Четвертый Кеннеди Пьюзо Марио
Дэвид высвободил руку, засунул обе в карманы ветровки. Правая сжала кожаный чехол, в котором лежал пистолет двадцать второго калибра. На мгновение он увидел Ирен, лежащую на земле, снег, впитывающий ее кровь.
Приступ злобы удивил Дэвида. В конце концов, он решил поехать в Вашингтон в надежде увидеть Розмари, а может, встретиться с ней, Хоком и Гибсоном Грэнджем. В последние дни ему даже пригрезилось, что его вновь пригласят пообедать с ними. Тогда его жизнь изменится, он ступит на дорогу, ведущую к богатству и славе. Вот и Ирен хотела отправиться в Индию, чтобы ступить на дорогу, шагая по которой она могла познать смысл жизни. Так пусть летит, подумал он.
— Не злись, — добавила Ирен. — Я тебе давно уже не нравлюсь. Ты бы бросил меня, если бы не Кэмбелл. — Она улыбалась, но в улыбке этой проглядывала грусть.
— Совершенно верно, — кивнул Дэвид Джетни. — И тебе не следует тащить маленького мальчика на край света. Ты и здесь не приглядываешь за ним.
Тут разозлилась Ирен:
— Кэмбелл — мой ребенок. И я воспитываю его, как считаю нужным. Если захочу, возьму его с собой и на Северный полюс. — Она помолчала. — Ты ничего в этом не понимаешь. И мне кажется, что ты как-то странно ведешь себя по отношению к Кэмбеллу.
Вновь он увидел снег, окрашенный ее кровью. Бегущие красные ручейки, россыпь красных точек. Но голос остался под контролем:
— Что ты имеешь в виду?
— Ты вообще немного странный, — ответила Ирен. — Поэтому с самого начала ты мне и понравился. Но я не знаю, что сейчас с тобой происходит. Иногда я тревожилась, оставляя с тобой Кэмбелла.
— Ты тревожилась, но все равно оставляла?
— Я знала, что ты не причинишь ему вреда. Но все равно думала, что нам с Кэмбеллом следует расстаться с тобой и отправиться в Индию.
— Я не против.
Они подождали, пока Кэмбелл разделается со снеговиком, потом сели в минивэн и поехали в Вашингтон, от которого их отделяли двадцать миль. Выезжая на автостраду, к своему изумлению, увидели, что она забита легковушками и автобусами. С трудом им удалось втиснуться в транспортный поток, и только четыре часа спустя их минивэн вполз в столицу.
* * *
Инаугурационный парад продвигался по широким авеню Вашингтона, возглавляемый президентской кавалькадой лимузинов. Продвигался медленно, потому что огромные толпы то и дело прорывали полицейские баррикады. Живая стена копов прогибалась под напором миллионов людей.
Впереди ехали три автомобиля, набитые агентами Секретной службы. За ними следовал кабриолет, накрытый колпаком из пуленепробиваемого стекла. Кеннеди стоял в кабриолете, глядя на толпы приветствующих его американцев. Некоторым удавалось прорваться сквозь кордоны полиции, и их останавливало уже внутреннее охранение, состоящее из агентов Секретной службы. Но с каждым разом восторженные сторонники Кеннеди подбирались к кабриолету все ближе. И внутреннее охранение прижималось и прижималось к президентскому кабриолету.
За ним следовал еще один автомобиль с агентами Секретной службы, вооруженными автоматами. С обеих сторон группы агентов двигались параллельными курсами, сначала чуть ли не бегом, потом перейдя на шаг. В следующем лимузине ехали Кристиан Кли, Оддблад Грей, Артур Уикс и Юджин Дэззи. Лимузины едва ползли, а потом толпа полностью запрудила широченную Пенсильвания-авеню. А с неба все падали и падали большие хлопья снега.
Лимузин с помощниками президента замер. Оддблад Грей выглянул в окно:
— Черт, президент выходит из машины.
— Если он хочет пройтись, мы должны идти рядом, — заметил Юджин Дэззи.
Грей повернулся к Кристиану Кли:
— Посмотри… Элен тоже выходит из своего лимузина. Это опасно. Крис, ты должен его остановить. Воспользуйся правом вето.
— У меня его больше нет, — ответил Кристиан.
— Я думаю, тебе надо вызывать подкрепление, — добавил Артур Уикс.
И они вылезли из машины, чтобы последовать за своим президентом.
Хлопья снега все падали и падали, но Френсис Кеннеди их не чувствовал. Впервые в жизни ему захотелось прикоснуться к людям, которые любили его. Он шел вдоль авеню и пожимал протянутые к нему руки, руки людей, которые прорвались сквозь полицейские кордоны и теперь ломились сквозь кольцо агентов Секретной службы. Те держались из последних сил, а Кеннеди, ничего не замечая, шел и шел вперед, пожимая руки мужчин и женщин. Он чувствовал, как волосы намокают от снега, холодный воздух и восхищение толпы пьянили его. Он не чувствовал усталости или неудобства, хотя правая рука начала неметь: ее слишком часто и грубо пожимали. Агентам Секретной службы приходилось буквально отдирать обезумевших от радости людей от их президента. Симпатичная молодая женщина в кремовой ветровке никак не хотела отпускать его руку, и ему удалось вырваться с огромным трудом.
* * *
Дэвид Джетни и Ирен, которая держала Кэмбелла на руках, чтобы его не затоптали в толпе, нашли неплохое место, откуда могли наблюдать за парадом, где-то в четырех сотнях ярдов от трибун.
Наконец показался президентский кабриолет, а за ним длинная вереница лимузинов. Дэвид только прикинул, что от кабриолета их отделяет расстояние, равное длине футбольного поля, когда толпы, выстроившиеся вдоль магистрали, прорвали полицейское оцепление и выплеснулись на мостовую, заставив автомобили остановиться.
— Он выходит из машины! — закричала Ирен. — Он идет к людям. Господи, я должна прикоснуться к нему!
Она передала Кэмбелла Джетни и попыталась поднырнуть под барьер, но ее остановил коп. Ирен побежала вдоль барьеров, нашла брешь в полицейском кордоне, нырнула в нее, но лишь для того, чтобы нарваться на внутреннее оцепление из агентов Секретной службы. Джетни наблюдал за ней, думая: «Если бы Ирен была умнее, она бы оставила Кэмбелла при себе. Агенты Секретной службы поняли бы, что никакой опасности она собой не представляет, и, возможно, пропустили бы ее, сосредоточив внимание на других». Но толпа вновь надавила, и Ирен среди немногих счастливчиков удалось проскочить и внутреннее оцепление. Она ухватила президента за руку и даже успела поцеловать в щеку, прежде чем ее грубо оттолкнули.
Дэвид понял, что обратно Ирен к нему и Кэмбеллу уже не доберется. Она превратилась в крохотную светлую точку в людском потоке, грозящем затопить магистраль. Все больше и больше людей наваливалось на полицейские кордоны, все больше и больше людей пытались прорвать внутреннее оцепление из агентов Секретной службы. Оба оборонительных рубежа начали подаваться под напором толпы. Кэмбелл начал плакать, Джетни сунул руку в карман ветровки, чтобы достать один из шоколадных батончиков, которые мальчик очень любил.
Внезапно Дэвида Джетни обдало жаром. Он подумал о последних днях, проведенных в Вашингтоне, о зданиях, воздвигнутых с тем, чтобы утвердить величие власти: мраморных колоннах Верховного суда и мемориалов, великолепии фасадов, неуничтожимых, поставленных на веки вечные. Он подумал о великолепном кабинете Хока, бдительно охраняемом секретарями, он подумал о мормонской церкви в Юте с ее храмами, которые благословили специально выдуманные ангелы. Все это создавалось с тем, чтобы выделить некоторых людей, поднять их над себе подобными. Для равных, которые были равнее других. Все это создавалось с тем, чтобы простой народ, такие, как он, знал свое место. Чтобы направлять на себя всеобщую любовь. Президенты, гуру, мормонские старейшины строили эти крепости, чтобы отгородиться от человечества. Они хорошо знали зависть себе подобных и этими стенами защищали себя от их ненависти. Джетни вспомнил свою великолепную победу во время «охоты» в университете. Тогда он стал героем, первый и единственный раз в своей жизни. И теперь он успокаивающе похлопал Кэмбелла по спине, подождал, пока слезы перестанут катиться по щекам мальчика. Под холодной сталью пистолета двадцать второго калибра нащупал шоколадный батончик и протянул Кэмбеллу. С мальчиком на руках поднырнул под барьеры, стоявшие вдоль тротуара.
Дэвида Джетни охватило яростное возбуждение. Он чувствовал, что особых проблем у него не возникнет. Все больше и больше людей прорывались сквозь ряды полицейских. А наиболее активные в стремлении пожать руку президенту преодолевали и оцепление агентов Секретной службы. Кордоны трещали по всем швам, прорвавшие их маршировали вместе с Кеннеди, махали руками, чтобы продемонстрировать свои любовь и преданность. Джетни побежал навстречу приближающемуся президенту, не один, в несущей его толпе. Вскоре он оказался у оцепления агентов Секретной службы, которые пытались никого не подпускать к президенту. Но агентов уже не хватало. Джетни охватила дикая радость, когда он понял, что на него просто никто не смотрит. Покачивая Кэмбелла на левой руке, правую он сунул в ветровку, нащупал кожаный чехол, пальцы потянулись к спусковому крючку. В этот момент оцепление агентов Секретной службы развалилось, и Джетни ступил в магический круг. Всего в десяти футах от себя он увидел Френсиса Кеннеди, пожимающего руку ошалевшему от радости подростку. В жизни Кеннеди в сравнении с телеэкраном заметно похудел, прибавил в росте, постарел. С Кэмбеллом на руках Джетни шагнул к президенту.
В этот самый момент симпатичный негр загородил ему дорогу, протягивая руку. На мгновение Джетни решил, что негр увидел пистолет и требует, чтобы Джетни отдал оружие. Но потом понял, что негра он уже где-то видел и тот просто хочет поздороваться. Их взгляды встретились. Потом Джетни посмотрел на протянутую руку, вновь вскинул глаза на улыбающееся лицо. И тут увидел, что взгляд негра стал подозрительным, а рука опустилась. Джетни швырнул Кэмбелла в негра, а правой рукой выхватил из-под ветровки пистолет.
Едва Джетни вскинул глаза на лицо Оддблада Грея, тот понял: может случиться что-то страшное. Мальчика он ловить не стал, но быстро заслонил собой приближающегося Кеннеди. И увидел пистолет.
Кристиан Кли, шагая чуть справа и позади Кеннеди, по сотовому телефону вызывал на подмогу новых агентов Секретной службы, чтобы те помогли расчистить толпу. Он заметил мужчину с ребенком, приближающегося к Кеннеди. И на одну секунду ясно и отчетливо увидел его лицо.
И не мог поверить своим глазам. Лицо, которое за последние девять месяцев он частенько вызывал на экран компьютера, внезапно возникло перед ним в реальной жизни.
И лицо это перекашивало от бушевавших в человеке эмоций. Кли не мог не поразиться, каким уродливым стало обычно симпатичное лицо Джетни.
Кли уже двинулся к Джетни, все еще не веря, что кошмар может стать явью, увидел, как Грей протянул руку. И безмерное чувство облегчения охватило Кристиана. Конечно, это не Джетни, обычный человек со своим ребенком на руках, решивший прикоснуться к истории.
А потом ребенка в красной ветровке и шерстяной шапочке с кисточкой швырнули в Грея. Кли увидел пистолет в руке Джетни. Увидел, как упал Грей.
И Кристиан Кли бросился на Джетни, чтобы тут же получить пулю в лицо. Она пробила нос, рот разом наполнился кровью, левый глаз пронзила дикая боль. Падая, он еще оставался в сознании. Попытался что-то крикнуть, но с губ выплеснулась лишь красная струя. В свои последние мгновения он думал о Френсисе Кеннеди, хотел предупредить его об опасности и попросить у него прощения. Но застыл на белом снегу.
В тот же самый момент Френсис Кеннеди повернулся к Дэвиду Джетни. Увидел, как упал Оддблад. Потом Кристиан. И тут же ожили все кошмары, все ужасы, которые преследовали его всю жизнь. Ожили и парализовали. А мгновение спустя пуля пробила ему голову.
Дэвид Джетни не мог поверить, что все это произошло наяву. Негр лежал там, где упал. Вместе с белым. Президент Соединенных Штатов заваливался на бок, размахивая руками. Дэвид Джетни продолжал стрелять. Руки вырывали у него пистолет, хватали за тело. Он попытался бежать, но к нему тянулись все новые и новые руки. Лицо его обагрилось кровью, он почувствовал, как ухо оторвали от головы, потом увидел его в чьей-то руке. Внезапно что-то случилось с его глазами и свет померк. Тело выгнулось от боли, и больше он уже ничего не почувствовал.
Оператор одной из телекомпаний с камерой на плече зафиксировал происходящее для населения всего мира. Заметив в объективе пистолет, он подался назад, чтобы схватить всю панораму. И зрители увидели, как Дэвид Джетни поднимает пистолет, как Оддблад Грей пытается загородить собой президента и падает, как Кли получает пулю в лицо, как Кеннеди поворачивается к убийце, и тот всаживает пулю ему в голову. Оператор поймал и выражение каменной непреклонности на лице Дэвида Джетни, и агентов Секретной службы, остолбеневших в самый критический момент, от ужаса забывших обо всем, чему их учили. А Джетни тем временем попытался бежать, но был настигнут толпой. И вот последний эпизод: толпу, раздирающую Дэвида Джетни на куски, оператор не заснял, о чем сожалел до конца своих дней.
А над городом, отдаваясь от мраморных фасадов зданий и величественных монументов, поднимался вой миллионов людей, разом лишившихся своей мечты.
Глава 27
Президент Элен Дюпрей устроила прием в честь столетия Оракула на Вербное воскресенье, через три месяца после убийства Френсиса Кеннеди.
В неброском наряде, скорее скрывающем, чем подчеркивающем ее красоту, она стояла в Розовом саду в окружении своих гостей. Среди них был и руководитель администрации Кеннеди. Юджин Дэззи о чем-то оживленно беседовал с Элизабет Стоун и Солом Тройкой.
Юджин Дэззи уже уведомил президента о том, что в следующем месяце уходит в отставку. Элен Дюпрей никогда не любила этого человека. И не потому, что Дэззи заводил себе молодых любовниц и уже подкатывался к Элизабет Стоун.
Президент Дюпрей назначила Элизабет Стоун в свою администрацию. Вместе с ней пришлось брать и Тройку. Но без Элизабет она обойтись не могла. Эта женщина обладала неиссякаемым запасом энергии, была блестящим администратором и, оставаясь феминисткой, прекрасно понимала политические реалии. Но и с Солом Тройкой она скорее приобрела, чем потеряла. Тот прекрасно разбирался в интригах Конгресса, а иной раз предлагал решение, мимо которого могли пройти и Элизабет Стоун, и она сама.
Став президентом, Элен Дюпрей получила полную информацию о планах администрации. Она изучила все законопроекты, которые предлагалось внести в Конгресс нового созыва. Она разобралась с планами создания на Аляске трудовых лагерей.
И через месяц ей стало окончательно ясно, что Френсис Кеннеди с его чистейшими мотивами, с его стремлением улучшить жизнь американского народа стал бы первым диктатором в истории Америки.
Деревья еще не оделись в листву, и с того места, где стояла Элен Дюпрей, она видела и далекий мемориал Линкольна, и памятник Вашингтону, благородные символы столицы Америки. А в саду собрались наиболее достойные представители этой самой Америки, каждый из которых получил ее личное приглашение. Она помирилась с врагами администрации Кеннеди.
Присутствовал Луи Инч. Она презирала этого человека, но нуждалась в его помощи. И Джордж Гринуэлл, и Мартин Матфорд, и Берт Одик, и Лоренс Салентайн. Верхушка знаменитого Сократовского клуба. Ей предстояло договариваться с каждым из них, поэтому она и пригласила их в Белый дом на торжественный прием в честь столетия Оракула. В отличие от Кеннеди она хотела дать им возможность принять участие в создании новой Америки.
Но Элен Дюпрей знала, что эту Америку невозможно построить без уступок с каждой из сторон. Она также знала, что через несколько лет в Америке появится более консервативный Конгресс. И она не могла убеждать нацию так же, как Кеннеди, с его харизмой и трагичной судьбой.
Она увидела, что доктор Зед Энаккони сидит рядом с креслом-каталкой Оракула. Доктор, возможно, уговаривал старика пожертвовать свой мозг науке. Но у доктора Энаккони возникла и другая проблема. Его метод ПТ-сканирования обсуждался в различных научных изданиях. Элен Дюпрей всегда отмечала не только достоинства метода, но и связанные с ним опасности. Она чувствовала, что проблема эта требует долгого всестороннего рассмотрения. Государство, имеющее возможность выяснить правду, представляло собой серьезную угрозу для своих граждан. Да, детектор лжи доктора Энаккони позволял искоренить преступность и политическую коррупцию, он мог реформировать всю систему судопроизводства. Но правда никогда не бывала простой, правды иной раз противоречили друг другу, а в определенные периоды истории правда приводила и еще могла приводить к замедлению развития общества. А как повлияет на психику человека осознание того, что все его тайны могут стать общественным достоянием?
Она повернулась к уголку Розового сада, где Оддблад Грей и Артур Уикс, сидя в креслах, о чем-то оживленно беседовали. Грей теперь ежедневно посещал психиатра: его мучила депрессия. Психиатр сказал Грею, что после событий последнего года в его депрессии нет ничего необычного. Тогда зачем Грей ходил к психиатру?
В этот момент внимание всех собравшихся в Розовом саду сосредоточилось на Оракуле. Ему преподнесли огромный праздничный торт с выложенным поверху звездно-полосатым флагом. Телекамеры наехали на Оракула: он задувал сотню свечей. Ему помогали президент Элен Дюпрей, Оддблад Грей, Юджин Дэззи, Артур Уикс, члены Сократовского клуба.
Оракул откусил кусочек торта, потом позволил Кассандре Шатт взять у него интервью. Этой чести Кассандра добилась с помощью Лоренса Салентайна.
Вступительную часть Кассандра отбарабанила, пока задувались свечи. А теперь она спросила:
— И как чувствует себя человек, проживший сто лет?
Оракул так злобно глянул на нее, что Кассандра возблагодарила бога за то, что интервью записывалось на видеопленку, с последующим монтажом для вечерней передачи. Господи, и какой же урод этот старик, подумала она, с морем почечных бляшек на голове, сухой кожей, напоминающей чешую, завалившимся ртом. На мгновение она решила, что он еще и глухой, а потому повторила вопрос:
— И как чувствует себя человек, проживший целое столетие?
Оракул улыбнулся, лицо покрыла паутина морщинок.
— Ты что, гребаная идиотка? — спросил он. Увидел свое лицо на телевизионных мониторах и едва не заплакал. Внезапно он возненавидел торжественный прием, которым президент Соединенных Штатов отмечала его сотый день рождения. Оракул посмотрел прямо в видеокамеру и спросил: — Где Кристиан?
Президент Элен Дюпрей сидела у кресла Оракула и держала его за руку. Оракул спал очень легким сном старика, ожидающего приход смерти. Прием в Розовом саду продолжался без него.
Элен помнила себя молодой женщиной, одной из протеже Оракула. Как она им восхищалась. Невероятный интеллектуальный уровень, искрящееся остроумие, бьющая через край энергия, радость от каждого прожитого дня, все качества, которыми ей хотелось обладать.
И пусть он всегда стремился к сексуальной близости. Что с того? Хотя она помнила, какую испытала обиду, когда его дружба вдруг перешла в похоть. Она пробежалась пальцами по высохшей руке. Она следовала дорогой власти, тогда как большинство женщин идет дорогой любви. Неужто любовные победы более сладкие?
Элен Дюпрей думала о своей судьбе, об Америке. Она до сих пор удивлялась, что после бурных событий последнего года страна очень быстро вернулась к привычной, размеренной жизни. Да, в этом была и ее заслуга, она приложила немало сил, чтобы загасить вспыхнувший пожар. Но все же…
Она оплакивала смерть Кеннеди: по-своему она любила его. Любила это трагическое лицо. Любила его идеализм, его видение будущего Америки. Любила цельный характер, его чистоту и полное отсутствие эгоизма, его безразличие к материальным благам. И, несмотря на все это, пришла к выводу, что он был опасным для страны человеком.
Элен Дюпрей понимала, что теперь самая большая для нее угроза — уверовать в собственную непогрешимость. Она точно знала, что в таком сложном мире человечество решит свои проблемы не стремительными прорывами, но медленным, поступательным движением, требующим выдержки и терпения. Она знала, что сделает все от нее зависящее, и пыталась изгнать из сердца ненависть к врагам.
В этот момент Оракул открыл глаза и улыбнулся. Сжал ее руку и заговорил, очень тихо. Ей пришлось нагнуться к морщинистому рту.
— Не волнуйся. Ты будешь великим президентом.
Элен Дюпрей едва не расплакалась, как плачет ребенок, которого похвалили в тот самый момент, когда ему казалось, что у него ничего не получается. Оглядела Розовый сад, собравшихся в нем самых могущественных мужчин и женщин Америки. Она могла рассчитывать на помощь большинства из них. Она понимала, что некоторых ей придется остерегаться, но главный ее враг таился в ней самой.
Вновь она подумала о Френсисе Кеннеди. Сейчас он лежал рядом со своими знаменитыми дядьями, и его любили и почитали так же, как их. Как его дочь. Что ж, решила Элен Дюпрей, я попытаюсь вобрать в себя все лучшее, чем обладал Френсис, попытаюсь сделать для Америки все хорошее, что собирался сделать он. И, держа Оракула за руку, задалась вопросом, отчего со злом всегда все просто и ясно, а вот самые благие намерения так легко могут привести в ад.
Читать бесплатно другие книги:
