Они хотят быть как мы Гудман Джессика

20

Невероятно, как много места освободилось в моем мозгу, когда я перестала тратить силы на то, чтобы превратить жизнь подштанников в ад. Когда перестала постоянно думать об Игроках, о следующей вечеринке или последних пикантных сплетнях. Или о том, кто, черт возьми, убил мою лучшую подругу. Оказывается, кучу драгоценного времени можно посвятить учебе! Позволить фактам и цифрам проникать в мое сознание, становиться частью меня. Я настолько сживаюсь с ними, что в утро экзамена на стипендию даже не нервничаю.

Я просыпаюсь в 5.30 утра без будильника. Для апреля уже довольно тепло, и небо – палитра розово-пурпурных красок. Наконец-то на душе спокойно. Я чувствую, что готова. Маленькие цифры и символы танцуют в гармоничном ритме в моей голове, и я знаю, просто знаю, что занималась так усердно, как только могла.

Я прихожу в кабинет физики в 6.45 утра, и преподаватель, доктор Джарвис, уже на месте, хотя выглядит так, будто только что проснулся.

– Ранняя пташка, Джилл. – Он встречает меня зубастой улыбкой. – Полагаю, хочешь поскорее покончить с этим, а?

– Думаю, да.

Он жестом приглашает меня войти, и я устраиваюсь за первой партой. Доктор Джарвис зачитывает вслух инструкции из пакета, хотя я – единственная ученица в классе. Он смотрит на меня, потом на секундомер, лежащий на его столе.

– Что ж… приступай.

Следующие полтора часа я работаю на автопилоте: решаю уравнения, провожу вычисления, записываю анализ и пытаюсь объяснить в своем эссе, почему заслуживаю этой стипендии больше, чем любой из тех, кто параллельно со мной сдает такой же экзамен. Я заполняю одну за другой голубые экзаменационные тетради, выплескивая на их страницы все, что накоплено у меня в мозгу. К тому времени как доктор Джарвис откашливается, напоминая, что пора закругляться, я уже выжата как лимон.

Доктор Джарвис собирает и быстро просматривает мои работы. Затем поднимает на меня взгляд. Глаза у него теплые, а пушистая борода делает его похожим на Санту.

– Что бы ни случилось, я хочу, чтобы ты знала одно, – говорит он. – Мне было очень приятно видеть тебя своей ученицей. Им повезет с такой студенткой.

Я сглатываю комок в горле.

Доктор Джарвис неловко и нежно похлопывает меня по плечу.

– Такие студенты, как ты, попадаются не так уж часто. Надеюсь, ты это знаешь.

Я киваю и чувствую, как тепло разливается в груди. Я сдавала экзамен самостоятельно. И заслужила это чувство.

– Спасибо. – У меня перехватывает дыхание.

Он кивает и открывает передо мной дверь.

– Ступай.

Остаток утра растворяется, как кусочек сахара. Я переплываю из класса в класс на волнах адреналина, пронесших меня и через весь экзамен. Но эйфория обрывается, когда заканчивается урок французского.

– О, Джилл. Un instant, s’il vous plat[67]. – Голову мадам Матиас подпирает высокий ворот водолазки, хотя на дворе весна, а у нее в классе и вовсе тропики. – Директор Вайнгартен хотел бы видеть тебя в своем кабинете. – Морщинки в уголках ее рта становятся глубже, когда она говорит. – Au revoi!r[68]

Это не сулит ничего хорошего. Мой рюкзак внезапно тяжелеет на тонну, а сердце уходит в пятки. Я тащусь к кабинету Вайнгартена, и перед глазами всплывают дверной проем из темного вишневого дерева и книжные стеллажи от пола до потолка. В приемной пахнет лаком и мятой, как будто здесь в конце каждого рабочего дня натирают полы. Я опускаюсь на массивный деревянный стул напротив секретаря, миссис Орман.

Она поднимает взгляд. Круглые серые глаза в сочетании с таким же круглым «бобом» придают ей сходство с бабулей. Ее губы дрожат, когда она узнает меня.

– Мисс Ньюман, конечно. Он ждет вас.

Я бывала в офисе директора Вайнгартена всего один раз, на следующий день после смерти Шайлы. Это был последний день учебного года, такой влажный и липкий, что юбка прилипала к бедрам даже при ходьбе. Я чувствовала себя как собака, потеющая на жаре. Директор вызвал меня, Никки и Марлу в свой кабинет и сел с нами в круг, выдвинув свой стул из-за стола.

– Девочки, – начал он. – Ваша жизнь в «Голд Кост» уже никогда не будет прежней. – Он был грубоват, но добр, что приятно. Все остальные относились к нам так, словно мы стеклянные вазы. Учителя отводили взгляды, лишь слегка пожимали плечами, понимающе кивали, потупляя грустные, сонные глаза. Бедные девочки.

Никки заплакала, вытирая сопли рукавом и оставляя неоново-зеленый след на запястье. Марла сцепила руки, ее плечи тяжело поднимались и опускались. Я на секунду задумалась, знает ли он, что случилось с нами, а не с Шайлой. И, если он заговорит об этом, как нам реагировать?

Но Вайнгартен увел разговор в другую сторону.

– У меня умер друг, когда я был примерно в вашем возрасте. Несчастный случай на лодке в Коннектикуте. Его звали Коннор Краусс.

Я вгляделась в кристально-голубую радужку его глаз. Они излучали тепло и великодушие.

– Это было самое значительное событие в моей юной жизни, – продолжил Вайнгартен. – Оно сформировало меня во всех отношениях. Его смерть заставила меня понять, что жизнь коротка и каждый миг особенный, поэтому им нужно дорожить. – Для пущей убедительности он поднял кулак. – Я научился любить неистово и разумно использовать свое время. Больше всего на свете мне хотелось, чтобы он остался жив, но без той потери я не стал бы тем, кем я стал. – Вайнгартен пристально посмотрел на всех нас, переключая внимание с Марлы на Никки и на меня. – Эта трагедия не пройдет бесследно и для вас. Отсутствие Шайлы изменит вас. Но оно не должно вас сломать. Не допустите этого.

Вся встреча заняла минут десять, как раз достаточно, чтобы показать, что он проявляет заботу, но недостаточно для того, чтобы задать слишком много вопросов или выявить реальные проблемы. Он не спросил, почему мы собрались все вместе в ту ночь и что предшествовало смерти Шайлы. Он просто не хотел этого знать.

После этого он отпустил нас в класс, где мы собрали вещи и покинули школу «Голд Кост» на три летних месяца.

Я совсем забыла о той встрече до сегодняшнего дня. Мы с Никки и Марлой никогда не вспоминали о ней. Даже не знаю, приглашал ли Вайнгартен на беседу Квентина, Генри и Роберта, и, если приглашал, почему решил разделить нас по гендерному признаку.

И теперь мне интересно, в каком образе предстанет Вайнгартен на этот раз. Будет он доверительным и близким, как тогда, или официальным, как на утренних школьных линейках по понедельникам. А может, совсем другим, суровым деспотом, о ком, я слышала, шептались в коридорах трудные дети. Те, кто хулиганил или плохо учился, рискуя не окончить школу вовремя. Те, кого отстраняли от занятий и чьи родители жертвовали сотни тысяч долларов только для того, чтобы их детишек держали здесь семестр за семестром. Грэма вызывали к директору после фиаско на Весеннем балу. Но он ни словом не обмолвился о том, что происходило в кабинете.

– Мисс Ньюман, пожалуйста, проходите. – Вайнгартен встает из-за стола и жестом приглашает меня занять стул напротив. – Закройте за собой дверь.

Я присаживаюсь на краешек сиденья и жду.

– Так-так-так. – Он улыбается, обнажая все зубы. – Должен признаться, я никогда не думал, что вызову вас сюда. Но, похоже, нам есть что обсудить, юная леди.

Ноги наливаются свинцом, и я изо всех сил стараюсь скрестить их в лодыжках, но они не слушаются. Я полностью парализована.

– Я должен спросить вас, мисс Ньюман. Вы копаетесь в прошлом. Зачем?

Вайнгартен откидывается на спинку стула, взметывая брови, как будто в ожидании чего-то удивительного.

Мое сердце останавливается.

– Что вы имеете в виду?

– В «Голд Кост» вы подавали большие надежды. Три года подряд средний балл почти 96. Гораздо выше требований вашей стипендии. Капитан команды Математической олимпиады. Чемпион Научного кубка. Досрочное зачисление в Браун. Программа «Женщины в науке и технике». О, прямо дух захватывает! – Он втягивает носом воздух и выпускает его со свистом. – Тогда почему, милая моя, вы стремитесь разрушить целостность этой школы?

– Что? Нет, я ничего… – лепечу я.

Вайнгартен шевелит поднятым вверх указательным пальцем.

– Ну конечно да. Дискредитируете мистера Бомонта. Выкапываете из могилы вашу дорогую подругу, мисс Арнольд. – Он подается вперед, и я чувствую его дыхание. Затхлое, как старое полотенце или подкладка ботинка. – Школа оказалась под ударом, когда убили мисс Арнольд. Вам это известно? Мы потеряли почти всех наших спонсоров, наши инвестиции. Это могло обернуться катастрофой. – Сердце обрывается. Откуда он знает, что я имею какое-то отношение к Бомонту?

– К счастью, все очень быстро уладили, спасибо Арнольдам, и мы были спасены, – продолжает он. – Но теперь вы, мисс Ньюман, угрожаете разрушить все, что мы построили.

Голова кружится, пока я пытаюсь распутать его слова и разгадать их истинный смысл.

– Я знаю, у вас возникли некоторые проблемы с вашими друзьями. Может быть, вы чувствуете себя потерянной и нежеланной здесь, в «Голд Кост». Возможно, убедили себя в том, что нечто темное и грязное скрывается под поверхностью того, что, как вам казалось, вы знали о мисс Арнольд. И бросили тень на вашего учителя. – Вайнгартен потирает виски указательным и большим пальцами. – Но позвольте мне выразиться предельно ясно, мисс Ньюман. Вы не посмеете испортить репутацию этой школы. После всего, что мы для вас сделали.

– Но… – бормочу я, пытаясь вставить хоть слово в свое оправдание.

– Подожди. – Он грубо останавливает меня жестом. – Я пригласил тебя сюда, чтобы мы могли побеседовать о твоих последних неделях в школе «Голд Кост». О твоем будущем. – Вайнгартен берет в руки увесистую папку, набитую голубыми тетрадями, которые я заполняла всего несколько часов назад. – Твоя экзаменационная работа. – Он с глухим стуком бросает ее обратно на стол.

Я с трудом удерживаюсь от желания вскочить и выхватить папку из его морщинистых рук.

– Вы уже оценили ее? – тихим голосом спрашиваю я.

Вайнгартен разражается утробным смехом.

– Конечно нет. Это дело университета. – Он жестом указывает на экзаменационные тетради. – Но мне бы очень не хотелось, чтобы все это оказалось обманом.

Его брови взлетают высоко на лоб, а взгляд голубых глаз становится ледяным. В нем нет и следа былого великодушия. Он знает. Он всегда знал

– В Лиге плюща не очень-то благосклонно относятся к жульничеству.

– Никакого жульничества, – задыхаясь, говорю я. – Я занималась. Мне никто не помогал. Я готовилась самостоятельно.

Вайнгартен поднимает руку.

– Может быть, на этот раз. Но не все предыдущие. – Он сцепляет руки на затылке и выпячивает живот. – Думаешь, мы не знаем, что происходит? Не знаем, кто списывает, кто обманывает?

Мне становится не по себе, во рту пересыхает.

– Не составит никакого труда убедить университет Брауна в том, что на этом экзамене ты получила некоторую помощь, а раньше жульничала на каждом экзамене. Твоя жизнь будет разрушена. Время и деньги, потраченные твоими родителями, уйдут в песок.

Я с трудом сглатываю, пытаясь сдержать слезы.

– Тебе так повезло, Джилл Ньюман. – Вайнгартен встает и подходит к окну. Со своего насеста я вижу, как его взгляд падает на младших школьников, может и детсадовцев в клетчатой форме «Голд Кост», штурмующих горки на идеальной игровой площадке. Они еще настолько бесстрашные.

– Но теперь уже нет. Ты оказалась неблагодарной. Втянула мистера Бомонта во всю эту историю. Ай-яй-яй.

– Как вы… – Я снова пытаюсь что-то сказать.

Вайнгартен смеется.

– Ты думаешь, я не знаю каждого офицера полиции в этом городе? Что у меня нет людей по всему Золотому берегу, просто умирающих от желания поделиться со мной информацией и секретами, ради того чтобы их дети учились в моей школе? А этот адвокат, нанятый мисс Кэллоуэй, – мистер Соренсон? Разумеется, выпускник «Голд Кост» 1991 года. Блестящий ученик. В тот же день он предупредил меня насчет Логана.

Мои щеки горят, и я соединяю колени вместе, чтобы унять дрожь в ногах.

– Мисс Ньюман, я хочу быть предельно ясным. – Он снова переходит на официальный тон. – Вы губите нашу репутацию. Я больше не потерплю негативного внимания к этой школе. Прошлое осталось в прошлом, а вы своими глупыми поисками компромата рискуете разрушить все наше будущее.

Лицо у Вайнгартена раскрасневшееся, в уголках рта собирается слюна. Он возвращается на свое место и тянется за другой папкой, лежащей на углу стола. Она тоньше. С виду совсем новенькая.

– Давайте посмотрим. Джаред Ньюман. Похоже, он поднял свой балл по биологии с едва проходного до девяноста двух на промежуточном экзамене. Молодец, мистер Ньюман! – Он задерживает на мне взгляд, игривый и угрожающий. – Интересно, откуда такой прогресс?

Его месседж понятен. Если я буду продолжать в том же духе, позорить «Голд Кост», провоцируя скандалы и вызывая нежелательный интерес к нашему кампусу, он разрушит мои шансы на поступление в Браун. Он разоблачит меня. Разоблачит Джареда. А всем остальным позволит выйти сухими из воды, просто в назидание мне. Если раньше у меня оставались сомнения по поводу дальнейшей помощи Рейчел и Грэму, теперь я полностью уверена в своем решении. Я не могу пойти на такой риск.

– Мистер Бомонт не имеет никакого отношения к смерти Шайлы. Убийца – Грэм Кэллоуэй. Таковы факты. Мне нужно, чтобы вы прекратили свое маленькое расследование. Мы не можем допустить, чтобы на репутацию школы легло еще одно черное пятно. Вы понимаете, о чем я говорю, мисс Ньюман?

– Да. – Мой голос звучит четко и ясно, и я изо всех сил стараюсь смотреть ему прямо в глаза.

– Вот и умница. – Он улыбается и швыряет папку Джареда на стол, разметывая мои голубые тетрадки. – Что ж, я рад, что мы поболтали. Я отправлю вашу экзаменационную работу в Браун сегодня после обеда. – Он взмахивает рукой и крутится на вращающемся кресле, поворачиваясь ко мне обтянутой твидом спиной.

Я поднимаюсь со стула и на дрожащих ногах шагаю к двери.

– О, и Джилл? – Вайнгартен смотрит на меня через плечо. – Передай от меня привет мисс Кэллоуэй. Всегда была настолько многообещающей девушкой. И такой позор. Такой позор.

Мама распахивает дверь, прежде чем я успеваю припарковать машину на подъездной дорожке. Папа высовывает голову из-за косяка двери.

– Это она? – спрашивает он.

Мое сердце сжимается, я не могу смотреть им в глаза. Все, чего я хочу, – это спрятаться ото всех.

– Привет, – выдавливаю я из себя, протискиваясь мимо них в дверь.

– Ну? – спрашивает мама. На ней льняная туника и массивное ожерелье. Лицо теплое и полное надежды. Она хочет поговорить об экзамене.

– Результат будет известен через какое-то время, – бормочу я. – Ты же знаешь.

Папа сцепляет руки за спиной.

– Они сказали, когда?

– Нет. – Я с глухим стуком бросаю сумку в коридоре и поднимаюсь в свою комнату, надеясь, что они поймут намек. Я просто пока не готова отвечать на их вопросы.

Я захлопываю дверь и валюсь на кровать. Разглядывая звезды на потолке, я впервые замечаю, что они поблекли и перестали светиться в темноте неоновым сиянием. Раздается тихий стук в дверь.

– Милая? Мы можем зайти на минутку?

Я не отвечаю, но дверь чуть приоткрывается.

– Мы просто хотим поговорить, – мягко произносит папа.

– Хорошо, – уступаю я. Они оба садятся в изножье кровати.

– Мы знаем, у тебя сейчас очень нелегкое время, много всего происходит… – начинает мама. И тут меня прорывает. Внутри извергается вулкан, и огонь поднимается к горлу.

Я приподнимаюсь и сажусь.

– Вы понятия не имеете о том, что происходит, – кричу я. – Вы себе даже не представляете, как тяжело мне все дается, под каким давлением я нахожусь. – Мои руки дрожат, словно по нервам пропустили ток. – Я знаю, вы многим пожертвовали, чтобы мы могли учиться в «Голд Кост», и лишь пытаюсь сделать так, чтобы вам не пришлось жертвовать еще большим. Я стараюсь изо всех сил, и, возможно, моих усилий недостаточно. Вам просто придется с этим смириться, ладно? – Папа отшатывается назад, как будто я выпустила в него стрелу.

– Милая, – вступает мама. – Я понимаю…

– Нет, – перебиваю я. – Не понимаешь. Ты даже не догадываешься, каково это – каждый день приходить туда, зная, что я могу потерять все за долю секунды. Вы всегда хотели только одного – чтобы жизнь моя стала лучше. Чтобы я преуспела. – Я размазываю сопли по лицу и ненавижу себя за то, что вываливаю все это на родителей. Они не сделали ничего плохого, но я так взбешена. Так потрясена. Мне просто нужно выговориться. – Это чертовски трудно! – кричу я. – И я стараюсь. Это все, что я могу сделать. Просто… пытаться.

– О, Джилл. – Мама протягивает ко мне руку и гладит меня по волосам. Папа садится рядом со мной, и они обнимают меня так крепко, что я едва могу дышать. Поначалу я пытаюсь освободиться, вырваться из их объятий. Но они крепче держат меня.

– Мне очень жаль, – шепчет папа. – Мы не хотели, чтобы все так получилось. – Он отстраняется. В его глазах стоят слезы.

– Мы выросли в совершенно другой среде. – Мама показывает в окно. – Семья твоего отца жила от зарплаты до зарплаты, а моим родителям было все равно, пойдем ли мы в школу. Мы хотели, чтобы у тебя все было намного лучше, чем у нас.

– Но, может быть, мы переусердствовали, – говорит папа. – Мы слишком сильно давим на тебя, хотим, чтобы ты была…

– Идеальной. – Мама грустно улыбается.

Папа кивает.

– Тебе не обязательно быть идеальной. Ты просто должна быть собой.

Звучит как поздравительная открытка, но его слова заставляют меня расплакаться еще горше.

– А если я не получу стипендию? – Мой возглас вырывается влажными мыльными пузырями, готовыми лопнуть в любой момент.

– Ну и что? Будем жить дальше.

– Но тогда я не поеду в Браун. – Мы все знаем, что это правда.

Мама кивает.

– Солнышко, с такими заслугами в учебе ты всегда можешь рассчитывать на полную стипендию в университете штата. – Она широко улыбается.

– И вы не будете разочарованы?

Папа притягивает меня к себе и обнимает еще крепче.

– Никогда.

21

– Я выхожу из игры.

Слова звучат резче, чем мне бы хотелось. Окончательные. Разрушительные. Но я ни о чем не жалею. Даже когда у Рейчел дрожит нижняя губа, а в глазах вспыхивает ярость.

– Ты… что? – переспрашивает она.

– Я больше не могу этим заниматься. До окончания школы остается всего несколько недель. Я пытаюсь наладить отношения с Никки, и… просто это уже слишком. – Я качаю головой, и волосы рассыпаются по моим плечам. Я намеренно утаиваю историю о том, как мне угрожал наш директор.

Здесь, в какой-то неоправданно дорогой кофейне Алфабет-сити[69], я чувствую себя анонимной и осмелевшей. Никто, кроме Рейчел, меня не знает. Я могу говорить свободно. Вот только мои слова – не более чем отмазка. Как и той ночью в сауне, я предпочитаю защищать себя, а не сражаться за Шайлу. Знаю, чувство вины будет терзать меня всю жизнь, но вынуждена напомнить себе, что дело не только во мне. Я должна уберечь и Джареда.

– Так, значит, все? Один ложный след – и ты все бросаешь? – Рейчел откидывается на спинку шаткого деревянного стула. Крошечный пластиковый столик сотрясается, и латте плещется в наших кружках размером с пиалы для мороженого.

– Похоже, у нас нет других потенциальных подозреваемых, – говорю я. Но Рейчел не реагирует. – Ты не бываешь каждый день в «Голд Кост». И не знаешь, каково там сейчас. – Я мысленно вижу лицо Вайнгартена, красное и разъяренное, и его скрюченный грозящий палец.

Рейчел прищуривается.

– Тогда объясни мне.

– Это я показала тебе письмо. И мне приходится расхлебывать последствия провала с Бомонтом.

– Просто скажи это, – шипит Рейчел.

– Ты о чем? – Мое лицо пылает. Мне доводилось видеть Рейчел такой. Слышать этот голос. Когда она, будучи Игроком, заставляла нас выпивать, танцевать, кривляться на сцене. Ярость клокочет в ней.

– Скажи это, – цедит она сквозь зубы.

Я качаю головой и вцепляюсь в кружку мертвой хваткой.

– Ты считаешь, что Грэм виновен. Думаешь, что Грэм убил Шайлу, потому что тебе так легче. Это все упрощает, и ты продолжишь жить своей жизнью, притворяясь, будто ничего не произошло. Ну подумаешь, была у тебя когда-то подруга, она умерла, и, черт возьми, это отстой. Зато будет о чем посудачить с соседками по общежитию в следующем году и поболтать на вечеринках, вызывая к себе дополнительный интерес. Шайла останется лишь пятнышком в твоей безупречной истории. А Грэм – некогда знакомым парнишкой, который просто слетел с катушек. – Она подается вперед, почти вплотную приближая ко мне лицо. Я вижу крошечные волоски между ее бровями, заждавшиеся выщипывания. – Но ты же знаешь, что он этого не делал. Знаешь, что он невиновен. Ты просто слишком труслива, чтобы действовать.

– Иди ты к черту, Рейчел, – шепчу я сквозь горячие жирные слезы. – Откуда тебе знать, что я думаю? – Слова льются желчью, липкой и кислой. Моя злость рождена не на пустом месте. У нее есть реальная причина, лишившая меня покоя на долгие три года. Посвящение все изменило, и не только потому, что кто-то убил Шайлу.

Я выравниваю дыхание и продолжаю.

– Ты используешь меня сейчас, как все вы использовали нас тогда. Играли роль Бога и дергали за ниточки, заставляя нас делать то, что вам угодно, просто чтобы вы могли смотреть и получать удовольствие. – Я повторяю это, намеренно отчеканивая грубые слова. – Иди. К черту.

Рейчел откидывается назад, широко распахивая глаза.

– Все было не так.

– Так было всегда.

Это то, что нам говорили снова и снова, как будто убеждая, что так и должно быть. Эти пустые слова давали каждому право. Но нет. Никто не имел права делать с нами то, что они делали. И мы не имели права поступать так с другими, кто пришел нам на смену.

Посвящение стало тем днем, когда мы ввосьмером в последний раз были вместе.

Мы собрались у Никки в шесть утра и молча жевали поджаренные рогалики со сливочным сыром, ожидая звонка – сигнала о том, что нашей многомесячной тяжелой службе скоро придет конец. Близилось наше официальное вступление в ряды Игроков. Больше никаких построений. Никаких испытаний. Никаких ходячих аптечек. Но для этого нужно было пережить следующие двадцать четыре часа.

К дому подъехал большой микроавтобус, и мы, так же молча, забрались внутрь через широкие двойные двери. Двое в капюшонах надели нам повязки на глаза и связали руки застежками-молниями. Я похолодела от страха и прижалась плечом к плечу Шайлы.

Мы ехали, казалось, несколько часов. В машине громко звучала музыка – одна и та же песня Билли Джоэла, которую прокручивали бесконечно. Я до сих пор не могу ее слушать. «Только святые умирают молодыми». Какая чушь.

Наконец мы остановились. Гравий хрустел под колесами, и в воздухе витал тяжелый и соленый запах, чем-то напоминающий ароматы Четвертого июля. Как только мы вышли из машины, нам развязали глаза. Как оказалось, нас привезли к дому Тины, хотя, должно быть, гоняли в Норт-Форк и обратно, чтобы скоротать время. Ее родители уехали на выходные. Все остальные Игроки выстроились вокруг массивного перестроенного фермерского дома. С заднего двора доносился грохот техномузыки. Игроки галдели, пока один из наших похитителей не крикнул им, чтобы они заткнулись.

«Будет весело, – сказал мне Адам неделей раньше. – Тебе понравится».

Нас повели на задний двор, где мы присоединились к остальной компании, а потом наши водители сняли маски. Рейчел и Тина. Мне стало спокойнее. Со мной ничего не случится, подумала я. Рейчел была первой, кто проявил ко мне участие и помог с экзаменом по биологии. Я нравилась ей, потому что нравилась Адаму. А Тина, с комковатой тушью на ресницах и щербинкой в зубах, всегда отличалась мягким нравом. И это был ее дом. Она бы не допустила, чтобы здесь случилось что-то плохое. Я мысленно вернулась в тот вечер на пляже, когда мы с ней хихикали над мистером Бомонтом. Со мной все будет в порядке, убеждала я себя.

Но как же жестоко я ошибалась.

Грянул хор голосов, да с такой силой, что у меня по коже побежали мурашки. Прошла минута, прежде чем я смогла разобрать слово, которое они скандировали.

– Жребий! Жребий! Жребий!

Джейк вышел из толпы и повернулся к нам с ухмылкой на лице.

– Вы слышали глас Игроков. Тяните жребий! – Он выбросил вперед руку с колодой толстых игральных карт. Их было ровно восемь штук. – Самой младшей карте достается худшее.

Стало понятно, что мы выходим на финишную прямую. Каждому из нас предстояло пройти последнее испытание.

Я искала взгляд Адама, который только и мог придать мне сил. Адам стоял в сторонке, что-то шептал кому-то, но потом все-таки поднял глаза, и на его лице медленно расплылась улыбка. Сверкнула ямочка. Он позаботится о том, чтобы с нами ничего не случилось.

Каждый из нас вытащил по карте и прижал ее к груди.

Я украдкой взглянула на свою, и меня охватил страх. Три. Я подняла голову и обвела глазами наш круг. Квентин выглядел спокойным. Как и Генри. Никки поднесла руку ко рту и принялась грызть ногти. Лицо Шайлы побелело.

– Открывайте! – крикнул Джейк.

Мы показали Рейчел свои карты, и она объявила их по старшинству.

– Восьмерка – Квентин; семерка – Генри; шестерка – Роберт; пятерка – Грэм; четверка – Марла; тройка – Джилл; двойка – Никки; туз – Шайла!

Игроки вокруг нас разразились криками и воплями, хлопая друг друга по спинам. Только позже я узнала, что девчонкам почему-то всегда доставались младшие карты. Полный отстой.

– Новички, – прокричал Адам. – У вас есть время подготовиться к тому, что будет дальше. Ровно через час мы вернемся с вашими заданиями. – Но прежде чем исчезнуть, бросил через плечо: – Вам это тоже может понадобиться. Для куража. – Он лукаво подмигнул и швырнул нам под ноги бутылку водки. Старшие Игроки скрылись, и мы остались одни на лужайке. Солнце нещадно палило, и дурацкая песня Билли Джоэла гремела из динамиков.

– Какого черта, – пробормотала Никки. – Что они собираются с нами сделать?

– Рейчел тебе что-нибудь рассказывала? – Шайла сделала первый глоток из бутылки и повернулась к Грэму. Ее глаза стали блюдцами. Я впервые видела ее такой испуганной и растерянной перед лицом неизвестности.

Грэм отрицательно покачал головой, но выглядел слегка потрясенным. Я помню его номер. Пять. Он жадно глотнул из бутылки.

– Она дала мне только одну подсказку. «Мы знаем ваши страхи».

Мое сердце сжалось, и в памяти всплыла та ночь на крыльце дома Адама, где мы сидели с ним и Джейком. Я тогда разоткровенничалась о себе… и Шайле. Рассказывала, что не могу спать без ночника, а Шайла никогда не каталась на чертовом колесе, потому что боится высоты.

Неужели в тот год мы все в какой-то момент предали друг друга? Должно быть, так. И, конечно, я была не единственной. Иначе откуда они могли знать о наших страхах. Но никто из нас так и не решился признаться в этом, и мы варились в котле собственного стыда, медленно передавая бутылку по кругу. Я отвернулась от группы и различила Оушен-Клифф вдалеке. Шайла тоже его увидела.

Мы молчали, размышляя о своей судьбе, пока не вернулись остальные Игроки, чтобы зачитать наши задания.

Тогда стало ясно, что Адам, Джейк и остальные парни руководят этим шоу. Девушки толпились сзади, делали селфи и поднимали хайп. Они никогда не бывали на первых ролях. Мы никогда не рулим. Теперь я это знаю.

– Каждый из вас получит индивидуальное задание, – объявил Джейк. – Младшие карты, будьте начеку. С вами в паре пойдет кто-то из старших, кто будет наблюдать за прохождением испытания и следить за тем, чтобы все было сделано правильно. – Сзади толпа разразилась одобрительными воплями. – Готовы?

Квентин был первым: он должен был посмотреть два ужастика подряд, поскольку больше всего на свете боялся зомби. Соглядатаем к нему приставили Тину.

– Лажа! – крикнул кто-то.

– Съешь какашку, придурок! – одернул недовольного Джейк. – Следующий номер, Джилл.

С высоко поднятой головой я сделала шаг вперед.

– Боимся темноты, верно? – спросил Джейк.

– Да, – прошептала я.

– В подвале есть погреб. – Он жестом указал на дом позади меня. – Ты пробудешь там четыре часа. Одна. – Я глубоко вздохнула. Это мне по силам. Я выдержу. – Я сам буду периодически проверять тебя.

В голове у меня стучало, пока он зачитывал остальные задания, но, только когда прозвучало имя Шайлы, я снова навострила уши.

– Оушен-Клифф, – произнес Джейк.

Группа позади него ахнула. Даже Адам выглядел немного удивленным.

– А что с ним? – спросила Шайла с нарочитым спокойствием, переминаясь с ноги на ногу.

– Прыгнуть. – Джейк сладко улыбнулся. – И вернуться к берегу вплавь.

Рейчел покачала головой, а Тина зажала рот рукой.

– Так он же вроде как миллион футов над уровнем моря. – Голос Шайлы заметно дрожал.

– И что? – возразил Джейк. – Другие прыгали раньше, и ничего. – Никто не поставил под сомнение достоверность его слов.

Взгляд Шайлы стал жестким.

– Ладно.

Адам шагнул вперед, словно желая успокоить ее.

– Я тоже там буду. – Его голос звучал добрее. – Прослежу за тобой.

Лицо Шайлы смягчилось, и я почувствовала, как мои плечи немного расслабились. Я схватила ее за руку, и она сжала мою ладонь. Когда она посмотрела на меня, в ее широко распахнутых глазах плескался страх.

– Не позволяй им видеть, как тебе больно, – прошептала она. Я кивнула, и она повернулась и побежала следом за Адамом к утесу, выступающему над берегом. Это был последний раз, когда я видела ее живой.

Внезапно рядом со мной появился Джейк.

– Пойдем, Ньюман. – Его глубокий голос был лишен всяких эмоций.

Он привел меня к дому Тины, светлому и просторному, отделанному в белых, серых и голубых тонах.

– Сюда. – Он указал на лестницу за дверью на кухне. Я проследовала за ним в недостроенный подвал, где пахло мускусом и плесенью. Я сморщила нос, стараясь не обращать внимания на страх, разрастающийся в животе. Джейк прошел в дальний угол и открыл маленькую дверцу, которая доходила ему только до плеч. – Может, тебе лучше встать на колени, – предложил он. На его лице появилась зловещая улыбка. Я сделала, как он велел, и, затаив дыхание, поползла в темное пространство, ощупывая холодный цементный пол. Конура была размером с полноценную кровать. Джейк опустился на колени и бросил мне одеяло и стеклянную бутылку без этикетки. – Твоя провизия.

– Спасибо, – прошептала я.

– Я скоро вернусь. – Он захлопнул дверь, и я услышала характерный щелчок замка.