Завтра будет лучше Смит Бетти

Глава 26

Было субботнее утро. Фрэнки, как обычно, нервничал, боясь опоздать на работу. Марджи наряжалась для поездки в Нью-Йорк: к одиннадцати часам она обещала явиться в мэрию, чтобы присутствовать в качестве свидетельницы на бракосочетании Рини и Сэла. Как об особом одолжении она просила Фрэнки уйти из конторы на час пораньше (в субботу и так полагалось работать только полдня) и выступить свидетелем, но он наотрез отказался. Дело было не только в том, объяснил он Марджи, что ему не хотелось отпрашиваться у начальства, но и в том, что он не одобрял союз «макаронника» с «такой девушкой». Говоря «такая девушка», он намекал на беременность Рини.

– Конечно, это ужасно, – согласилась Марджи, – ведь она уже на седьмом месяце. И все-таки было бы еще ужаснее, если бы он так и не женился на ней. Поэтому, я думаю, мы должны ее поддержать: постараться сделать так, чтобы все выглядело нормально. Пусть ему не кажется, будто он делает ей одолжение.

– Он действительно делает ей одолжение, – заявил Фрэнки. – Ей повезло. Иначе не скажешь.

– Ему тоже.

– Он тюфяк.

– Мужчина как будто бы никогда ни в чем не виноват. Все бесчестие достается женщине.

– Некоторые женщины слишком распущенны, чтобы чувствовать себя обесчещенными.

– И все-таки Рини – хорошая девушка, – сказала Марджи.

– Ха!

– Разве она виновата, что так сильно его полюбила, а их родители были против того, чтобы они поженились?

– Они запросто могли пожениться, никого не спрашивая.

– У них не хватило духу.

– Зато для кое-чего другого хватило.

– Ну и что? Да, такое бывает. Когда люди сходятся друг с другом, неудивительно…

– Ребенок родится через три месяца после свадьбы! Потом бедняге всю жизнь с этим жить!

– Если все вокруг станут рассуждать, как ты, тогда, конечно, первое время будет тяжело. Пойдут разговоры. Да и то сам малыш ничего не поймет. А через годик Рини и Сэл переедут с ним в Джерси или еще куда-нибудь. Когда ребенку исполнится лет пять, кто вспомнит, через сколько месяцев после свадьбы он родился? Кому будет до этого дело? Об этом будут знать только те люди, которым полагается его любить и оберегать. Только родственники с обеих сторон будут вспоминать эту историю во время ссор.

– А ты, как я погляжу, хорошо изучила этот вопрос. Удивительно, что сама не устроила свою семейную жизнь таким образом.

– Не было возможности.

– Возможности? – взвизгнул Фрэнки.

– Мне никогда не приходилось бороться с искушением, – сказала Марджи, понимая, что играет с огнем, – ведь я никогда не была такой симпатичной и такой живой, как Рини.

– Хорошо, что тебе подвернулся именно я, – сказал Фрэнки почти саркастически.

– Каждый день благодарю за это мою счастливую звезду, – сказала Марджи почти горько.

– Если бы я не знал… что я у тебя первый, я мог бы подумать, что ты такая же, как твоя подружка.

Марджи захотелось сказать: «Не беспокойся, не было рядом со мной ни одного мужчины, из-за которого я могла бы потерять голову», но вместо этого ответила:

– Полагаю, это комплимент?

– Ах, Марджи, перестань, ладно? А то я точно опоздаю на работу.

– Деньги есть?

Вместо ответа позвенев монетками в кармане, Фрэнки направился к двери.

– Ты кое-что забыл.

– Что? – Он оглядел комнату.

– Поцеловать меня.

– Ох, Марджи! – простонал Фрэнки нервозно и чмокнул жену в щеку.

Она задержала его:

– Нам с тобой так повезло, Фрэнки! Мы одной веры, мы молоды, у тебя есть работа, у нас прекрасный дом и столько всего впереди… и… Ну теперь иди, а то и правда опоздаешь, – с этими словами Марджи вытолкала его за дверь.

Фрэнки испытал облегчение оттого, что ему удалось относительно легко отказаться от присутствия на свадьбе и избежать ссоры, которая могла бы быть очень неприятной. Захотев вознаградить Марджи, он сказал:

– Подожди меня сегодня в Нью-Йорке возле мэрии. После работы я подъеду, и мы пообедаем в «Чайлдсе». Идет?

– Идет. Ох, Фрэнки, я так хочу тебя любить!

Накануне Марджи сказала: «Я так люблю тебя!» – но Фрэнки не заметил перемены.

Сальваторе снял шляпу с колодки, заглянул внутрь, снова перевернул и, одобрительно кивнув, сделал вмятинку посередине.

– Нормально, босс? – спросил чистильщик.

Сэл колечком соединил большой и средний пальцы, смуглый парень широко улыбнулся.

– Я старался! По случаю вашей свадьбы!

Сэл уселся в кресло. Старший чистильщик обуви поблагодарил клиента за чаевые и подошел к своему начальнику, чтобы заняться его туфлями. В этот момент с улицы прибежал третий парнишка, держа в вытянутой руке свежевыглаженный костюм на проволочной вешалке.

– Готово, босс, – сказал мальчик, тяжело дыша.

Сэл кивком поблагодарил его, и он повесил костюм за шторку в глубине лавки. Скучающим, но зорким глазом профессионала Сэл проследил за тем, как чистильщик плюхнул порцию едко пахнущего крема на остроносые светло-коричневые броги. Потом поднял глаза и задом наперед прочитал надпись на витрине своей конурки: «Салон первоклассной чистки обуви и шляп». Ниже маленькими буквами было написано: «С. Де Муччьо, собств.»

Это «собств.» означало, что Сэл является владельцем бизнеса. Правда, за вычетом жалованья трем мальчишкам, стоимости материалов и арендной платы его доходы не превышали того, что получает клерк или фабричный рабочий. Преимущество было в том, что он никому не подчинялся, был сам себе хозяином, а это дорогого стоило.

Через туфли ноги ощущали тепло от трения. Сэл посмотрел на склоненную голову мальчика и удовлетворенно отметил про себя, что тот трудится на славу: задники полирует так же тщательно, как носки.

Раньше Сэл сам чистил обувь в парикмахерской при отеле, а еще раньше постигал это ремесло на бруклинских улицах. Он сумел открыть свое дело, потому что был честолюбив и старался полировать ботинки лучше, чем другие мальчишки. Теперь у него появились собственные подмастерья, и он научил их при помощи нескольких приемчиков добиваться того особенного блеска, который ценили его клиенты.

«Американский путь! – думал Сальваторе, рожденный в Америке иммигрантами из Италии. – Делай свое дело чуть лучше других, и добьешься успеха».

– Ну все, босс, – сказал мальчик, расправляя подвернутые брюки хозяина.

Сэл встал и ободряюще улыбнулся встревоженному парнишке. Тому было всего семнадцать, он тоже вырос в иммигрантской семье и тоже мечтал стать успешным американцем, считая, что для этого нужно во всем копировать начальника. Но Сальваторе знал: подражания недостаточно, – и часто говорил ребятам: «Не пытайтесь быть как я. Пытайтесь быть лучше. Тогда выбьетесь в люди».

Сэлу захотелось ласково потрепать мальчика по голове, но он подавил в себе этот импульс, подумав: «Еще решит, что я чертова фея». Вместо этого он в шутку махнул кулаком, как будто ему вздумалось ударить парнишку в челюсть. Тот с улыбкой увернулся, поняв этот жест правильно.

Надевая за шторкой свежевыглаженный костюм, Сэл отметил про себя: «Забавно, как люди разных национальностей тяготеют к разным ремеслам, и до чего по-разному они начинают карьеру. Например, еврейский мальчишка купит что-нибудь по дешевке и выгодно перепродаст: возьмет в пекарне крендельки по центу и сбудет в парке по два. Немчик станет продавать то, что смастерил сам: приготовит лимонад и принесет его на стадион или наделает вертушек из обоев. Греки сначала крутятся на задворках ресторанов, чтобы при случае доставить кофе в какую-нибудь контору. Потом их допускают до мытья посуды, ну а потом и до стряпни. Американские мальчишки продают газеты. Им нравится чувствовать себя в гуще событий, выкрикивать заголовки и ловко протягивать сложенные номера, одновременно беря деньги. Ну а ирландцы?»

Ирландцы ставили Сэла в тупик. Казалось, они никогда не работали. Только вечно ругались друг с другом и с другими мальчишками. Доказывали, что то-то и то-то правда или, наоборот, вранье. «Поэтому из них получаются хорошие политики», – решил Сэл.

Размышления об ирландцах напомнили ему о Рини – ирландке наполовину. Отец ее был сыном иммигрантов из Ирландии, а мать – американской немкой во втором поколении. В характере Рини – беспечном, безрассудном, рисковом – ощущалось больше ирландского, чем немецкого.

До нее Сэл встречался с другими девушками, которые, как и он сам, происходили из итальянских семей. Но влюбился он в Рини – сплошь американку, модную, эффектную. Только вот жениться на ней ему не очень-то хотелось. Она превосходно годилась для танцев и для «обжималок», но для роли жены…

В мечтах подруга жизни представлялась Сэлу красавицей, которая была бы страстной только с ним, а вообще являла бы собой образец чистоты сердца, ума и души. Однако он отдавал себе отчет в том, что это лишь туманный идеал: в действительности таких девушек не бывает. А Рини всем хороша. Кстати, она, может быть, тоже когда-то мечтала об идеальном муже – не о макароннике, который зарабатывает чисткой чужих ботинок.

Сам не зная почему, Сэл тянул с женитьбой. Вероятно, боялся, что этот шаг положит конец его молодости, что начнутся разочаровывающие серые будни. Он бы предпочел, чтобы все оставалось как раньше: влюбленность, свидания, украдкой выкроенные часы страсти, а в остальное время – полная свобода. Откладывая свадьбу, Сэл прикрывался родителями. Конечно, они воспитали его католиком и хотели, чтобы он женился на католичке. И грош цена была бы их религиозности, если бы они смогли через это легко переступить. Но как люди скромные, мать и отец позволили бы уговорить себя. Сэла они уважали и даже побаивались. Он был американец, совершеннолетний, независимый. Он мог жениться на ком пожелает и когда пожелает. Родители бы не стали препятствовать. Как он прекрасно знал, они были до смерти благодарны ему за то, что он от них не съезжает.

Четыре сестры Сальваторе родились еще в Италии. Три жили там до сих пор: они успели выйти замуж и нарожать детей до того, как родители уплыли в Америку (мать тогда была беременна Сэлом). Четвертая сестра вышла за американца итальянского происхождения и уехала с ним в Калифорнию. Сэл остался у стариков один. Как бы он ни поступил, они бы со всем согласились.

Ему нравилось, что родители смотрят на него, американца и бизнесмена, снизу вверх. «Вообще-то, – думал он, – они ни на кого так смотреть не должны. Ведь у них у самих есть какое-никакое собственное дело».

Родители Сэла поставляли владельцам новых домов готовые газоны. За несколько долларов в год Паскуале, отец, «арендовал» траву на пустующих участках Озон-парка. Они с женой выдергивали сорняки, подсеивали новые семена, стригли газон – в общем, ухаживали за ним, чтобы он стал ровным, густым и зеленым. Потом его резали на квадратики два на два фута, два дюйма глубиной. Паскуале выкладывал их встык, как ковер, на голой земле покупателя, поливал, выравнивал, и оп-ля! Получался новый газон – всего по двадцать центов за квадратный фут. В родительском окне тоже была табличка: «Де Муччьо, газоны на заказ».

Сэл предстал перед своими тремя мальчишками в свежевычищенной шляпе, свежевыглаженном костюме с белой гвоздикой в петлице, в сияющих туфлях. Ребята, выстроившись в ряд, воззрились на него с благоговением.

– Ну как я? Гожусь?

– Вы прямо как Валентино, – сказал чистильщик шляп. – Только у того рожа постная, а у вас нет.

Кто-то шумно подергал снаружи дверную ручку. Разгневанный клиент заглянул в лавку через оконце в двери.

– Это еще что за новости? – спросил Сэл. – Запираться среди бела дня? Вы что – объявили забастовку?

– Да, на пять минут, – ответил старший чистильщик обуви. – Чтобы пожелать вам счастливой женитьбы.

Они с чистильщиком шляп с двух сторон подтолкнули младшего мальчика, стоявшего в середине. Тот достал некий предмет, который прятал за спиной, и протянул его Сэлу.

– Вам и вашей невесте. От нас.

Сэл взял подарок – печатное изображение Везувия в рамке. Картинка стоила, наверное, не больше четверти доллара, но за вычурную рамку, крашенную под золото, мальчики отдали, наверное, доллара три. Сэлу пришлось пару раз кашлянуть, прежде чем он смог произнести:

– Ах вы дурачье! Вот, значит, как вы сорите деньгами, которые я вам плачу! На досуге подумаю, не урезать ли вам всем жалованье на двадцать процентов.

Мальчишки с улыбкой переглянулись: они поняли, что босс ужасно растроган их подарком. Сэл открыл дверь, впуская нетерпеливого клиента, а своим работникам сказал на прощанье:

– Ну, как говорят ирландцы, возлюби вас Бог!

Направляясь к зданию мэрии, он подумал: «Мне повезло. Она меня любит. Американская девушка любит меня, простого макаронника. Как она, наверное, испугалась, кода поняла, что у нее будет ребенок! Конечно же, он мой. Ведь я был у нее первый. Но даже если она и напугалась, то мне виду не показала. Она доверяет мне. Она знала, что я поступлю правильно. И я постараюсь все для нее делать так хорошо, как только сумею, чтобы она никогда не пожалела».

Сэл, Рини и Марджи шли по одному из коридоров мэрии. Был день получки, до конца работы оставалось уже недолго. Клерки расхаживали по зданию со своими конвертами, раздавая сослуживцам взятые в долг четвертушки и десятицентовики. Какая-то девушка стояла у конторки нотариуса: заверяла бумагу. Сама она в мэрии не работала, а только пришла подавать заявление о приеме на гражданскую службу. Человек за стойкой, держа наготове штемпель, изучал документ. Его рука как будто бы случайно легла на девушкину руку, вцепившуюся в край конторки. Прикосновение было ему приятно, и поэтому он нарочно читал очень медленно, время от времени отрываясь, чтобы, глядя девушке прямо в лицо, задать какой-нибудь вопрос. Она отвечала робко, опустив глаза. Ей не нравилось, что чужая рука касается ее руки, но она не высвобождалась. Боясь, как бы чиновник к чему-нибудь не придрался.

По коридору торопливо прошагал другой служащий.

– Эй! – окликнул его Сэл. – Пять минут найдется?

– Смотря для чего, – ответил клерк уклончиво.

– Будешь моим свидетелем на росписи?

– Ну…

– Плачу доллар, – сказал Сэл.

– Рад помочь, – согласился клерк.

– По рукам!

– И спасибо вам, – прибавила Рини.

Они пошли по коридору маленькой процессией: впереди жених и невеста, рука об руку, сзади, тоже рука об руку, Марджи и клерк. Трое мужчин, шедших навстречу, заметили живот Рини. Пройдя мимо, они остановились, один что-то прошептал двум другим, те заулыбались. Рини, уязвленная и рассерженная, бросила им через плечо:

– В чем дело? Никогда раньше куклу не видели?

– Перестань, Джек, – сказал свидетель остряку.

Он и двое его товарищей смутились, опустили глаза и зашагали прочь, спрятав руки в карманы.

Гражданская церемония прошла быстро и буднично. После того как все обменялись рукопожатиями, Сэл протянул свидетелю обещанный доллар, но тот сунул ему банкноту обратно:

– Забудь. Все, что мне нужно, – поцелуй невесты.

Рини покорно подставила щеку, клерк слегка дотронулся до нее губами, а потом привлек обоих молодоженов к себе и обнял.

– Послушайте, – сказал он. – Вы всего этого всерьез не воспринимайте. Я сам человек семейный, мы с женой тоже в последний момент расписались. Вы, главное, запомните: это никого не касается. Не берите в голову! Счастливо! – И он ушел.

– Какой милый человек! – сказала Марджи.

– Дать бы ему в рожу! Никто не просил его совать нос в наше дело, – буркнул Сэл, глубоко тронутый сочувствием и пониманием, которое проявил по отношению к ним с Рини их свидетель.

Девушка у стойки наконец-то получила свою печать и теперь вносила плату – двадцать пять центов. «Хорошо бы, чтобы она устроилась, куда хочет», – подумала Марджи, хотя это было не ее дело.

Выйдя из здания, Рини принялась оглядываться.

– Мама не пришла, – прошептала она подруге. – Жаль. Для меня это было бы важно.

– Она скоро смягчится, – тихонько ответила Марджи. – К тому же родителей Сэла тоже нету.

– Они не знают, а моя знает. Встреча с ними мне еще предстоит, – сказала Рини и содрогнулась.

Молодожены попрощались с Марджи на крыльце. Фрэнки уже ждал ее. Он быстро спрятался за колонну, чтобы Сэл и Рини его не увидели.

– Я желаю тебе всего самого доброго, и ты это знаешь, – сказала Марджи, обнимая и целуя Рини.

Та прижалась к ней, прошептав:

– Спасибо, что была такой хорошей подругой.

– Ну хватит уже! – вмешался Сэл. – Не на похоронах.

– Тебе тоже удачи, Сэл. – Марджи протянула ему руку.

– Вообще-то жениху полагается поцелуй от подружки невесты, – возразил он.

Она по-светски чмокнула его в щеку, но его это не удовлетворило.

– Нет, так не годится. Давай как полагается, – сказал он и, схватив ее за обе руки, медленно и с силой поцеловал в губы.

«Ничего себе! – подумала Марджи. – Наверное, это чудесно, когда между мужчиной и женщиной страсть».

Сэл привез невесту в свой дом в Озон-парке. Они вошли в кухню, и он быстро объявил родителям по-итальянски, что женился. Отец и мать молча переглянулись. Американские привычки красавца сына до сих пор ставили их в тупик, но возразить они не решились, хотя предпочли бы получить в качестве невестки темноглазую итальянку, которая знала бы их обычаи.

Мать, сухощавая, горестного вида женщина, кивнув, сказала Сэлу на итальянском, что обед готов, и достала из духовки большой помидорный пирог, на поверхности которого пузырилось горячее оливковое масло. По кухне распространился чудесный запах расплавленного сыра, острого перца, томатов, специй и свежевыпеченного хлеба. Мать переложила пирог на деревянную доску и поставила на стол, тоже деревянный, без скатерти. Старик откупорил бутылку молодого домашнего вина и наполнил четыре бокала.

– Salute![40] – сказал он.

Выпив, мать пригласила всех сесть, а сама не села: нужно было сначала разрезать пирог. Прежде чем опуститься на стул, который Сэл выдвинул для нее, как в ресторане, Рини посмотрела на свекровь и произнесла:

– Я хочу сказать, что постараюсь не доставить вам проблем. – Она подождала. Все молчали. Тогда она спросила Сэла: – Они меня поняли?

– Да. Они понимают по-английски, только не говорят.

Наконец мать, глядя на сына, выдала шумную итальянскую тираду, а по окончании этой маленькой страстной речи сложила руки и уставилась на Рини.

– О'кей, mamma mia, – ответил Сэл с неожиданной нежностью.

– Что она сказала? – спросила Рини. – Чтобы твоя невеста убиралась к черту?

– Мама говорит, чтобы я тебя разул, потому что твои лодыжки отекают.

Он опустился на колени и стащил с нее лодочки.

Глава 27

Из открытки, сообщающей о рождении малыша, Марджи с радостью узнала, что у Рини мальчик. Слова Фрэнки о позоре, который якобы будет всю жизнь сопровождать ребенка, зачатого вне брака, запали Марджи в душу глубже, чем казалось. «Девочке, – рассуждала она, – кто-нибудь мог бы сказать: „Смотри не вырасти как мамаша“. Мальчику никто такого не скажет, а если и скажет, его это так не заденет, как задело бы девочку».

На оборотной стороне открытки было написано, что новорожденный похож на Сэла, и его тоже окрестят Сальваторе, но звать будут Торри, чтобы не путать с отцом. В постскриптуме Рини приписала: «Родители Сэла без ума от малыша».

Марджи сразу же отправилась покупать шерсть, чтобы связать крючком пинеточки для младенца. Витрина магазина пестрела покрывалами, детскими платьицами, чехлами для кресел и другими образцами вышивального и вязального искусства. При покупке материалов инструкции по рукоделию давались бесплатно. Марджи села на высокий стул, и хозяйка показала ей новый способ вязания крючком.

Магазин представлял собой настоящий женский рай: здесь было все, что только может понадобиться для единственной доступной большинству женщин формы творчества. Общительная хозяйка рассказала Марджи о том, как занялась этим бизнесом.

У нее всегда был талант к рукоделию. Однажды, десять лет назад, она сама придумала четыре новых вязальных стежка и выиграла приз – сто долларов (в качестве доказательства Марджи была предъявлена пожелтевшая фотография, вырезанная из дамского журнала). Арендовав на эти деньги лавочку, женщина накупила товара в кредит и не успела оглянуться, как стала хозяйкой собственного дела.

Эта история показалась Марджи чудесной. От отца она унаследовала веру в Американскую Мечту, правда, в меньшем масштабе: что каждый мальчишка из бедной семьи имеет шанс стать президентом, она не думала, зато надеялась, что любой человек может быть хозяином в своем доме и работать сам на себя. Склонившись над вязанием, она замечталась о собственном магазине – не товаров для рукоделия (этого ей было не потянуть), а чего-нибудь попроще, например конфет. Арендовав лавочку поближе к школе, она продавала бы детям только добротные сладости за один пенни и прочные недорогие игрушки.

Чтобы преподнести новорожденному пинетки, Марджи лично явилась в Озон-парк, за два дня сообщив о своем визите однопенсовой открыткой. Рини провела подругу в комнату, где они жили втроем: она, Сэл и малыш. Вся меблировка спальни состояла из железной кровати с тонким матрасом, стула и комода. Кровать, изначально белая, была перекрашена в ярко-розовый. Рини дополнила обстановку своим небогатым имуществом: на постели лежало сатиновое покрывало лавандового цвета с золотистым кантом, а на комоде стоял пупс в юбочке из перьев – год назад Сэл выиграл эту куклу для Рини на пляже Рокэуэй. На гвоздике висел другой его трофей – инкрустированная слюдой белая трость с пухлой кисточкой, полученная в награду за мастерское сбивание молочных бутылок в парке «Пэлисейдс». За раму позеленевшего зеркала над комодом были заткнуты моментальные снимки Рини и Сэла в отчаянно неформальных позах: криво поставленные ноги, натянутые улыбки. На стене Марджи заметила изображение Везувия, а еще, прямо над кроватью, большую литографию Святейшего Сердца в вычурной золотой рамке. Сердце, очень красное, было перехвачено терновым венцом и пронзено кинжалом, с которого стекали три большие капли крови. Марджи эта картинка не пугала: в детстве она носила такую же, только маленькую, на цепочке во фланелевом чехольчике. А Рини до сих пор было непривычно.

– Когда Сэл в первый раз привел меня сюда, – сказала она гостье, – я хотела, чтобы он перенес меня через порог. Ну, знаешь, как в кино. А он сказал, что я слишком тяжелая… Ну вот вхожу я, значит, и мне сразу бросается в глаза эта картина. Я испугалась крови, и Торри толкнулся внутри меня. Правда, тогда я еще не знала, что там Торри… В общем, я не суеверная и обычно не слушаю всяких глупостей про детей, отмеченных до рождения, и все-таки я решила, что осторожность не повредит. Последние месяцы, пока я его носила, я старалась не глядеть на эту картину, а потом, когда он родился и мне дали его в руки, – ты сейчас упадешь! – не знаю, что на меня нашло, но я заглянула ему под рубашонку, чтобы проверить, нет ли на груди трех красных пятнышек. Это было для меня как подарок, что малыш целенький и здоровенький: ни заячьей губы, ни шестого пальца на ногах – ничего такого.

– Бог с тобой! – сказала Марджи. – Почему бы ему не быть здоровеньким?

– Не знаю, – ответила Рини. – Только я написала матери, чтобы она выслала мне на этот адрес мои вещи, и она выслала. А за неделю до рождения Торри я получила от нее письмо. Она писала, что я буду наказана за то, что, видишь ли, не была хорошей девушкой: не отдавала ей всю получку, гуляла допоздна, заставляла ее беспокоиться, забеременела до свадьбы… И я действительно боялась, как бы из-за всего этого с малышом чего-нибудь не случилось.

– Твоя мама меня удивляет, – сказала Марджи. – Она же вроде была такая понимающая…

– Ну а я не удивляюсь. Если бы у меня самой родилась девочка, а потом она бы выросла и стала так себя вести, как я, это бы, наверное, меня убило. С другой стороны, если бы я знала, что она по кому-то с ума сходит, я бы постаралась посмотреть на все ее глазами и не стала бы запрещать ей выйти замуж, какой бы веры и национальности парень ни был.

– А ребенка твоя мама уже видела?

– Нет, она меня не навещает. Даже в больницу не пришла. О себе, правда, иногда дает знать. Работает по-прежнему в закусочной на колесах, а с квартиры съехала. Живет в комнатушке возле работы.

– Знаешь, что бы я сделала на твоем месте? – сказала Марджи.

– Что?

– В один прекрасный день, когда у нее будет выходной, пришла бы к ней с малышом и сказала бы: «На вот, мама, возьми своего первого внука».

– Она схватит меня за ухо и вышвырнет!

– Не вышвырнет! Она тебе обрадуется! Должна обрадоваться, ведь она стареет, – констатировала Марджи с неосознанной жестокостью, – а кроме тебя у нее никого нет.

– Ты права, – согласилась Рини. – Как-нибудь я принесу ей малыша.

Когда Марджи собралась уходить, подруга попросила ее задержаться еще ненадолго, чтобы познакомиться с отцом Беллини. Рини готовилась принять католицизм и очень хвалила этого патера:

– Он совсем не такой, каким представляешь себе священника. Ведет себя как обычный человек и современно обо всем рассуждает. Он вырос в этом квартале, все здесь его любят. Говорят, он когда-то сох по одной девушке, а она вышла замуж за другого, и тогда он решил стать священником.

Марджи улыбнулась.

– Что тут смешного? – последовал требовательный вопрос.

– Ох, Рини, про всех священников, которые нравятся людям, рассказывают такие истории.

– Про него точно не врут. Сэл знал ту девушку: в детстве он был у нее на побегушках.

– Даже если это правда, что с того?

– Удивительно, что человек, который принял сан, когда-то кого-то любил.

– Ничего удивительного. В священники берут только нормальных людей. Всю любовь, которую они могли бы испытывать к жене и детям, они отдают Церкви и прихожанам.

Когда отец Беллини пришел и его представили Марджи, она невольно отметила про себя, что он действительно особенный. Во-первых, он был лысый, а все священники, которых она знала, лысыми не были. Во-вторых, он был итальянец, а Марджи считала, что все священники ирландцы, на том простом основании, что все священники, которых она знала, были ирландцами.

Отец Беллини принес для своей будущей прихожанки литературу: книжку о жизни Цветочка[41] и номер популярного журнала. Называя Рини Айрини, он призвал ее беречь себя и не приниматься слишком рьяно за домашние дела, прежде чем она успеет восстановить силы после родов. Сказав, что ребенок очень смышленый для своих трех недель, отец Беллини приколол к распашонке малыша блестящую медальку с голубым бантиком.

Выйдя из квартиры и спустившись по лестнице, Марджи с улицы услышала, как священник спрашивает Рини по катехизису. Голос у него был очень приятный.

– Кто создал мир? – спросил он.

– Мир создал Бог.

– Кто есть Бог?

Возвращаясь домой лонг-айлендским поездом, Марджи была спокойна. Она знала, что у подруги все будет хорошо.

Глава 28

Увидев два стеклянных подсвечника из магазина «Все по десять центов» и две зажженные красные свечки, Фрэнки испытал вспышку раздражения. Разве сегодня чей-то день рождения? Или годовщина какого-то знаменательного события? Или Марджи телепатически узнала о том, что ему улыбнулась удача? Повесив шляпу и пальто на вешалку, он буркнул, кивнув на свечи:

– Это еще в честь чего?

– Ну не ругайся, пожалуйста! – сказала она умоляюще.

Как с ним довольно часто случалось, Фрэнки был тронут тем, что понял, но постеснялся признать. Он пожалел о своей неприветливости и, внутренне вздохнув, отметил про себя: у них с женой потихоньку вырабатывалась привычка рявкать друг на друга. Решив загладить свою резкость, он взял один из подсвечников, прикурил от него и сказал:

– Впрочем, иногда эти штуковины бывают чертовски полезны, правда?

Увидев, как лицо Марджи просияло от удовольствия, он подумал: «Так нечестно». Конечно, он знал, сколько эти свечки для нее значат: с их помощью она пытается придать жизни шарм. Еще он знал, что она не ждет от него понимания, а только просит не смеяться над ней. Он и не хотел – видит бог. Он ведь помнил, каково ему самому было, когда над ним потешалась мисс Грейс. И все-таки иногда Фрэнки не мог не язвить. Марджи вечно суетилась из-за вещей, которые никому другому не казались ни важными, ни интересными.

«Смешные они – женщины, – подумал Фрэнки. – Цепляются за мелочи, за бусинки, которые не разглядишь без увеличительного стекла, и сплетают из них мудреные ожерелья. Причем они не допустят, чтобы мужчина полюбовался всем ожерельем сразу. Нет! Он должен восхищаться каждой чертовой бисеринкой отдельно!»

Через некоторое время, уже доедая десерт, Фрэнки как будто невзначай сказал:

– Кстати, сегодня мне повысили жалованье на два доллара.

– Фрэнки! – радостно вскричала Марджи. – Почему же ты сразу не сказал?

– Что? А, из головы вылетело, – соврал он: на самом деле он молчал, потому что боялся, как бы она не пришла в слишком сильный восторг.

Марджи вскочила, обежала вокруг стола и села к Фрэнки на колени.

– А теперь терпи, – сказала она, упреждая обычные в таких случаях возражения, и принялась покрывать его лицо быстрыми поцелуями.

Он стоически выносил эти проявления любви, в глубине души гордясь тем, что может так осчастливить жену, всего лишь получив двухдолларовую прибавку. В ответ на ее болтовню о покупке дома он сказал:

– Притормози, на два доллара дом не купишь.

– Купишь! – возразила Марджи. – Я все рассчитала. Секрет в том, чтобы покупать продукты помногу, платить за все наличными и сразу, а не в рассрочку. Тогда мы будем экономить на процентах, и я сошью желтые шторки для кухни!

– Кофе еще есть?

– Эх ты! – легонько толкнув Фрэнки, Марджи встала с его колен.

Она рассмеялась, он улыбнулся. Все вроде бы было в порядке.

Ночью Марджи лежала рядом с Фрэнки на раскладной кровати, слишком воодушевленная, чтобы уснуть. Она мысленно перебирала события детства, юности и замужней жизни, вспоминая только хорошее. Вдруг у нее возникло такое чувство, будто она вот-вот поймет все на свете. Такое часто бывает с пьяными, а Марджи опьянела от двухдолларовой прибавки. Затаив дыхание, она стала ждать прозрения, но оно, разумеется, так и не наступило. Зато она ощутила, что по-настоящему любит Фрэнки, и теперь сама не понимала, как у нее могли возникнуть хотя бы малейшие сомнения в этом. Ей захотелось объяснить ему свои чувства: это казалось важным.

– Мне нужно выспаться, – пробормотал он, застыв всем телом, когда по нему скользнула ее рука.

– Я знаю, – ответила Марджи, но не отпустила его, попытавшись убедить себя, что ему приятно, просто он почему-то стесняется.

Она испытывала острую нежность к Фрэнки и хотела сделать его счастливым, однако была вынуждена признать: чтобы сделать его счастливым, нужно от него отстраниться. Хорошо, она уберет руку и оставит его в покое, но, прежде чем доставить ему эту радость облегчения, ей нужно кое-что сказать.

– Я горжусь тобой, Фрэнки, – произнесла она. – Наверное, твои боссы ужасно довольны тобой, раз дали тебе такую прибавку. Я рада, что вышла за тебя замуж. – Он еще сильнее напрягся под ее рукой. – Я хочу, чтобы ты был счастлив, – прошептала Марджи. – И если оттого, что я перестану тебя обнимать, ты станешь счастливее, то я уберу руку.

Но она ее не убирала, надеясь, как на чудо, что он скажет: «Нет, не надо, мне хорошо». Он ничего не сказал, только нетерпеливо заерзал.

– Ладно, – пробормотала Марджи. – Пожалуйста.

Она убрала руку. Он расслабился, вознаградив ее вздохом облегчения. Повернувшись к нему спиной, она прошептала в подушку:

– Такого никогда не было и не будет, чтобы я хоть одному живому существу нарочно причинила боль. Почему же ты вечно боишься, что я сделаю больно тебе, Фрэнки?

Он не ответил бы, даже если бы слышал ее.

Фрэнки пригласил домой двух друзей из конторы, чтобы отпраздновать прибавку. Марджи увлеченно занялась приготовлением закусок. Ей хотелось, чтобы все было безупречно. Она из кожи вон лезла, стараясь произвести на друзей мужа приятное впечатление.

Женщина, секретарша одного из боссов, пришла в строгом твидовом костюме и брогах на низком каблуке. Прямые волосы были коротко острижены. Она представилась как Кассандра Уайл, но Фрэнки и его коллега называли ее просто Сэнди. Коллегу звали Джин. «Симпатичный, – подумала Марджи. – Ну, или был бы симпатичным, если бы покороче подстриг эти свои волнистые светлые волосы». И гость, и гостья вели себя интеллигентнее и были лучше одеты, чем остальные знакомые Фрэнки и Маржи. Но что ее поразило, так это то, как хорошо он с ними ладит, как раскованно держится в их присутствии.

Поздравляя Фрэнки с прибавкой, Сэнди непринужденно обхватила его за шею и слегка ущипнула за подбородок, сказав:

– Хорошо идешь, парень!

Марджи сжалась, ожидая, что муж скажет какую-нибудь грубость и высвободится. Но он выглядел довольным. Джин протянул ему левую руку: Марджи сочла этот жест более дружеским, чем обычное рукопожатие. Наверное, среди людей этого круга он был равнозначен поцелую в щеку среди подруг Марджи.

Вечер прошел приятно. Сэнди и Джин держались весело, приветливо и просто, Фрэнки словно бы подменили или расколдовали. Он болтал и смеялся – словом, выглядел совершенно счастливым. Ему было так хорошо с коллегами, что Марджи начала понимать, почему каждое утро он торопится на работу.

Когда гости стали прощаться, благодаря хозяев за чудесный вечер, Марджи скользнула ладонью под локоть Фрэнки. Джин, поправив шляпу, расслабленно уронил кисть поднятой руки и на несколько секунд застыл в такой позе.

– Какая трогательная семейная картинка! – сказал он.

– Не будь злюкой, дорогой, – одернула его Сэнди.

Фрэнки сердито отстранился от Марджи. Она посмотрела на него: он залился жгучей краской, как человек, пойманный за чем-то постыдным. Марджи ощутила растерянность, пронизанную ужасом. Она как будто бы интуитивно поняла то, чего не могла знать.

Ночью, в постели, Фрэнки обнял Марджи и привлек к себе. Ни с того ни с сего ей вспомнилось то, что она слышала в детстве – от женщины, жившей в соседней квартире. Лежа со своим мужем за тонкой стенкой, та однажды громко произнесла: «Пришел из варьете и теперь ко мне лезешь? Нет уж, отстань!» Сейчас у Марджи возникло престранное желание повторить эти слова Фрэнки.