно сначала назвать выбранные блюда ему, а уж он сделает заказ. Устремив застывший взгляд на мистера Прентисса, Марджи сказала:

– Я буду только кофе.

Прежде чем он успел ответить, официантка произнесла:

– Один кофе. С молоком или без?

– С молоком, мистер Прентисс, – сказала Марджи, желая показать, что знакома с этикетом.

– Ох нет, – запротестовал он. – Тогда мне тоже придется ограничиться кофе, а я голоден. Поешьте чего-нибудь, пожалуйста, Марджи.