Они хотят быть как мы Гудман Джессика

– А, это ты, дорогая! Рада тебя видеть.

– И я тебя. – Рейчел потирает руки в перчатках и дает мне знак выходить. – Идем.

Воздух, колючий и ледяной, обжигает мне горло. Я невольно задаюсь вопросом, во что меня угораздило вляпаться.

– Это Джилл, – представляет меня Рейчел, когда я спрыгиваю с пассажирского сиденья. – Подру… – Но спохватывается и добавляет: – Она была знакома с Грэмом.

Вероника кивает, не выказывая никаких эмоций, никаких признаков узнавания.

– Тогда добро пожаловать в Данбери, – говорит она. – Следуйте за мной.

Я едва поспеваю за ними и заставляю себя быстрее перебирать ногами, пытаясь догнать Рейчел. Мне следовало бы подробнее расспросить ее об этом месте, о том, чем занимается Грэм последние три года. Но все вылетает из головы. Вероника открывает металлическую дверь и ведет нас по широкому коридору, украшенному досками желаний с коллажами и рисунками тушью. Наконец мы подходим к высоким застекленным дверям, за которыми просматривается квадратное помещение, больше похожее на приемную врача, чем на тюрьмы, которые показывают по телевизору.

– Проходите сюда. Тебе нужно заполнить некоторые формы, поскольку ты у нас впервые. – Она щелкает по клавиатуре, и из принтера вылетают листки бумаги. – Вот ручка, милая.

Рейчел постукивает костяшками пальцев по пластиковой столешнице, нетерпеливо притоптывая по полу. Я торопливо проставляю галочки, пока не добираюсь до последней страницы, где нацарапываю свое имя.

– Готово, – говорю я.

– Наконец-то, – бормочет Рейчел. Но, когда я бросаю на нее взгляд, тут же произносит одними губами: «Извини». Наверное, я не вправе винить ее за то, что она нервничает, потому что хочет как можно скорее увидеть Грэма. Я бы вела себя точно так же, если бы пришла к Джареду.

Дородный мужчина в фиолетовой робе жестом приглашает нас следовать за ним, и мы опять шагаем по коридору, такому же странному и холодному, выложенному плиткой, как в школе. На стенах много рисунков и творческих поделок.

Когда мы подходим к другой двери, металлической и массивной, здоровяк останавливается и поворачивается к нам.

– Рейчел, ты знаешь правила, но просто напоминаю, что вы можете остаться только на час. Никаких прикосновений. Больше позитива.

– Спасибо, Ти Джей, – говорит Рейчел. – Время пошло? – Теперь она смотрит на меня.

Я сглатываю комок в горле и разлепляю пальцы. Я и не заметила, что они у меня сцеплены.

Ти Джей толкает дверь в помещение, похожее на столовую, и широко взмахивает рукой, как дворецкий или официант в модном ресторане. У меня внутри все дрожит, пока я лихорадочно оглядываюсь вокруг. Я замечаю его раньше, чем он меня.

Вон там, в дальнем конце комнаты. Грэм.

Это почти невыносимо. Но я заставляю себя смотреть, запоминая его образ. Он одет в светло-зеленую робу и не в наручниках, как я ожидала. Он проводит пальцами по волосам, и этот нервный жест вызывает у меня ощущение дежавю. Он обычно делал так перед важными экзаменами или испытаниями у Игроков. На подбородке пробивается щетина, отчего он выглядит намного старше, чем я его помню, намного старше, чем я чувствую себя сейчас. Он слегка сутулится, как если бы подрос на несколько дюймов. И худой. Почти тощий, так что лицо еще более угловатое, с темными впадинами щек.

Он медленно поворачивает голову, и наши глаза встречаются. Распахиваются шире, по мере того как мы вглядываемся друг в друга впервые почти за три года. Рейчел уже рядом с ним, и я заставляю себя шагнуть вперед, чтобы сократить пропасть между нами.

– Привет, – говорит он. В его голосе звучат нотки изумления и воодушевления. Может, и любопытства.

– Привет.

Грэм опускается на стул за маленьким круглым столиком, и я слепо повторяю его движения.

Он робко улыбается мне, как будто мы не знакомы еще с допубертатного возраста. Как будто я не знаю всех его секретов.

– Э-э, как ты? – спрашиваю я, потому что не знаю, что еще сказать.

Поначалу слова звучат скупо, и он запинается, словно пытается вспомнить, как нужно общаться или вести светскую беседу. Он болтает о погоде, показывает на других ребят, с виду наших сверстников, за соседними столиками, тоже на свидании с родителями или родственниками. Он кивает на парнишку с азиатской внешностью, который сидит молча, пока его мама прокручивает видеозапись с айфона.

– Это от брата, – объясняет Грэм. – Тот отказывается навещать его, но Энди так по нему скучает. – Рейчел кивает и поджимает губы.

Он не говорит, откуда эти ребята, за какие проступки попали сюда. Зато живо рассказывает о еде, о том, что курица «тикка масала»[56] – теперь его любимое блюдо, хотя раньше он с нетерпением ждал спагетти болоньезе на ужин. Он хвастается тем, что научился играть в крикет – брал уроки у британцев из его «отряда», – и увлекся архитектурой.

– Я прочитал почти все, что есть в нашей библиотеке, о Нормане Фостере и Захе Хадид. Мне не терпится своими глазами увидеть мост, который она построила в Абу-Даби. Это, типа, легендарное сооружение.

– Так ты думаешь, что скоро выйдешь отсюда? – спрашиваю я.

Грэм бросает взгляд на Рейчел, и та кивает, позволяя ему продолжить. Это ритуал, в который я не посвящена. Условный сигнал, понятный только им двоим. Рот Грэма становится каким-то маленьким, а сам он еще больше сутулится, подбирая под себя конечности.

– Я этого не делал, Джилл. – Его голос низкий и размеренный, глубокий и полный, как будто он репетировал эту фразу долго и упорно. Он старается быть убедительным. Пальцы снова пробегают по волосам.

Рейчел наклоняется вперед и кладет руки на стол.

– Почему бы тебе не рассказать с самого начала? – просит она. Взгляд ее широко распахнутых глаз по-матерински заботливый, но настойчивый.

Грэм кивает и делает глубокий вдох, плотно сжимая рот. А потом слова извергаются из него потоком.

– Я почти не помню, что происходило после того, – говорит он. – Но отчетливо помню все, что привело к… этому. А ты? – Его темные глаза смотрят на меня в упор, заглядывая в самую душу. Контакт слишком близкий, чтобы его выдержать.

К горлу подступает ком.

– Ты ведь помнишь, правда? – снова спрашивает он. Я медленно киваю.

Я действительно помню. Легкий весенний бриз, дующий со стороны Оушен-Клифф. Воздух такой соленый, что щиплет поры. Мошкары пока нет. Для комаров еще не время. Облегчение, когда до меня доходит, что я должна сделать. Каждый глоток ощущается как яд, скользящий по горлу. Затем кромешная темнота поглощает меня, наполняя парализующим страхом. Все оказывается гораздо хуже, чем я думала.

Я зажмуриваюсь и пытаюсь разглядеть Шайлу в этом мраке. Я представляю себе, как она грызет ногти, обдирает кожу на пальцах, когда осознает, что надлежит сделать ей. Я мысленно вижу, как в какой-то момент решительное выражение ее лица сменяется ужасом.

– Да, – шепчу я.

Взгляд Грэма становится холодным.

– Ты помнишь мое испытание в день посвящения?

Как я могу забыть? Нам сказали, что Джейк сам их придумывал для каждого из нас.

– Ты боялся пауков, верно?

– Тарантулов. – Грэм содрогается. – Их принесли целую дюжину, и мне пришлось несколько часов стоять в душевой кабине, пока они ползали по мне.

– Четыре, – говорю я. – Четыре часа. – Мое испытание длилось столько же.

– Хм. – Он ухмыляется. – Два. Для меня только два.

Рейчел что-то бормочет себе под нос.

– Что? – спрашиваю я.

– У мальчишек испытания короче. Так всегда было, – тихо говорит она, опуская голову.

Конечно, кто бы сомневался.

Но Грэм продолжает.

– Я умолял дать мне чего-нибудь выпить. Что угодно, лишь бы забыться. Очевидно, они пошли мне навстречу.

Образ Грэма, запертого в душевой кабинке, прокрадывается в мое сознание. Я, понятное дело, не видела этого. Сама пыталась выжить, проходя посвящение. Но, думаю, они держали его в другой части домика у бассейна, бросая ему на голову мохнатых жутких тварей и подпаивая дешевой текилой.

Я перевожу взгляд на Рейчел, но ее лицо закрыто руками.

– После такого у меня почти отшибло память, и я толком не помню, что было дальше, – говорит Грэм. – В какой-то момент я плакал как ребенок, а через секунду очнулся где-то на пляже, весь в крови. Можешь себе представить, каково это?

Комочек гнева начинает разрастаться во мне.

– А ты можешь себе представить, каково было Шайле?

Рот Грэма складывается в жесткую прямую линию.

– Нет, – произносит он твердо. – Ты ведь знаешь, что я любил ее? Любил всем сердцем. Нам было по пятнадцать лет. Но ради нее я был готов на все. Она для меня была всем миром.

Лицо у него опухшее, красное.

– Для меня тоже. – Я еле сдерживаю слезы.

– Знаю. – Голос Грэма смягчается. – Я могу продолжить?

Я сдаюсь и киваю.

Грэм глубоко вздыхает.

– Я помню только переполох, все суетились, говорили, что с Шайлой что-то случилось. Джейк и Адам бежали по пляжу, звали на помощь. И Дерек Гарри тоже. Я увидел, что они приближаются ко мне, и помахал им рукой. Потом появились копы. Эти тупые местные дорожные полицейские прикатили на своих пляжных вездеходах, достали наручники, хотя даже не знали, как ими пользоваться.

К тому времени я уже вернулась в дом, приходила в чувство, жалела себя, боялась, что пережитый стресс отразится на психике. Я и представить себе не могла, что меня ждет.

– Меня заковали в браслеты и отвезли прямо в участок. И той же ночью доставили сюда. Вот уже три года я сижу здесь безвылазно.

– А что это за место? – шепотом спрашиваю я.

Грэм вздыхает и откидывается на спинку стула.

– Исправительное учреждение. Типа колонии для несовершеннолетних, но помягче. Мы учимся по программе средней школы и можем получить аттестат, занимаемся всякими ремеслами вроде гончарного дела и прочей хрени.

Мое лицо, должно быть, выдает замешательство, потому что он все пытается объяснить.

– Система уголовного правосудия абсолютно несправедлива. Если ты богат, можешь рассчитывать на поблажки.

Рейчел фыркает в ладони.

– Так и есть, и это отстой, – продолжает Грэм. – Большинство из нас при деньгах. Тех, кто победнее, спонсирует какой-нибудь благотворитель или некоммерческая организация, или кто-то еще.

– Что…

– Я знаю, – говорит он. – Но меня собираются перевести в федеральную тюрьму, когда мне исполнится восемнадцать в июне.

– Вот почему… – начинаю я. – Это твой последний шанс.

Грэм кивает, и на его лице вспыхивает румянец, как будто от смущения.

Рейчел убирает руки от лица.

– Вот почему мы стали искать новые доказательства, – говорит она. – Кровь. Рубашка. Для нас это последняя возможность проверить все еще раз, прежде чем они упрячут его навсегда. – Ее зубы поблескивают, когда она прикусывает ярко-красную губу.

– Полиция допрашивала меня несколько часов, – говорит Грэм. – Целую вечность. Родителей не было в городе, они отдыхали на Каймановых островах, а Рейч не разрешили присутствовать на допросе. Так?

Рейчел кивает, кусая губы.

– Я все пыталась дозвониться Дэну Смозерсу, адвокату нашего отца. Он не брал трубку. Наши родители вылетели первым же рейсом, но было уже слишком поздно.

– Я просто сломался, проторчав столько времени в этой дурацкой допросной, совсем один. Копы скормили мне свою версию, и через какое-то время я взял да и кивнул. Сказал им то, что они хотели услышать. Я лишь хотел, чтобы все это прекратилось. Чтобы я мог вернуться домой. Я думал, что меня отпустят.

– Они даже ничего не проверяли, – тихо говорит Рейчел.

– Но разве родители не боролись за тебя? – спрашиваю я. Не могу себе представить, чтобы мои мама с папой позволили отправить меня в такое место. Они бы никогда не поверили в то, что я совершила преступление. И сделали бы все возможное и невозможное, чтобы защитить меня. Это я знаю точно.

– Отец просто хотел покончить со всем этим, – говорит Грэм. – Он готовился к встрече с каким-то крупным инвестором. Смозерс сказал, что так будет проще. Мол, судебный процесс лишь усугубит ситуацию. Придаст ненужную огласку. Маффи вообще не хотела ни во что вникать. Слишком много драмы.

– Они заключили сделку с Арнольдами, – вступает Рейчел. – Деньги в обмен на молчание.

Они обмениваются мимолетными взглядами.

– Много денег, – говорит Грэм. – Наши семьи связаны общей историей. Видимо, у них принято именно так решать проблемы.

– Черт знает что, – в сердцах бросает Рейчел. – Ни у кого не хватает духу противостоять несправедливости. Салливаны, конечно же, умыли руки и предпочли держаться подальше от всего этого.

– Догадываюсь, что с Карой ты не особо общаешься, – говорю я.

Грэм фыркает.

– Хорошая подруга. Ни разу даже не позвонила.

Я представляю себе, как отцы Грэма и Шайлы росли вместе, покупали участки земли в Хэмптонсе заодно с другим своим приятелем, Джонатаном Салливаном. Воображаю, как все они радовались, когда у них в одно и то же время родились дети. С восторженным умилением наряжали Грэма, Шайлу и Кару в одинаковые комбинезоны в голубую полоску, фотографировали своих малышей, ползающих по пляжным одеялам с монограммами. То, что случилось, разрушило все.

– Родители сюда ни ногой, – продолжает Грэм. – Маффи говорит, что я сумасшедший и больше ей не сын. Отец, как всегда, занят.

– Уж так занят! – Рейчел закатывает глаза.

– Они знают, что ты тратишь деньги из своего траста на экспертизу крови? – спрашиваю я.

Рейчел кивает.

– Но они не хотят вмешиваться.

Мы все замолкаем на какое-то время, и наконец Грэм тихо произносит:

– Одна ты никогда не отказывалась от меня. Ты – единственная, кто мне верит. – Он поднимает взгляд, и в его глазах блестят слезы.

Рейчел незаметно для всех сжимает его руку под столом, и я не могу не думать о Джареде и о том, что сделала бы для него то же самое, чего бы это ни стоило, пусть даже он ненавидит меня сейчас. Как можно предать родную кровь?

– Так что же все это значит? – спрашиваю я.

– Там был кто-то еще, – говорит Грэм. – Кто-то повесил убийство на меня. Три года я считал себя чудовищем, но… на самом деле ни в чем не виноват. Это был не я.

Его слова просачиваются в мой мозг и начинают бешено вращаться по кругу. Я не успеваю ухватить смысл.

– Но кто? – спрашиваю я. Это единственная недостающая деталь. Кто еще мог решиться на убийство Шайлы? И почему?

Грэм глубоко вздыхает и закрывает глаза.

– Есть еще кое-что. О чем я никому не рассказывал. Даже тебе, Рейч. – Рейчел вскидывает брови и подается вперед. – Перед посвящением я узнал, что она мне изменяет.

– Нет, – машинально отвечаю я. Это просто невозможно. Она ни за что не стала бы скрывать от меня такое.

– Это правда, – настаивает он. – Последние несколько недель она вела себя странно, избегала меня, придумывала отговорки, лишь бы не встречаться со мной. То у нее репетиция мюзикла. То подготовка к тестам по английскому или консультация у Бомонта. В общем, всегда находилась причина.

Неужели она действительно так изменилась в последнее время? Я бы так не сказала, разве что в ней появилась некоторая отчужденность. Но я списывала это на нервное перенапряжение из-за предстоящего посвящения и исполнения главной роли в весеннем мюзикле. В тот год они ставили «Богему», и ее утвердили на роль Мими. Конечно, она психовала. И, разумеется, выкладывалась на все сто, горланя арию со свечой не хуже Розарио Доусон. Но Шайла, как мне казалось, вроде бы успокоилась после успешной премьеры? Или я ошибалась?

Никки тогда работала над костюмами. Безжалостно драла прозрачные колготки по сто долларов за пару, шила кожаные микрошорты, идеально подгоняя их под фигуру Шайлы. Адам перекраивал сценарий, чтобы придать постановке более благопристойный, «семейный» характер.

– Они заставляют меня кастрировать сюжет, – пожаловался он, когда однажды воскресным утром мы все собрались у Дианы.

– Только послушайте этого Шекспира, – фыркнула Никки.

Шайла и Никки захихикали над этой шуткой, понятной только им двоим и явно состряпанной за кулисами.

Грэм и Рейчел тоже были с нами, и они засмеялись вместе со мной, как будто мы входили в круг посвященных и знали их тайный язык.

Я виделась с Шайлой все это время до посвящения. Иначе и быть не могло. Конечно, она устала от роли Мими. И много внимания уделяла Грэму. Но… может, и нет. Возможно, она занималась чем-то другим. Или кем-то другим.

– Я забыл дома свой телефон во время весенних промежуточных экзаменов, – продолжает Грэм, – а мне нужен был справочник по геометрии. Она разрешила мне воспользоваться ее смартфоном, и, черт возьми, я знал, что не должен был этого делать, но, когда она отлучилась в туалет, не удержался и пролистал ее переписку. Там были сотни сообщений, которыми она обменивалась с каким-то чуваком, обсуждая все, чем они занимались за моей спиной. – Он закрывает глаза. – Я до сих пор помню одно из них наизусть. Грэм никогда не узнает. – Его ресницы трепещут, и он постукивает костяшками пальцев по столу. – Надо же, так шифровались, а я все-таки узнал.

– И кто же он? – спрашиваю я.

– Понятия не имею. Номер мне незнаком. Он даже с кодом не нашего региона. Наверное, одноразовый телефон.

– Ты поговорил с ней об этом?

Грэм отрицательно качает головой.

– Я все ждал подходящего момента. Но потом…

Рейчел обрывает его.

– Никто не должен знать об этом.

– Почему? – недоумеваю я.

– Это мотив, – объясняет Рейчел.

Грэм кивает.

– Это еще один аргумент против меня. Ревнивый бойфренд убивает свою девушку, когда узнает, что она крутит с другим у него за спиной? Старо как мир.

Я фыркаю, потому что он прав. Но действительно ли Шайла обманывала его? От этой мысли становится не по себе, и внезапно меня бросает в жар, прошибает пот и немного тошнит.

– Где здесь туалет? – Я вскакиваю из-за стола.

Рейчел показывает в дальний угол комнаты. Закрывая за собой дверь кабинки, я сажусь на холодный керамический унитаз и прокручиваю в голове слова Грэма, пытаясь понять смысл всего, что он сказал. После таких признаний он должен бы испытывать облегчение. Но по внешнему виду Грэма этого не скажешь. Он похож на оболочку когда-то хорошо знакомого мне человека, на окаменелость времен моей прежней жизни. Я задаюсь вопросом, не прячется ли в этой раковине социопат, равнодушный к причиненной им боли, ищущий выход из этого уютного убежища, изголодавшийся по манипуляции, изнывающий от скуки.

Иногда трудно разобраться, кто ты есть на самом деле, а какие качества приписываешь себе под влиянием чужого мнения. Мама всегда говорила мне, что я слишком доверчивая – мое простодушие ее восхищало, но в то же время она боялась, что это обернется для меня неприятностями. Неудивительно, что я сама стала воспринимать себя как человека легковерного, которого можно без труда обвести вокруг пальца. И теперь, находясь рядом с Грэмом, невольно задаюсь вопросом, не становлюсь ли я жертвой собственной наивности, готовая поверить ему просто потому, что он здесь, прямо передо мной, а Шайлы уже нет. В тесноте стальной кабинки меня вдруг пронзает мысль, что Грэм может и лгать.

Я медленно ополаскиваю руки и возвращаюсь за столик, устраиваясь напротив него и Рейчел.

– Почему я должна тебе верить? – спрашиваю я, глядя ему в глаза.

Грэм качает головой и смотрит в пол.

– Ты думаешь, что я конченый негодяй.

Я сохраняю невозмутимое выражение лица, не раскрывая свои карты. Я хочу верить ему, но его правда означает, что виновен кто-то другой из тех, кого я знаю. Думать об этом невыносимо.

Рейчел с такой силой хлопает ладонями по столу, что Ти Джей поворачивается к нам.

– Джилл, – шипит она. – Доверяй ему. – Это приказ, а не предложение.

– Ты можешь мне верить или не верить, – спокойно и размеренно произносит Грэм. – Но факт остается фактом: я собираюсь очистить свое имя, с тобой или без тебя. Чьей версии этой истории ты намерена придерживаться? – Он складывает руки на груди и смотрит на меня с вызовом, теперь такой уверенный в себе, больше похожий на того Грэма, какого я знала когда-то. – Ты любила Шайлу, так же как и я.

Ти Джей подходит к нашему столику и мягко кладет руку на плечо Грэма.

– Время вышло, Кэллоуэи. – Он улыбается. – Вы всегда можете вернуться через неделю.

Рейчел встает, и они снова переглядываются. Их неразрывная связь очевидна. Я буквально чувствую, как Рейчел борется с желанием обнять его. Тайный язык братьев и сестер настолько интимный, что мне неловко присутствовать при этой сцене и хочется отвести глаза. Грэм еще раз бросает взгляд в мою сторону, прежде чем повернуться и уйти, шаркая по белому коридору. Его длинные руки повисают плетьми, и он нервно перебирает пальцами, удаляясь все дальше. Вскоре он исчезает из поля зрения.

Рядом со мной Рейчел шумно выдыхает.

– Пойдем.

16

Спустя неделю я все еще в оцепенении под впечатлением от недавней поездки в Коннектикут, когда мне на глаза попадаются флаеры. Они пришпилены к пробковой доске в закусочной Дианы поверх объявлений о найме няни и уроках игры на фортепиано. Напечатанные на толстом картонном листе, вероятно украденном из художественной студии «Голд Кост», буквы как будто кричат, взывая ко мне.

РОК-ГРУППА WONDER TRUCK[57]

ТОЛЬКО ОДИН ВЕЧЕР

«ГАРАЖ»

СЕГОДНЯ, 25 ЯНВАРЯ

НАЧАЛО В 20.00

ВХОД $5

– Джаред будет звездой. – Диана подходит сзади, толкает меня плечом и подмигивает. В субботу, в семь утра, в закусочной никого, кроме нескольких стариков, молча жующих овсянку. Я нарочно притащилась сюда так рано, чтобы под пончики и бекон спокойно позаниматься, начать подготовку к экзамену на стипендию, но мне следовало бы догадаться. Игроки, теперь включая и Джареда, повсюду.

– Я видела его здесь на днях с младшим Миллером, они долго обсуждали это, – говорит Диана. – Вот будет радости-то, да? – Она широко улыбается мне, и пучок рыжих волос подпрыгивает у нее на макушке.

Я сглатываю комок в горле и заставляю себя кивнуть.

– О да. – Во рту как будто песок. – Можно мне пару пончиков с собой?

– Уже несу. – Диана исчезает за прилавком, а я прислоняюсь к стене и закрываю глаза. Джаред устраивает концерт. Почему я об этом ничего не знаю?

Мне отчаянно хочется написать Никки или Квентину, узнать, что планируется на сегодняшний вечер. Или попросить Генри заехать за мной, чтобы мы могли отправиться туда вместе. Очевидно, все начнется с разминки для Игроков, поток такси потянется в сторону «Гаража», а потом состоится афтепати для своих. Я хочу спросить Джареда, почему он скрыл это от меня; хочу накричать на маму за то, что меня держат в стороне от всего, включая нашу семью. Я хочу пожаловаться на это Рейчел, хотя знаю, что она предпочтет поговорить о визите к Грэму на прошлой неделе, а я определенно не готова снова перемалывать это.

И тогда я отправляю сообщение тому единственному, кто еще не полностью списал меня со счетов. Пока.

«Ты слышал о сегодняшнем выступлении мальчишек?» Если Адам примчался, то ответит.

«Да».

«Пойдешь?» – набираю я дрожащими пальцами. Я до боли скучаю по нему. Так хочу, чтобы он заключил меня в свои знаменитые медвежьи объятия. Прочитал мне строчки из своего нового сценария. Улыбнулся, сверкнув ямочкой на щеке.

«Ага».

«Может, увидимся до начала?»

«Не могу. – Его ответ обжигает. Но тут он снова начинает печатать, так что три пузыря всплывают друг за другом. Весь день буду занят с Большим Кейтом».

Я прикусываю губу. Могу я попросить его отменить все дела? Неужели он не чувствует, что мне это очень нужно? Что я нуждаюсь в нем?

«Понятно», – отвечаю я.

«Увидимся там, Ньюман, не волнуйся. Я тебя найду».

Мое сердце подпрыгивает, и тепло разливается в груди. Мы все еще существуем.

Если хорошенько прищуриться, главная улица Золотого берега больше напоминает кусочек Сохо, а не то, чем она является на самом деле: бетонным променадом вдоль песчаного берега. Среди здешних достопримечательностей можно отметить крошечный бутик, где продают увлажняющие средства с трехзначными ценниками и блестки в форме сердечек; студию сайклинга, где затянутые в лайкру молодые мамочки смакуют коктейли для похудения по двенадцать долларов; суши-бар с меню омакасэ[58], когда-то названный ресторанным критиком «Нью-Йорк таймс» «почти достойным того, чтобы ради него покинуть пять боро»[59]; и реликт Золотого берега, «Гараж».

Это единственная концертная площадка к северу от скоростной магистрали Лонг-Айленда, и сюда регулярно приглашают артистов из штатов дальше Нью-Джерси. Однажды мои родители поклялись, что видели, как Билли Джоэл всю ночь просидел за дальним столиком, потягивая марочное вино и посылая шоты водки блондинкам в первом ряду. Но это было еще в девяностых. Теперь его чаще называют рудиментом старого Золотого берега, который привлекал прикольных художников-керамистов вроде моей мамы и бывших корпоративных юристов, желающих провести остаток своих дней, бездельничая на пляже в домах, построенных еще до Гражданской войны. Первые поселенцы Золотого берега не знали гардеробных, забитых рубашками поло от Brooks Brothers, и кухонь с хрустальной посудой Waterford. Я всегда думала, что «Гараж» продержался так долго, потому что служит вечным напоминанием о глубине падения человеческой морали.

Двоюродный брат Роберта, Луис, несколько лет назад заделался букером[60], когда понял, что за пределами городских кварталов Нью-Йорка существует целая непокоренная ночная жизнь. Он всегда пускал нас на концерты бесплатно. Полагаю, он пошел на большой риск ради Джареда и Брайса, выделив им прайм-тайм в субботу вечером. Но, подъезжая к «Гаражу», я вижу огромную очередь, выстроившуюся вдоль квартала. Мелькают десятки знакомых лиц – ребята из нашей школы и несколько парней из Картрайта, которые иногда пытаются сорвать вечеринки Игроков. Наружные стены заведения оклеены плакатами и разрисованы граффити, что резко контрастирует с морем строгих рубашек, выглаженных брюк цвета хаки и двухсотдолларовых флисовых пальто. Девочки, в лучших выходных нарядах, покачиваются на каблуках высоких черных сапог, достойных манхэттенского клуба или собрания женского студенческого общества. Я мысленно чертыхаюсь при виде десятиклассниц с укладками явно из салона красоты.

Я подхожу к началу очереди, где Луис уже продает билеты, и улыбаюсь, зная, что он помнит меня.

– Пять баксов, – говорит он с каменным лицом. Конец моим бесплатным визитам. Я протягиваю ему смятую купюру и захожу внутрь.

Воздух сырой и спертый, и я вдруг остро осознаю свое одиночество. Интересно, кто меня видит, кому на меня не плевать, станет ли мое появление пищей для сплетен на несколько недель. Но потом я ловлю себя на мысли, что все это отдает элементарным нарциссизмом. Никому до меня нет дела. Вот что я должна помнить. Воодушевленная, я устремляюсь к бару, С-образной деревянной стойке, приютившейся под анархистским флагом, и проталкиваюсь мимо заоблачных каблуков и высоких воротничков. Но, прежде чем я добираюсь до липкого прилавка, кто-то прикасается к моей пояснице.

– Привет, Ньюман.

Я резко оборачиваюсь и вижу прямо перед собой Адама, в черной джинсовой куртке и круглых пластиковых очках. Он выглядит усталым, каким-то потрепанным и немного грустным, но протягивает мне холодную банку сельтерской со вкусом грейпфрута. Я втайне радуюсь тому, что это не пиво.

– Ты здесь, – говорю я. – Слава богу.

Он улыбается и обнимает меня.

– Ни за что не пропустил бы. – Он делает глоток из такой же банки и кивает в угол сцены. Я прослеживаю за его взглядом и вижу, что оттуда на меня смотрят Игроки. Генри надувает губы и засовывает руки в карманы. Роберт опять показывает мне средний палец, а Марла отводит глаза. Но больше всего ранит реакция Никки и Квентина. Оба с непроницаемыми лицами равнодушно взирают на меня. Я хочу снова оказаться рядом с ними, приобщиться к их секретам, ритуалам, шуткам, понятным только избранным. Но мне ничего не остается, кроме как залпом осушить банку сельтерской.

– Ты не боишься, что тебя увидят со мной? – спрашиваю я.

Адам кивает и машет им. Только Квентин приветственно вскидывает руку.

– Пф, еще чего, – говорит он. – И кто они мне, в конце концов?

Я заливаюсь румянцем. Гаснет свет, и «Гараж» становится непроглядной бездной. Гитарные аккорды разрывают воздух. Звучат радостные возгласы, и на сцене вспыхивает прожектор. Мою кожу покалывает, по спине стекает капелька пота.

– Мы – Wonder Truck, и мы, черт возьми, сотворим это чудо! – кричит Брайс в микрофон. Позади него семифутовый Ларри Крамер устраивается за барабанной установкой – даже сидя, он почти вровень со стоящим Брайсом.

Адам издает вопль и кричит в толпу.

– Да, Миллер! – Я чувствую, как он ерзает рядом со мной.

Зал превращается в торнадо, все вокруг подпрыгивают, дергаются, натыкаясь друг на друга. Игроки, даже девятиклашки, стоят возле самой сцены, размахивая поднятыми руками. В углу трутся задницами ребята из дискуссионного клуба, немного не попадая в ритм.

Я перевожу взгляд на Джареда. Он стоит на правой половине сцены, раскрасневшийся, ликующий. Лоб у него влажный, бас-гитара упирается в колено, выставленное вперед. Он раскачивается в такт нервным гитарным аккордам Брайса. Пот стекает с его бровей, веки трепещут. Я узнаю это гиперсосредоточенное выражение лица, которое появляется у него, когда он пытается решить задачу по геометрии или пробиться сквозь дебри трудной для понимания книги. Но сейчас его губы растягиваются в легкой улыбке. Для него это не работа. Это его жизнь.

Когда песня заканчивается, Джаред встряхивает волосами и вытирает лицо краем белой футболки. Он смотрит поверх ликующей толпы, обшаривая глазами зал. Его взгляд на миг задерживается на том месте, где стою я. Интересно, видит ли он меня сквозь яркий свет? Знает ли о том, что я здесь, что болею за него?

Прежде чем я успеваю ответить самой себе, они вступают с другой песней, такой же громкой и быстрой. «Гараж», словно надувной дом, расширяется и сжимается с каждым ритмичным движением ног. Деревянные половицы скрипят и прогибаются.

– Они порвали зал! – кричит Адам, перекрывая грохот музыки. Его голос, теплый и влажный, врывается мне в ухо. – Джаред потрясающий!

«Это точно», – хочу я сказать в ответ. Его игра действительно впечатляет. Но сейчас у меня перед глазами только Никки и Квентин, которые танцуют вместе в углу, подпевают музыкантам, зная наизусть тексты песен, которых не знаю я, и мне даже не предложили их выучить. Я невыносимо скучаю по ним, как по Шайле, но страдаю еще больше, потому что они здесь, в другом конце зала.

– Мне нужно на воздух! – кричу я Адаму. И выжидаю немного, надеясь, что он последует за мной, но нет. Он лишь кивает мне, не сводя глаз со сцены, потрясая кулаком в воздухе.

Я протискиваюсь сквозь море потных тел к боковому выходу и толкаю плечом тяжелую металлическую дверь. Ледяной ветер едва не сбивает меня с ног, хлещет по лицу и треплет волосы. Но я наконец-то снова могу дышать. Я свободна. Я прислоняюсь спиной к кирпичной стене и поднимаю голову, выискивая глазами Овна. Я мысленно вычерчиваю его рога и воображаю, как он бодает других ночных странников, скачущих по небу. Мои пальцы коченеют от холода, но мне все равно. Приятно не чувствовать их, позволить чему-то онеметь.

Страницы: «« « ... 678910111213 » »»