Мой выбор Чередий Галина

Глава 22

Рунт с платьем явился, когда я уже основательно расслабилась. Он вошел бесшумно, только по влажной коже пробежал холодок сквознячка. Положил одежду на полку и приблизился к бадье. Встал у меня над душой, попялился с минуту и вроде бы собрался уйти. Даже шагнул к выходу. Но вернулся и стал демонстративно медленно закатывать рукава, вещая взглядом о намерениях исключительно далеких от невинности.

– Топить будешь? – поинтересовалась я, обреченно констатируя зарождение порочного предвкушения.

– Нет, – ухмыльнулся он в своей обычной манере и опустился на колени у бадьи.

Погрузил кисти в молочно-непрозрачную от взвеси мыла воду и коснулся пальцами в районе моего пупка. Едва уловимо обвел его по кругу. Я и не старалась сдержать рваный выдох и вздрогнула. Одно короткое прикосновение, сопровождаемое молниеносно потяжелевшим и загоревшимся голодом его взглядом, и я реально вспыхнула. Показалось даже, что услышала специфическое пф-ф-ф! как при воспламенении жутко горючей жидкости от первой же искры.

– Соня-Соня, – пробормотал оборотень почему-то очень тихо и медленно, едва позволяя мне чувствовать контакт с кончиками его пальцев, повел одной рукой вверх к груди, а второй – по животу вниз, еще более мучительно медленно. Мне тут же стало нечем дышать, голова закружилась, и я безвольно откинулась на бортик деревянной бадьи. – Как вспыхиваешь… Только коснись – и заполыхала… Знаешь… Знаешь, как таких, как ты, у ругару зовут? Полымянницы погибельные… – Его дыхание тоже стало рваным, будто подстраиваясь под мое, а голос постепенно трансформировался, обращаясь малоразборчивым порыкиванием. – Сами вы – живое пламя… Мужик любой в такой – что сухая трава вспыхивает и до смерти сгорает… Не потушить никак… Не желает ведь он погаснуть… Теперь я понимаю… – легчайшее скольжение добралось до моего уже затвердевшего соска. Рунт очертил его и сжал. Совсем чуть, а меня прогнуло, как от разряда, и, давя стон, я прикусила губу. И в тот же момент пальцы второй руки добрались до лобка и уверенно двинулись дальше. Мои ноги приглашающе разошлись, как сами собой. Я открылась Рунту, и он этим, не мешкая, воспользовался. Издав совершенно невозможный для человека рокочущий звук, он взялся наглаживать мои складки сверху и самую малость между ними, задевая каждый раз так точно в безумно чувствительной точке, что по моему телу прокатывалась волна дрожи, а по воде – рябь. Он не позволил себе вторгнуться в меня ни на сантиметр, но делал так хорошо. Господи, ТАК хорошо. Я не монашка и снимать напряжение самостоятельно не чуралась. Но и сама я бы не сделала себе хоть каплю приятнее. Мышцы лона чуть ли не судорогой сразу сводить стало от обездоленности. Я безумно хотела его внутри, хоть самую малость и это настолько распаляло, что чувствовала себя мчащейся к вершине или же летящей в бездну на дикой скорости. И этим безумным полетом целиком и полностью управлял Рунт, причем с легкостью, практически едва дотрагиваясь.

– Вот так… так… – уже откровенно рычал оборотень. – Гори-гори, полымянница погибельная… Сожжешь меня, а? Хочу сгореть… Все одно не живу… Хочу… В тебе сгореть… Сожги…

– Рунт! – Грань, отделяющая меня от высшей точки, истончилась до невидимости и все же оставалась непреодолимой. Мне бесконечно не хватало той самой, познанной с ними наполненности, и я уже была готова о ней молить: – Ру-у-у-унт же-е-е!

Он сжалился надо мной, но только самую малость. Дал мне себя внутри, но так, как сам решил. Обхватил мой затылок и жестко поцеловал, вторгаясь языком беспардонно, будто был хозяином, берущим свое в полном праве. По сути, имел меня рот в рот и при этом лишь только самую малость усилил давление своих пальцев внизу. Я забилась, крича в его губы, суча ногами и расплескивая воду. Удовольствие катилось по мне волна за волной, пока его не стало слишком много, а вот воздуха для дыхания не осталось совсем. Я вцепилась в его запястье, останавливая, и дернула головой, освобождаясь и тут же жадно вдыхая. Перед глазами медленно прояснялось, и едва я смогла видеть, так натолкнулась на взгляд блестящих, как при лихорадке, золотистых глаз. Он смотрел… черт, слов не подобрать… Словно поглощал, сжирал заживо, упивался и нуждался-нуждался-нуждался… Меня от этого опять тряхнуло, на сей раз уже полноценным разрядом, пронзающим от сердца и много-много глубже трепетом. Однако едва Рунт заметил, что я смотрю в ответ, как закрылся прямо-таки молниеносно. Резко поднялся, нацепив свою маску – циничную ухмылку.

– В продолжение нашей милой беседы, сладенькая Соня, работать как надо я могу не только членом, – насмешливо сообщил он мне, не скрываясь, поправил себя в штанах и пошел прочь, бросив напоследок: – Спать не смей! Вылезай уже и топай в залу. Покормить тебя надо. На голодной бабе особо в постели не поскачешь.

Блин, вот что это было за явление? Какой месседж оно должно было до меня донести? Уж точно не то, что он и пальцами баб доводить до оргазма способен на раз. Детство какое-то тогда выходит. Или это «я могу давать удовольствие без немедленной отдачи» послание? На кой черт что-то доказывать той, кому перед этим четко дал понять – «я тебя ни в хер не ставлю»? Хотя… чего я морочусь-то? Мне не все ли равно? Если Рунт именно такой законченный козлище, коим я его идентифицировала, то ему ничего не стоило сделать это просто так. Вот захотелось, и все. Но как же он смотрел… Если, конечно, это не приглючилось на фоне отходняка от эйфории. Так, главное в этом что? А то, что у меня все тело поет и по венам будто густой сироп вместо крови. Хо-ро-шо. А остальное пусть лесом идет. Путь через Пустошь – это мой личный долбаный Вудсток, так что вперед!

Из бадьи я выбиралась на немного резиновых ногах, с наверняка дебильной улыбкой на лице и трепетом предвкушения ночных безумств в душе. Вот же блин, по всему выходит, лучше себя в жизни не чувствовала. Экой легкостью восприятия бытия накрыло. Да, Рунт, признаю, работать ты умеешь как надо женщине. Тут только запомнить, что всерьез воспринимать тебя нельзя.

С платьем все же некая неувязочка вышла. Я когда его мысленно к себе прикидывала, то в голове-то свои габариты держала, а не гиперизящной Хитоми. Одно ведь дело привыкнуть, что в отражении не ты, а другое – научиться, не видя, точно промеры угадывать. Короче, у Хитоми очень уж хрупкие и узкие плечи оказались, а фасон платья предполагал их куда как пощедрее. В итоге у меня оно то и дело сползало то с одного плеча, то с другого. Ну чисто, блин, долбаная фотомодель на эросессии. Это не я так себе представила, это я четко узрела в быстро наливающихся бешенством взглядах Рунта и Рэя. Потому как в зале, куда я вышла с целью покушать, были не только они с хозяином дома, но и еще человек шесть незнакомцев. Подходя, я слышала громкую оживлённую беседу, что при ближайшем рассмотрении оказалась сольным театральным выступлением Рунта «как мы мочили троллей», а все остальные звуки принадлежали благодарным и выражающим восхищение слушателям. Но с моим появлением на него уже никто не смотрел и наступила неловкая тишина. Местные уставились на меня, все разных возрастов, но одинаково бородатые, и интерес читался на их мрачных физиономиях вполне себе четко и понятного свойства. Может, стоило попросить принести поесть в комнату или подождать, пока все разойдутся? Но Рунт сам велел идти быстрее, чего теперь зыркать-то?

Судя по влажным волосам проводников и чистой одежде, они умудрились освежиться с дороги в другом месте. Представлять меня собравшимся никто не потрудился.

– Иди сюда, Соня, – рыкнул Рунт, вскочил и придвинул свой стул вплотную к Рэю. Себе же он раздобыл другой, и только я умостилась, сел тоже впритык. Я оказалась практически зажата между ними. Причем сидящие напротив наблюдали за рассаживанием молча, но так пристально отслеживая меня, что стало не по себе.

Но этим неловкость не закончилась.

– Да что же это… нарочно, что ли… – раздраженно, еле слышно проворчал оборотень, и я, проследив за направлением его взгляда, поняла, что декольте платья на мне выходило глубоковатым. Особенно сидя.

Рэй молча подорвался с места, шагнул к длинным полкам у стены и выхватил оттуда какую-то тряпку, что была кухонным полотенцем. Чистым, слава богу, потому как он взял и повязал его мне на шею, как ребенку слюнявчик, чтобы он не изгваздался. Ну надо же, какая забота о моем целомудрии! Заржала бы, но обстановка не располагала.

– Сейчас тебе чего повкусне… – подорвался Легби, но Рунт на него злобно зыркнул. Поставил передо мной явно заранее приготовленную тарелку, и они с драконом принялись в четыре руки накидывать в нее всякой снеди, что была в изобилии на столе. Причем, походу, по принципу – кто больше. Пришлось остановить их, выставив над тарелкой ладонь с растопыренными пальцами. И все это по-прежнему под затянувшееся молчание с противоположной стороны стола.

– Вот оно, значится, как… – изрек многозначительно один из мужиков, седой и с редковатой, но длиннющей бородой. Хоттабыч. – Как и сказывали, ага.

Сидевший рядом с ним мужик помоложе, но, судя по схожести, явно родственник, заерзал нервно, пырясь на меня особенно неприятно. Бледно-голубые его зенки на выкате шарили по мне с каким-то нездоровым упорством. Так и лезло в голову «маньяк натуральный».

– Потолковать бы, Рунт, – буркнул он и противно облизнул верхнюю губу.

– Нет! – отрезал оборотень. – И речи не заводи! За троллей рассчитайтесь, да и поехали мы.

– Так мы ж и не против! – ответил седой. – Мы только за. И даже двойную плату готовы без торга. Но и вы ж нам навстречу…

– Нет! – грохнул Рэй так, что все за столом вздрогнули. Маньяковатый урод сначала глянул на блондина испуганно, но его взгляд быстро стал меняться, наливаясь злостью.

– Добрые крашеры, вы ж из Пустоши ходите, туда-сюда, вам дорога открыта, – монотонно завел его родич. – А мы все тут и тут. Раф-то мой уже тридцати годов от роду, а своей бабы у него нет. Уступите, а? Вы ж себе всегда другую найти сможете. Слыхали мы, вне Пустоши баб тех – тьфу! Что малевок крылатых в день лета – тьма! И все собой хороши. А нам бы эту. Она моему Рафу сразу глянулась, как только увидал ее еще за частоколом.

– Отродясь я людьми не торговал и начинать не буду! – стоял на своем Рунт. – Наша она, и кончен разговор! И начинать его незачем было! Да и не наша бы была, все одно – скотство это.

И будто добавляя веса своим словам, обхватил своей ручищей меня за плечи, повернул к себе и, наклонив голову, смачно и прямо-таки чрезмерно порочно поцеловал в губы. Как если бы ставил эдакую жирную печать собственника. Конечно, дурость и мужицкое самоутверждение, типа столбик обоссал, но за неприятие работорговле – гигантский респект кобелю.

– Так она же баба! Где ж там люди? – подал голос желающий прикупить меня по случаю говнюк. Он мне и до того не нравился ни капли, а теперь и вовсе стал омерзителен. Сука, да я ему так бы и врезала наотмашь чем под руку попадется.

– Наша баба! – опустил кулачище на стол оборотень, заставив подпрыгнуть всю посуду. Ваша-ваша, вот и слова против не скажу сейчас! – Деньги за троллей на стол, старейшина, у нас есть чем заняться кроме болтовни с вами попусту.

Бородатый приверженец постулата «баба не человек» подорвался с места, опрокидывая стул, облил всех напалмом бешеного взгляда и вымелся из залы, громко хлопнув дверью. Фух, да попутного тебе урагана в задницу!

– Кушай, Соня, – наклонившись и коснувшись моего виска губами легко, но так значимо интимно, что волоски повсюду встопорщились, тихо сказал Рэй. – Остывает все. Кавака хочешь?

Вообще-то, когда за тебя, словно за безвольную и бесправную скотину торгуются, это как-то не слишком способствует аппетиту. А главное – бесит-то как! Однозначно этот пожар стоит залить. Тем более я и так думала тяпнуть для храбрости.

– Хочу! – кивнула я. Рунт тут же поставил передо мной небольшую, совсем не как те громадины, что тут у всех, кружку. А Рэй ее наполнил. Ну что тут скажешь? Круто! Жаловаться на недостаток внимания точно не стоит.

– Уважаемые крашеры, население Некки премного благодарно вам за избавление от БОЛЬШЕЙ части семейства троллей, – заскрипел, наконец, родич умчавшегося психа. И начало его речи вот сильно мне не понравилось. – И оплатить мы готовы, невзирая на запрошенную непомерную цену. Но тут такое дело… платить мы готовы за всех троллей. А вы нам привезли клыки только самки и девяти выплодков. А ну как самец и остальные так и ходят рядом? Вы уж добейте их, и тогда…

А вот это называется «технично сруливать». Или даже откровенно нае… хм… кидать. Мир другой, обычаи, законы другие, даже действующие лица не все люди, а фокусы одни и те же.

Глава 23

– Не было с ними самца. А те мелкие без самки и сами собой помрут, или сожрет их кто, – процедил Рунт, недобро прищурившись.

– Надо бы нам наверняка узнать, – уперся жадный козлище. Остальные бородачи стали на него поглядывать недоуменно, а то и возмущенно. – Платить, так за всех сразу.

– Вот, значит, как, старейшина? – ухмыльнулся оборотень, и я не только отчетливо ощутила исходящие от него волны злости, но и увидела вдруг легкую золотистую дымку, что окутала его. – Да риш с ними, с монетами. Только больше мы с побратимом тогда в Некку ни ногой. Хоть какая с вами беда, вестей нам и не думайте слать. Да и всем встречным крашерам разнесем предупреждение, что с вашим фортом дел иметь нельзя.

– Да что же это! – взорвался один из молчавших до сих пор бородачей, вскакивая. – Ты что же это творишь, Нелай?! Нам из-за твоего сынка-изверга еще и помощи крашеров лишаться? Мало было того, что он за пять лет трех баб замордовал? Да каких! Разве и так у нас их много? Сколько бы детей те нарожать могли, вместо того чтобы в земле гнить теперь!

Сука-а-а-а, а мне, похоже, неспроста этот Раф натуральным маньячилой показался.

– А ну утихни, Луни! – рявкнул на него старейшина, и бунтарь мигом скис, плюхнулся назад, будто ему на макушку валун упал. И тут же сменил тон, обратившись чуть не с подобострастием к Рунту: – Я платить не отказываюсь, уважаемые крашеры. Упаси меня Певень-Хозяин-Дорог от такого! Завтра с утра все и принесу. Сам лично до монетки, все по-честному. Просто по чести было бы тогда, чтобы и вы последних троллей таки выследили.

– Выследим. Слово даю, – огрызнулся брюнет и с явным посылом «валите на хер». – А теперь отдохнуть нам надо.

Все повскакивали, стали прощаться и повалили к выходу в сопровождении Легби.

– Ты есть сегодня будешь? – тут же переключил на меня свое внимание Рунт. – Платье это ришево сожгу завтра. А тебе одежку купим такую… чтобы никто больше буркалами своими наглыми не облизывал. И платок.

– Угу, паранджу тогда уж, – фыркнула я, принявшись поглощать, наконец, еду. Все же очень вкусно. Мясо, овощи – все здесь принято готовить отдельно, таких блюд, как наши тушеные вместе рагу или типа того, нет, но выходит очень здорово. Обжарка каждому ингредиенту придает свой вкус, но и соединяет их в единую вкусовую симфонию при совместном употреблении.

– Что? – недоуменно сверкнул зенками оборотень.

Для наглядности я даже типа продемонстрировала, поднеся растопыренные пальцы к лицу, подмигнув ему между ними.

– Штука такая, лицо закрывать, чтобы одни глаза видать.

– У тебя и глаз хватит… – выпалил Рунт, но тут же осекся: – Ишь ты, губы они раскатали! Сначала Легби, теперь этот звереныш… И такое же, чую, постоянно будет! Хоть в торбу бездонную тебя прячь! За безмозглых нас держат, слышь, побратим. Идите, дурни, побегайте за остальными троллями, ага. А потом Соньки своей и следа не сыщете. Гахраны недалекие, думают, мы свое-то не найдем хоть под землей, хоть в схроне любом, хоть под пологом любым. Как же! Хотя и понять их можно. Им сроду девок таких видать не приходилось. Если и сами Светила на тебя позарились… И где такую только нашли. Вот, кстати, и правда – где?

– Киор Вайс сказал, что в какой-то провинции. Светила там с засухой боролись, а я им в толпе на глаза и попалась. Купили у родителей, как козу, – ответила машинально.

– Сказал, говоришь, – развернулся ко мне всем корпусом Рунт и уставился с интересом. – А ты что же, ничего сама не помнишь?

Блин, может, не стоит палиться, что я «новенькая на районе» до такой степени? Одно дело признать, что у меня нет знаний о Пустоши и том же Радвелате, и совсем другое, что у меня их нет в принципе обо всем мире. Это все равно, что попросить уж прямо: «Разводите меня, лохушку такую, как только вам пожелается». А с другой стороны… Куда уж дальше? И чего им утруждаться дурить меня, если и так получают все, что хотят. Денег им моих не надо, а кроме секса, в котором пообещала не отказывать, с меня и взять-то нечего. Подняла кружку с каваком и приложилась основательно. В голове почти сразу начало приятно пустеть. А и фиг с ними, с умалчиваниями. В конце концов, я живой человек, а о пережитом при переходе ни с кем толком и не говорила. Пусть себе слушают.

– Ничего. Вот только что меня душил крылатый псих в моем мире – и вдруг очнулась на алтарном камне. – Меня невольно передернуло, и я прикончила залпом свое питье. Рунт тут же налил снова. – Холодно, мокро, горло адски болит. Привязана, так что и не шевельнуться. Темнота, костер пылает. Рядом чудища в балахонах, говорят на тарабарском. Я в первый момент языка не понимала. Попыталась сразу и сбежать. Руки чудом из ремней выкрутила, потихоньку и остальное отстегнула. Свалилась вниз, киоры эти давай орать, я – бежать. Не вышло. Застряла в преграде невидимой и задыхаться начала. Опять отключилась. В себя пришла в кровати в покоях этой Хитоми, – сделала жест рукой, указывая, собственно, на тело, что им обещано на всю дорогу до побережья, и прихлебнула еще. – Тело не мое. Где нахожусь – не понимаю. В зеркало смотрю… Мама дорогая, как так-то? Ничего не соображу, а тут Светила эти с Вайсом ввалились. Взялись меня крутить и как скотину на базаре рассматривать голышом. Возмутиться попробовала. Вайс принялся перед ними лебезить, типа я слаба и не в себе пока. Они покривились, но таки согласились отвалить. Сказали, вернуться через два дня и тогда уж… Пришлось делать вторую попытку. Надеюсь, с вашей помощью эта будет удачной. – Ну, можно сказать, подлизалась чуток. А что, мне не трудно, а мужикам приятно. И про Марта упоминать не стала. Себя сдаю с потрохами – мое право. А еще кого-то палить нечестно будет.

– Вот ты отчаянная девка, Соня! – ухмыльнулся Рунт, глядя, однако, очень пристально и серьезно. – Очнулась в чужом мире, знать ничего не знает, понимать не понимает, но рванула сломя голову куда-то. Я со страху, небось, еще на том камне бы помер.

– Ну да, ну да, – фыркнула я, чувствуя себя уже изрядно пьяненькой, – после всех тех страхов господних, что в этой вашей Пустоши насмотрелись.

– Сравниваешь! Это-то страхи понятные, к каждому знаешь хоть примерно, как подступиться, а то вообще другой мир! А ты один и ни риша не понимаешь.

Ну не одна, слава богу, но по сути верно. Тогда в первый момент было не до осмысления полного, а вот уже у Дишки, пока их ждала, таким ужасом и отчаянием чернющим иногда накрывало по ночам, что подушку грызла, только бы не завыть в голос. Все на ум приходило: и момент смерти во всех подробностях, и алтарь этот жуткий, и перспективы супермрачные. Что поймают, вернут, черт-те как накажут, а и не накажут, все одно ужас впереди. И что ничего не выйдет, нет способа вернуться и жить мне тут до конца. А что за конец мне светит? Чужой мир, всем на тебя плевать, жизнь твоя ничего не стоит. Я снова передернулась и мотнула головой, прогоняя ненужные сейчас эмоции.

– Так, я не поняла, ты сейчас зачем-то ко мне подлизываешься? – покосилась на Рунта.

– Дело к ночи, и дорога в кровать, чего же тут непонятного, женщина.

– Точно! – не смогла сдержать я смех. – А то уж испугалась, что ты сломался. Никаких тебе подколок и хамства с похабщиной аж целых пять минут.

– Ну не настолько я плох, – нахмурился на секунду Рунт, но тут же и улыбнулся. Именно улыбнулся. А ведь это в первый раз. Серьезно. Я моргнула, зависая, неотрывно глядя на него. Ясное дело, чего на него все Дишкины подавальщицы велись. И еще мне ясно, что я реально захмелела. – Ты и сама кусаться горазда.

– Соня, правильно ли я понял, что Светила с тобой после обряда постель не делили ни разу? – вступил в разговор Рэй, развеивая мое зачарование оборотнем. Я резко обернулась к нему.

Ой, божечки, это что, тот момент, когда парень спрашивает тебя о твоих бывших?

– Нет. – По-моему, развернутые ответы тут неуместны.

– А прежняя владелица тела часто с ними была?

– Очевидно, да, – не смогла не скривиться, припомнив телесную реакцию на золотомордых. – Вайс болтал что-то про любимицу или типа того.

Угу, а еще про каждую ночь на протяжении двух месяцев.

– То есть Хитоми была любимицей Светил еще до обретения маны?

– Ты с какой целью интересуешься? – прищурилась я подозрительно.

– Всего лишь прикидываю, в какую ярость они пришли после твоего побега, – пожал широченными плечами Рэй.

– А кто бы не взбесился? – пробурчал оборотень.

– Да какая разница, – беспечно отмахнулась я. – У Светил этих еще баб полно. А мне домой надо.

– Домой-домой, заладила, – проворчал Рунт, подливая мне еще. Это когда я выхлестать успела? – Сама сказала, что у тебя там даже мужика нет. Чего рваться?

– Да при чем тут мужик?! – возмутилась без особого энтузиазма я. – Там мой мир, моя настоящая жизнь. Там я настоящая!

– А какая ты настоящая? – снова поймал мой взгляд Рунт. Поразительные у него глаза все же. Как там зовется этот желто-золотистый камень? Цитрин? А еще он смотрит… ну как будто ему не все равно. Коротко глянула в голубые лагуны Рэя. Смешное сравнение, но именно оно почему-то в хмельную голову лезет. И этот так же уставился. Я пьяна и могу плоховато соображать, но помню, что такое болтовня с парнем, просто чтобы говорить. Когда он как будто бы интересуется тобой, а на деле – отыгрывает обязательную программу до момента перехода в горизонтальную плоскость. Здесь и сейчас с этими мужчинами все не так. Потому и ответила вместо того, чтобы отшутиться, соскочить с темы.

– Я? Обычная. – Ладно, может, не совсем, скорее уж, очень старалась все время быть обычной. Без особого успеха, впрочем. Но ведь сейчас речь больше о внешности все же. – Не… такая, как эта Хитоми. На меня настоящую никакие Светила бы не позарились. – И умолчим, что и вы с Рэем тоже. Хотя ему-то как раз похрен на все, кроме маны, так что он мог бы. – И я настоящая никогда бы не отважилась… на вас… обоих. Не-а. Ни под каким зельем, ни просто так.

– Почему? Разве тебе с нами было плохо? – Оборотень положил ручищу на мой затылок и принялся перебирать пряди, чуть массируя кожу. Веки мигом отяжелели, температура внутри поползла вверх. Я не сопротивлялась этому. Наоборот, с готовностью поддалась. Повернула голову и легко, вскользь, поцеловала внутреннюю сторону его широкого запястья. Рунт рвано вдохнул. И мне так понравился этот звук.

– Э-э-эм… нет, – пробормотала, поворачиваясь к Рэю и нарываясь на его обжигающе голодный взгляд. – Плохо не было. Но это… – Бесконечно далеко от моих фантазий о единственном, любимом, традиционной семье, детях, когда придет время. – Против моих принципов.

– Твои принципы велят тебе отказываться от удовольствия? – спросил он, протянул руку и нежно обвел мои губы. Стало еще жарче и как-то совсем-совсем легко во всем теле, и я поцеловала его пальцы, благодаря за чувство парения-предвкушения. – Это дурацкие принципы, – хрипло буркнул дракон и, подавшись вперед, одарил кратким поцелуем-ожогом. Мгновенное, но такое мощное касание, что оставляет тебя нуждаться в продолжении.

– Смысл жизни не в одних сплошных удовольствиях! – Я едва могла вспомнить, о чем у нас тут речь, и сформулировать внятный ответ. Ну не хочу я сейчас говорить. Не хочу помнить, отчего загораться для двух мужчин – неправильно и порочно. Хочу еще целоваться. – И это неправильное удовольствие, если после ты ощущаешь стыд за него или душевный дискомфорт.

– Ты ощущаешь это сейчас? – перехватил инициативу Рунт, вынуждая меня склонить голову набок, давая побратиму возможность неторопливо погладить губами кожу на моей шее.

– Черт… нет. А-а-ах! – Две волшебные вещи случились сразу. Ладонь Рунта скользнула в мое чересчур свободное декольте, обхватывая уже и так занывшую грудь, а Рэй поднял подол, пробегаясь первым пристрелочным касанием пальцев по внутренней стороне бедра. Я захлебнулась воздухом и зачастила, донося важное, но стремительно ускользающее из занимающегося пламенем разума: – Но ведь все, что было… оно как бы и не считается. Это… ну оно не в моей реальности. Я все это оставлю здесь. И никаких больше безумств. – Ну да и заодно и удовольствия за гранью, да, Соня? Чего-то жалко себя внезапно. – Слушайте… а… а пойдемте в постель уже?

Возражений не последовало.

Глава 24

Эммирэй

Я подтянул покорно льнущую Соню к себе на колени и поднялся с ней. Странно, что побратим дал мне это сделать, ведь я замешкался после ее предложения отправиться в постель. Все потому, что думал о том, что я услышал в ее словах о доме. Тоску. Тоску по месту, где она при этом не была счастлива. Разве это нормально? Хотя чему удивляюсь? Разве я был счастлив до того, как Лалинон прокляла меня? Я всегда был чем-то недоволен. Мне постоянно всего было мало, недостаточно, скучно, пресно. Я хватал все, до чего мог дотянуться, но тут же разочаровывался. Постоянно соперничал с кем-то, был неудовлетворен, чувствовал себя обделенным, недовознагражденным судьбой и при этом бесконечно мерзко пресыщенным. Конечно, по моему мнению, крылья мне полагались чуть ли не от рождения, так почему их все не было и не было? Как смеют другие подниматься в небо, пока я все еще хожу? Но утратив все, разве я не захотел это немедленно вернуть? Разве сразу понял, что большая часть прежней жизни была бесполезной тщетой? Разве я и сейчас не мечтаю о возвращении всего, как было? Не в точности как раньше. Но о крыльях грежу все так же отчаянно. Вот и Соня. То была ее жизнь, и она хочет ее обратно. Какой бы ни была. Ведь здесь она не познала ничего лучше. Или познала, но не верит, что оно достаточно? Что я… мы можем сделать, чтобы поверила? Зачем? Я хочу ее и все то, что она принесла с собой. Без временных рамок.

Соня потерлась губами о мою шею, и я споткнулся на лестнице от жесткого тянущего спазма в паху, ускоряясь. Оглянулся на Рунта и чуть не обжегся о его хищный взгляд. При этом двигался он не торопясь, как если бы нарочно придерживал себя. Едва войдя в комнату, поставил Соню на ноги и без затей, просто спихнул ришево и так все время сползавшее платье с ее плеч. Ткань, тихо шурша, поползла к ее ступням, а я прижался к изящной спине, подхватывая груди жадными ладонями, как чашам. Чуть сжал, любуясь через ее плечо щедрой плотью в моем плену, и принялся дразнить заострившиеся соски, задевая их большими пальцами. Она отозвалась, всхлипнула, чуть вздрагивая, прогнулась, бессильно откидывая голову на мое плечо, отдаваясь всему, что захочу ей дать. Не мешкая, скользнул рукой вниз по ее ребрам и вздрогнувшему животу сразу ей между ног. Пальцы с ходу нырнули в обильную жаркую влагу. Готова. Полыхнуло в сознании, отправляя с полувдоха в плотный, струящийся живым потоком по нервам жар. Просто толкнуть на кровать и вогнать себя, получая столь желанное. Просто. Сейчас. Доступно. Немедленно. Она вскрикнула и взвилась на носочки, прогибаясь еще сильнее, и в мою и так изрядно захмелевшую от похоти голову ударило волной женского предвкушения скорого наслаждения и чистой маны. Впитывал ее сознанием, кожей, вдыхал, ловил вкус, нуждаясь с каждой секундой все отчаяннее. А Соня и отдавала сильнее, больше. Никто мне не отдавал себя ТАК. Как если не будет ничего вне этого. Как если бы ничего ярче не случалось и нет надежды, что случится. Настолько, что меня затрясло словно в предвестии разрядки от первого же ее тихого протяжного стона. Развернув Соню к себе, я запрокинул ей голову, на секунду лишь позволил столкнуться нашим взглядам. Ее расширенные зрачки – пугающие провалы прямиком в нее, в едва знакомую, украдкой подсмотренную и практически сворованную, обманом захваченную сущность женщины из чужого мира. Ошеломляющая остро-сладостная мука во мне повсюду – дракон взвился, ожил, встопорщился, отвечая на ее молчаливый призыв. Вмиг будто искромсал в тысяче мест мою кожу изнутри острыми гранями чешуек, обжег болью и отступил самую малость, оставляя меня с непознанным прежде, запредельным уровнем чувствительности, которая вся направлена на отклик Сони. Я сомкнул наши губы, упиваясь ею и собственным шоком. Наш первый настоящий поцелуй. Та дикая ночь у реки не в счет. Я просто жрал тогда ману, жрал по-звериному, захлебываясь и не разбирая ни единого ее оттенка с голодухи. Не помнил ничего, ни одного касания или нюанса ощущений, кроме экстаза насыщения. Сейчас другое.

Скольжение всего лишь моего языка по ее. И буря, дробящая все, до самых костей, готовых от лишнего вздоха начать ломаться и принимать иную форму. Ее вздоха.

Протяжный стон в мой рот, переродившийся в столь же долгую вибрацию мягкого чувственного рокота. По мне – новая волна неимоверного трепета, опять я в мгновение на самой грани. Поддайся чуть – и все, бухнусь в экстаз, ничего не нужно сверх того, что уже есть. Но и мало-мало-мало, жуть и сладость безмерная от предчувствия, насколько же больше могу получить. Отрываюсь от губ Сони, поглощаю жадным ртом ее кожу, слизывая солоноватый вкус пробившегося пленкой пота возбуждения. И содрогаюсь снова и снова. Волна-волна-волна, бьют-жгут-ласкают в голову, в пах, в грудь, в драконью сущность. Каждое тихое «а-ах!» Сони новой ослепляюще жаркой краской по сознанию. И я вдруг хочу поглощать их бесконечно, хочу ловить любое мельчайшее изменение в эманациях, переливающихся в меня, омывающих благодатью. Безумно желаю испытать все, чем способна ответить мне Сонина мана, что могут породить мои ласки.

Женщина совсем обвисла в моем захвате, отдаваясь полностью для всего, что захочу с ней сделать. Я опустил ее поперек широкой кровати, замер, склонившись, борясь с собственными не желающими отпускать ее так сразу конечностями, провел пальцами обеих рук от ее ключиц вдоль всего тела до самых пальцев ног и только тогда оторвался, скрипнув зубами от того, как Соню выгнуло. Будто она была водой, что пошла преследующей мои касания волной. Резко выпрямился, рванув рубаху через голову. Схватился за пояс штанов и только тогда нарвался ошалевшим взглядом на Рунта, вспомнив о его присутствии. Еще мгновение назад его для меня не существовало. Не было вообще ничего, кроме Сони, ее реакции и отклика маны.

Рунт не раздевался. Он уселся в кресло с противоположной стороны кровати и оставался недвижим, глядя на нас. В первый момент мне почудилось – он вообще не собирается приближаться, что не заинтересован даже. Но тут я увидел его побелевшие пальцы, которыми он сжимал подлокотники кресла. И то, как он смотрел. Из-под ресниц, тяжело, алчно, словно страдал или пребывал в едином шаге от взрывного обращения. Пот на лбу и ручейком по щеке. В теле побратима не было ни единой расслабленной мышцы сейчас, и одежде этого было не скрыть. Что он делает? Опять дает мне шанс быть первым? Я не мог сейчас испытывать ни интерес, ни благодарность к нему. Только Соня. Она одна передо мной. Сорвав тряпки, опустился на нее, втягивая сразу в новый поцелуй. Невозможно насытиться стонами, что льются изо рта в рот вместе с маной, но нужно еще-еще. Я пожирал, исцеловывал ее кожу, ласкал, захватывал жадными пальцами, сжимал, наглаживал ладонями. Острый подбородок, изящная шея, пульс, бьющий мне прямо в губы и в разум, жаркий ветер магии. Мягкая упругость груди, дразнящая твердость съежившихся сосков на моем языке, и ветер эманаций обращается обжигающим ураганом, выжигающим, поднимающим мою чувствительность безмерно. Дрожь женского живота, мышцы бедер, напряженные от усилий открыться мне сильнее, жесткий, глубокий поцелуй в самую ее суть. Мана хлынула живым пламенем мне в рот и душу вместе с роскошью телесной влаги. Той, что нужна, чтобы принять меня и завершить это наше яростное полыхание. Чтобы совсем скоро дать дорогу новому кругу магического и чувственного огня.

Соня кричит, умоляет, ее ногти царапают кожу моей головы. Она на самой грани, выгибается, чуть не ломая себе шею. И я тоже почти там. Почти-почти, эта грань тонкая до невидимости, но отчего-то непреодолимо прочная.

– Нет, Рэй! – внезапно расколол мое сознание голос Рунта. – Нет! Не стерплю…

Он появился рядом с нами с другой стороны кровати. В его лицо страшно смотреть. Свирепый голод и нестерпимая мука. Он не дышит – давится воздухом, его не то что трясет – дергает, словно кто тычет в него раз за разом раскаленным железом. Рунт схватил запястья Сони и вытянул их у нее над головой, прижал к кровати. Подался вниз к ее лицу, врезаясь своим ртом в ее. Целовал, как пил, выпивал досуха, потому что сам чуть не умер от жажды. И я это знал откуда-то. Чуял его дикую нужду, точно как такую же свою собственную.

Оторвался от губ Сони, заметавшись по нам ошалевшим взглядом.

– Думал – смогу… – прохрипел он. – Нет… Невмоготу это… Давай, побратим… Чудом держусь…

Закинув ноги Сони себе на плечи, я вломился в нее. Ослеп на секунду от нового рывка дракона, что поглотил вместе со мной ожог первого вторжения.

– Пусти! – вскрикнула Соня, содрогаясь и выворачивая запястья из захвата Рунта. Он разжал пальцы, а она слепо потянулась к нему: – Дай мне! Я хочу!

– Соня! – рыкнул побратим предупреждающе, но она замотала головой и ударила пятками по моим плечам, требуя движения.

– Я хочу! Ну же! Скорее! – Это уже требование для обоих.

Хрупкая, тонкая, растянутая между нами двумя, такими огромными над ней, вся, казалось бы, в нашей полной власти требовала здесь именно Соня. Требовала так, будто владела нами. Она и владела. Владела нашей похотью, правом накормить ее досыта или же отвергнуть и оставить подыхать от жажды. Она ее объединяла. Мою, Рунта, свою. И множила. Я, ощутив это, совершенно обезумел. Едва только истекающий влагой член побратима скользнул по ее с готовностью подставленным губам, пачкая, оскверняя и убивая меня вожделением от этого вида, я сорвался. Замолотил бедрами, как одержимый, рвано толкая Соню навстречу побратиму. Она запрокинула голову, вцепилась в его бедра, терлась лицом о его мошонку и облизывала, вскрикивая от моих толчков, навстречу которым подавалась.

– Нет-нет, милая! – простонал Рунт, как только Соня попыталась захватить его в свой рот. – Не могу… Одурел… – он скользил головкой по ее губам, щекам, вздрагивал всем телом от касаний языка. – Задушу… Мне и так… А-а-а-ар-р-р-р… Та-а-а-а-ак!!!

Я взревел, застигнутый врасплох вроде бы таким ожидаемым оргазмом. Как будто и не своим сначала. Дергался, кончая и кончая, глядя сквозь яркие вспышки перед глазами, как семя моего побратима выплескивается тугими лентами-струями на губы, шею, грудь изогнувшейся в экстазе Сони. Я такое видел в прошлой жизни. Но при этом и никогда прежде не проходил через такое. Мана прокатилась по мне огненным убийственным смерчем, спалив все, что знал и испытывал до этого момента. Поднял глаза от самого порочного и совершенного вида затихающего наслаждения Сони и нарвался на виновато отчаянный взгляд побратима. Он покачал головой и сипло прошептал.

– Нет, Рэй, прости. Не смогу. Не отдам всю. Хоть убей.

Я мотнул головой, не понимая еще, о чем он, и тут что-то звякнуло у окна. Мы уставились туда, и через секунду это повторилось. Только теперь я успел заметить, как в стекло легко ударился крошечный камушек.

Глава 25

У меня не было времени на осознание, что же я только что сделала. Сама. Потребовала, практически вымогала одновременного участия в сексе обоих мужчин. Почему? Мне это было необходимо. Все, что приходило в голову. Блин, Соня, вот так просто? Чего же сложного в примитивнейшем и древнейшем действе. И в собственных желаниях, что внезапно открываются тебе со всей кристальной прозрачностью. Кончить нужно было сильнее, чем дышать. Кончить именно так, как я это делала той безумной ночью у реки. Как у меня никогда и близко прежде не было. Как будто после уже ничего. А без Рунта не выходило. Мне его бешеной страстности не хватало для того, чтобы окончательно спятить самой. И все тут. А может, все не так совсем, и я просто ошалевшая от похоти самка, что захотела два члена сразу. Да плевать! Самка и самка. Свершилось. Было. Хорошо. Чего психопляски с бубном вокруг побудительных причин затевать!

Меня еще колотило в оргазме, а мужчины уже испарились из постели. Матрас ходуном заходил, я глаза разлепила, заплаканные от наслаждения, а они оба у окна уже. Рэй голый, как был, (боженька, прости мою душу грешную, но какая же у него классная задница!) и с мечом, Рунт одной рукой застегивает штаны, которые даже снять нормально не успел (мм-м-м, что за плечи и спина, да от одного взгляда на такое пальцы скрючивало вцепиться и наоставлять следов), в другой – арбалет. Мама дорогая, вот это рефлексы у мужиков!

– Чт… – Ого, скриплю, как калитка несмазанная, хотя смазали будь здоров. Из двух брандспойтов. Ох и пошлячкой я становлюсь, прям чую, что в аду уже ручки черти потирают. Вернусь домой – исправлюсь, клянусь, все грехи замолю, буду жить как монашка. Потому как после всего, после таких любовников, на кого я и взглянуть-то смогу дома, где мужики измельчали. – Что случилось?

– Тш-ш-ш! – шикнул на меня Рунт и зыркнул на Рэя, взявшись открывать окно. – Прикройтесь оба, а!

Блондин бесшумно вернулся ко мне, взял кусок нагретой ткани, что лежала у очага, и принялся аккуратно обтирать меня, раньше чем пикнуть успела. Сначала шею и грудь, а после и без малейшего смущения между ног. Он-то не смущался, а меня стыдом хорошо так прикрутило от понимания, что он не только за собой бардак прибирает, но и за побратимом своим, то бишь по факту за другим мужиком, и бровью при этом не ведет. Для него это все нормальным выглядит? Соня, а тебя прямо волнует, кем он тебя считает после этого «дай мне сюда второй член немедленно» фокуса? Волнует почему-то. Умные люди о последствиях думают до, а не после. Но где я была, и где разум и адекватность еще считанные минуты назад. Но судя по лицу Рэя, все нормально. Распутной шлюхой, попросив сама, я вроде как мгновенно не стала. А там черт поймет, что он думает, и не до того сейчас, похоже.

На удивление быстро, но качественно закончив с устранением следов, Рэй укрыл меня по самую шею и только после этого сам натянул штаны. В это время Рунт сильно перегнулся через подоконник и, видимо, с кем-то общался едва слышным шепотом. Потом он выпрямился и втащил внутрь за руку мальчишку. Того самого, что мы встретили на подъезде к Некке. И глянув на то, как ребенок озорно ухмыльнулся, сверкнув глазищами в мою сторону и потянув носом, я поняла, кого же он мне напоминает.

– Ух ты ж… – фыркнул он, и зашептал: – Правду болтают, выходит. Что вдвоем вы… того. А как это?

– Фирсо, ты не мал ли таким интересоваться? – усмехнулся Рунт, и да, мое подозрение стало уверенностью. – Ты по Соньке-то зенками не шарь, говори толком, чего пришел.

– А чё мал-то? Я чего же, не вижу, как в стаде низги самок кроет? Или вон Арки Камлу свою в сене валяет. Но то он один и на одну, а тут…

– Фирсо! – придушенно прикрикнул оборотень. – А по башке?

У меня щеки запылали, я в потолок уставилась, а Рэй сел на кровать рядом и за плечи приобнял, приваливая к своему боку.

– Да за что? – шарахнулся мальчишка, перестав пялиться на меня. – Я так-то предупредить пришел, дядя Рунт. Старейшина с Рафом и еще десятком наших мужиком убивать вас собрались.

– Чего-о-о-о? – опешил оборотень. – Там в леденцах, что я тебе привез, случайно с соком дурь-травы один не затесался?

– Ничего такого! – насупился мелкий. – Я своими ушами все слышал, как они с Легби сговаривались.

– С Легби?

– Ага. Мол, как вы тут… того… ну… угомонитесь и заснете, он должен двери все открыть да к старейшине идти. Сам-то Легби руку на вас поднимать не хочет, но против Нелая не может пойти. Против него у нас никто не пойдет, дядя Рунт, боятся все. Раф-то его и вовсе бешеный, как и дружки его лучшие. Их все в Некке боятся. Уже пятый год творят что хотят и управы никакой. Что ни сотворят – Нелай на все глаза закрывает. Сын ведь единственный.

– Да хоть какой бешеный, но не совсем же полоумный, – покачал головой брюнет и глянул на Рэя. Тот промолчал, и только рука на моих плечах чуть напряглась. – Все в Пустоши знают, что тронуть крашеров – смерть всему форту. Мало того, что и сами зашибем, так и если справятся, то потом им помощи никогда не видать.

– А Нелай им всем нашептал что, мол, все концы спрячем, никто не прознает. Мол, пошли сранья тролля-самца выслеживать, а он вас порешил и сожрал, а забози ваши со всей поклажей с перепугу сами к форту прибились. Еще – что у вас в торбах ваших бездонных денег немеряно, вон же сколько за работу берете. Да и добра всякого, штук магических, что в Пустоши не раздобыть ни за какие деньги, полно, и забози ваши нам пригодятся, нашим кровь хорошую прилить. Но это все ерунда. Все ведь из-за Рафа и нее, – мальчишка покосился на меня. – Я же говорю – бешеный он стал совсем. Старейшина и сам его уже боится. Особенно с весны, как Раф Умку, бабу свою последнюю, замучал. Забил насмерть, как и остальных. Я от тебя-то с леденцами прибег, с Янси поделился, сидим. Тут из дома хозяйского шум да грохот. Пунси прибежал – нос расквашен, ревет. Сказывает, Раф примчался из дома Легби и давай бушевать. Все попрятались, чтобы под руку ему не попадаться. Она у него знаешь какая тяжелая? Он мне по весне ногу сломал, двинул так. А за что? Да ни за…

– Цыц, Фирсо! – оборвал его мигом помрачневший Рунт. – По делу сначала давай!

– Так я и по делу. Как поутихло, я из хлева-то выбрался да в подпол нырнул. А оттуда знаешь, как все разговоры слыхать? До словечка. А они там как раз и сговаривались. Из-за девки все же и затевается. Феру, дружок Рафа, и притравить вас предлагал для верности, дыму ядовитого в дом напустить, но тот ни в какую. А вдруг и она помрет, говорит. Нет, мол, пусть набалуются да спать улягутся. Мол, после того, как мужики бабу хорошенько поваляют, сон у них крепче некуда. Вот дождутся, чтобы тихо, да зарежут во сне все скопом. Легби их просил, что, мол не надо, одумайтесь. А они ему – молчи и место знай.

– А он и промолчал.

Рунт шумно вдохнул, поднимая голову и задирая подбородок. Будто больно ему стало. Скорее всего, так и есть. Оборотень, конечно, гад еще тот, бабник редкостный, и язык у него острый, но он… не злой. И мне показалось, к этому Легби он хорошо относился. Очень хорошо, с теплом, хоть и язвил. Привязан, может. Был. А я за Легби еще практически заступалась, дура. Злилась, что Рунт задел его, обидел на пустом месте. А он… Ну это же трусость и подлость какая! Противно как!

Меня передернуло, и я плотнее вжалась боком в Рэя. Он коротко глянул и поцеловал в висок.

– Значит так, Фирсо, ты сейчас спустишься, как пришел, и пойде…

– Нет! – сжал кулаки пацан, и я чуть не охнула, когда его кожу окутала едва заметная золотистая дымка. Ага! Я знала! – Я помочь хочу! Я умею драться!

– А ну молчок! – рыкнул оборотень. – Умеет он, шустрый, смотри. Не будет тут никто драться, балда. Что за драка – поселяне-люди против крашеров: ругару и полукровки дракона.

– Ага, Раф – здоровый бугай, а Феру – что тот орк, – насупился мальчик. – Огромный и злющий. Кулачищи – во! Еще десять человек с ними. Ножи у них и вилы. А ну как они тебя и дядю Рэя того…

– Фирсо, ничего они нам не сделают. А мы им – да. Но кто-то мог видеть, что ты к нам приходил. Или зацепит кто в горячах. Так что пока мы тут не разберемся, ты пойдешь и спрячешься так, чтобы тебя никто-никто до утра не нашел. Никто, даже приятели твои. Ты умеешь, я знаю. Понял?

– Понял, – повесил нос парнишка, и ревниво зыркнул на меня: – А она тогда как же? Ее не зацепят?

– Одну Соню мы уж всяко прикроем. Да и она же, сам сказал, Рафу целая нужна, никто в нее и не подумает метить. Давай, Фирсо, тихонечко вниз и беги прячься.

– Ну… ладно, – он шмыгнул носом и глянул исподлобья. Господи, как похож-то! – А ты это… возьмешь меня с собой потом, дядя Рунт? Я хочу, как вы, крашером стать. Возьми, а?

– Фирсо… ты же знаешь…

– Угу. Но вдруг бы ты захотел, – вздохнув еще раз, малец взобрался на подоконник и исчез в темноте.

– Эх, бедолага, сиротина – доля горькая среди людей. У нас в кланах такого не бывает, – пробормотал Рунт, тихонько прикрывая ставни.

– Сирота? – вырвалось у меня. – В смысле?

– Ты не знаешь, что это? – обернулся оборотень ко мне, изумленно. – У вас сирот, что ли, нет? Видать, хороший мир.

– Есть, к сожалению, у нас сироты. Даже при живых родителях бывают. Но Фирсо-то почему так назвал?

– Родителей его Пустошь забрала. Отца сначала, года три как, а год назад и… мать, – запнулся в конце самую малость, но я уловила.

Поморгала непонимающе. Может, мне почудилось? Да ну нет же! Там же чистая копия! И сияние это.