Четвертый Кеннеди Пьюзо Марио
Монолог Матфорда заметно разрядил атмосферу.
— Женщины у него нет, — задумчиво ответил Одик. — Я это проверял. Может, он — гомик?
— И что? — спросил Салентайн. В телебизнесе многие геи пробились на самый верх, и эта тема Салентайна нервировала. А уж тон Одика он находил оскорбительным.
Но Луи Инч неожиданно поддержал Одика:
— Перестань, Лоренс, публика ничего не имеет против того, что кто-то из твоих ведущих комиков — голубой, но так ли спокойно она отнесется к тому, что и президент Соединенных Штатов предпочитает мальчиков?
— Время покажет, — пробурчал Салентайн.
— Ждать мы не можем, — отрезал Матфорд. — А кроме того, президент — не гей. Просто ему сейчас не до секса. Я думаю, нам следует нацелиться на его ближайших помощников. — Он на мгновение задумался. — Допустим, Кристиана Кли, генерального прокурора. Мои люди уже наводят справки. Для политика он человек загадочный. Очень богатый, гораздо богаче, чем думают многие. Я, разумеется, неофициально, заглянул в распечатку его банковских счетов. Много не тратит, женщинами не увлекается, наркотики не употребляет, благотворительностью не занимается. Мы знаем о его абсолютной преданности Кеннеди, и можно только восхищаться его усилиями по обеспечению безопасности президента. Но эта самая безопасность мешает предвыборной кампании, потому что Кли не позволяет Кеннеди появляться перед публикой. Я вот и думаю, что нам надо сконцентрироваться на Кли.
— Кли работал в оперативном отделе ЦРУ, сделал там неплохую карьеру, — заметил Одик. — Я слышал о нем очень странные истории.
— Может, эти истории и станут нашим компроматом? — спросил Матфорд.
— Это всего лишь истории, — покачал головой Одик. — А до архивов ЦРУ нам не добраться, во всяком случае, пока в кресле директора сидит этот Тэппи.
— До меня дошли слухи, что у руководителя аппарата президента Дэззи нелады в личной жизни, — вставил Гринуэлл. — Вроде бы он ссорится с женой и встречается с какой-то молодой женщиной.
«О черт, — подумал Матфорд, — от этого их надо отговорить». Джералин Олбанизи рассказала ему об угрозах Кли.
— Это слишком мелко. Чего мы добьемся отставкой Дэззи? Публика никогда не отвернется от президента только потому, что один из его помощников трахает молодуху, если, конечно, речь идет не об изнасиловании или сексуальном домогательстве.
— Так давайте выйдем на женщину, предложим ей миллион, и пусть кричит на всех углах, что ее изнасиловали, — пожал плечами Одик.
— Предложить миллион можно, но кричать она будет о том, что ее насиловали три года, при этом оплачивая все ее счета. Ей могут и не поверить.
Самое дельное предложение внес Джордж Гринуэлл:
— Мы должны сделать упор на взрыве атомной бомбы в Нью-Йорке. Я думаю, конгрессмену Джинцу и сенатору Ламбертино следует создать комиссии по расследованию как в Палате представителей, так и в Сенате и вызвать в качестве свидетелей государственных чиновников. Даже если они не раскопают ничего конкретного, могут возникнуть очень любопытные гипотезы, за которые ухватится пресса. Вот на что мы должны употребить все наше влияние. — Он повернулся к Салентайну. — Это наша главная надежда. А теперь пора браться за работу. — Он посмотрел на Матфорда. — Займись организацией предвыборной кампании. Я гарантирую, что мои сто миллионов ты получишь. Эти деньги пойдут на благое дело.
По окончании совещания только Берт Одик по-прежнему склонялся к мысли, что легальными средствами с Кеннеди не справиться.
* * *
Вскоре после завершения семинара в Калифорнии Лоренса Салентайна вызвали к президенту Кеннеди. Войдя в Овальный кабинет, он увидел Кристиана Кли, и на душе у него заскребли кошки. Разговор начался сразу. Кеннеди и не пытался очаровать Салентайна. Наоборот, тот почувствовал, что президент жаждет мщения.
— Мистер Салентайн, я не собираюсь играть в слова и буду предельно откровенен. Мой генеральный прокурор, мистер Кли, и я обсудили возможность применения закона РИКО к вашей и другим ведущим телевещательным корпорациям. Он убеждал меня, что это самая крайняя мера. Но нельзя не учитывать, что вы и другие медиагиганты участвовали в сговоре, целью которого было отстранение меня от должности. Вы поддерживали Конгресс в его решении вынести мне импичмент.
— Наша главная функция — информировать общество о развитии политической ситуации, — ответил Салентайн.
— Не вешай нам лапшу на уши, Лоренс, — холодно отчеканил Кли. — Вам просто не терпелось сплясать на наших похоронах.
— Это все в прошлом, — остановил его Кеннеди. — Давайте поговорим о настоящем. Годы, десятилетия у медиакорпораций была легкая жизнь. И я больше не могу допустить, чтобы средства массовой информации находились под корпоративным зонтиком. Телевещательным компаниям отныне останется только телевещание. Они не смогут владеть издательскими домами. Они не смогут владеть газетами. Они не смогут владеть журналами. Они не смогут владеть киностудиями. Они не смогут владеть сетями кабельного телевидения. У вас слишком много власти. У вас слишком много рекламы. В этом мы вас ограничим. Я хочу, чтобы вы передали мои слова вашим друзьям. Во время процедуры импичмента вы незаконно лишили президента Соединенных Штатов его права обратиться к народу. Больше такого не повторится.
Салентайн сказал президенту, что Конгресс не позволит осуществить его планы. Президент усмехнулся:
— Этот Конгресс не позволит, но в ноябре у нас выборы. Я собираюсь вновь выставить свою кандидатуру на пост президента. И я собираюсь провести кампанию по выборам в Конгресс тех людей, которые разделяют мои взгляды.
Лоренс Салентайн собрал владельцев крупнейших телевещательных компаний и сообщил им дурные новости:
— У нас есть два варианта действий. Мы можем помогать президенту, ограничивая критику в его адрес и не разъясняя, к чему может привести его политика. Или мы можем защищать свою свободу и независимость и, уйдя в оппозицию, отстаивать свое мнение. — Он помолчал. — Нам грозит серьезная опасность. Речь идет не о снижении прибыли, не о более жестком регулировании нашей деятельности. Если дать Кеннеди волю, он может поставить вопрос об отзыве наших лицензий.
Такое просто не укладывалось в голове — чтобы ведущие телевещательные компании остались без лицензий. Наверное, те же чувства испытывали первопроходцы Запада, когда их уже освоенные земельные наделы забирало государство. Такие люди, как Салентайн, всегда имели свободный доступ к эфиру. Они к этому привыкли. Поэтому владельцы крупнейших медиаимперий решили не идти на поклон к президенту, а бороться за свое право оставаться свободными и независимыми. Они поставили перед собой задачу показать избирателям, что Кеннеди представляет собой угрозу демократическому капитализму Америки. Впрочем, в этом они не грешили против истины. Салентайн сообщил о принятом решении самым влиятельным членам Сократовского клуба.
Салентайн несколько дней раздумывал над тем, как организовать антипрезидентскую кампанию. Лобовой удар не годился. Американская публика верила в честную игру. Она бы не поняла, если бы свободная пресса открыто поддерживала только одну из сторон конфликта. Американцы считали, что все должно быть по закону, хотя по уровню преступности Америка могла дать фору любому экономически развитому государству. Поэтому предстояло разыграть очень тонкую комбинацию.
И первым ходом Салентайна стала его встреча с Кассандрой Шатт, ведущей национальной информационно-публицистической программы, которая имела самый высокий рейтинг. И с ней он не мог говорить в открытую: популярные ведущие очень ревностно относились к вмешательству в их деятельность. Но они прекрасно понимали, что без тесного контакта с топ-менеджерами на вершине им не усидеть. И Кассандра Шатт не хуже других знала, как строить отношения с главой телевещательной корпорации, в которой она получала жалованье.
Последние двадцать лет Салентайн постоянно содействовал ее карьерному росту. Он заметил Кассандру, когда она вела утренние передачи, рекомендовал ее в ведущие вечерних выпусков новостей. Она славилась тем, что сметала все преграды на пути к цели. Однажды она ухватила государственного секретаря за грудки и разрыдалась, крича сквозь слезы, что ее уволят с работы, если он не даст ей двухминутное интервью. Она задабривала, уговаривала, умасливала, даже шантажировала знаменитостей, чтобы любым способом заманить их в свою передачу, а потом засыпать личными и зачастую вульгарными вопросами. Салентайн полагал, что по грубости с Кассандрой Шатт не мог сравниться ни один из ведущих телевизионных программ.
Салентайн пригласил ее на обед в свою квартиру. Ему нравилась компания грубиянов.
Когда следующим вечером Кассандра приехала к нему, Салентайн монтировал видеофильм. Он пригласил ее в монтажный зал, оборудованный по последнему слову техники, где видеомагнитофоны, телевизоры, мониторы, как и все манипуляции с пленкой, управлялись компьютером.
Кассандра уселась в кресло.
— Послушай, Лоренс, неужели я должна вновь наблюдать, как ты монтируешь «Унесенные ветром»?
Вместо ответа он принес ей стакан, который наполнил в маленьком баре, стоящем в углу.
О хобби Салентайна знали все. Он брал видеокопию фильма (а его коллекция содержала более сотни лучших фильмов всех времен и народов) и заново монтировал его, доводя до совершенства. Даже в его самых любимых фильмах имелись диалоги и сцены, которые он полагал ненужными. Их-то он и убирал, благо техника позволяла. И теперь на полке гостиной стояли кассеты с копиями и без того лучших фильмов, которые потеряли во времени показа, зато прибавили в качестве. В некоторых фильмах Салентайн даже отсек печальную концовку.
За едой он и Кассандра Шатт обсуждали ее будущие передачи. Эта тема всегда поднимала Кассандре настроение. Она рассказала о своих планах лично посетить глав арабских государств и уговорить их принять участие в одной передаче вместе с президентом Израиля. В другую передачу она намеревалась пригласить трех европейских премьер-министров. Но особенно ее вдохновляло интервью с императором Японии, подготовка к которому уже началась. Салентайн слушал внимательно. Кассандра Шатт, конечно, раздувалась от собственной значимости, но всякий раз ей удавалось реализовать свои замыслы.
Наконец он прервал ее вопросом, заданным игривым тоном:
— А почему бы тебе не пригласить в свою программу президента Кеннеди?
Кассандра Шатт помрачнела. От хорошего настроения не осталось и следа.
— После того как мы с ним обошлись, он и не взглянет в мою сторону.
— Действительно, получилось нехорошо, — согласился с ней Салентайн. — Но если до Кеннеди тебе не добраться, почему бы не выслушать другую сторону? Почему не пригласить конгрессмена Джинца и сенатора Ламбертино, чтобы они изложили свою точку зрения?
Кассандра Шатт заулыбалась:
— А надо ли? Они проиграли, а на выборах Кеннеди их добьет. Зачем мне неудачники? Кто захочет на них смотреть?
— Джинц говорит мне, что у него есть важная информация по взрыву атомной бомбы. Возможно, администрация не приняла необходимых мер для его предотвращения. При более четкой организации работы поисковых команд бомбу могли найти и обезвредить до взрыва. И они скажут об этом в твоей программе. Так что ты попадешь на первые полосы газет и во все выпуски новостей.
Кассандра Шатт замерла, а потом расхохоталась.
— Господи, это ужасно, но после того как они все это расскажут, я знаю, о чем спросить этих неудачников. Вопрос будет сформулирован так: «Вы действительно думаете, что президент Кеннеди несет ответственность за десять тысяч жизней, унесенных взрывом атомной бомбы в Нью-Йорке?»
— Очень хороший вопрос, — покивал Салентайн.
* * *
В июне Берт Одик прилетел на своем самолете в Шерхабен, чтобы обсудить с султаном восстановление Дака. Султан принимал его по-царски. Восточные пиры и танцовщицы чередовались с совещаниями с членами международного консорциума, которые намеревались вложить деньги в восстановление Дака. Одик всю неделю собирал доли, но по всему выходило, что основное финансовое бремя ложится на его корпорацию и на султана Шерхабена.
В последний перед отлетом вечер он и султан ужинали вдвоем. В конце трапезы султан приказал слугам и телохранителям покинуть комнату. Улыбнулся Одику.
— Я думаю, нам пора перейти к главному. — Он помолчал. — Ты привез то, что я просил?
— Я хочу, чтобы вы уяснили для себя главное, — ответил Одик. — Мои действия не направлены против Америки. Я просто должен избавиться от этого мерзавца Кеннеди, или он упечет меня за решетку. Он намерен проверить все наши сделки за последние десять лет. Так что я работаю и на вас.
— Я понимаю, — кивнул султан. — Но мы будем слишком далеко от эпицентра событий. Ты позаботился о том, чтобы эти документы не могли вывести на тебя?
— Разумеется. — Он протянул султану кожаный брифкейс.
Султан раскрыл его, вытащил папку с фотографиями и схемами. Просмотрел их. Фотографии запечатлели различные помещения Белого дома, схемы показывали контрольно-пропускные пункты в разных частях здания.
— В реальности все, как на схемах? — спросил султан.
— Нет, — ответил Берт Одик. — После того как Кеннеди три года тому назад въехал в Белый дом, Кристиан Кли, возглавляющий ФБР и Секретную службу, многое изменил. Белый дом надстроили на один этаж, который отошел под личные апартаменты президента. Я знаю, что этот четвертый этаж больше похож на сейф. Никому о нем ничего не известно. Не публиковалось ни одной фотографии. Кроме личных слуг Кеннеди, там бывают разве что его ближайшие помощники.
— Но и эти схемы не помешают, — заметил султан.
— Я готов помочь и деньгами. Действовать надо быстро, чтобы успеть до выборов.
— Сотня всегда найдет применение деньгам, — покивал султан. — Я прослежу, чтобы они попали по назначению. Но ты должен понимать, что эти люди руководствуются исключительно принципами. Они — не наемные убийцы. Поэтому они будут считать, что деньги получают от меня, главы маленького угнетенного государства. — Он улыбнулся. — После уничтожения Дака Шерхабен, безусловно, попадает в эту категорию.
— Я бы хотел обсудить еще один вопрос, — сменил тему Одик. — Моя компания потеряла в Даке пятьдесят миллиардов. Я думаю, нам стоит изменить условия сделки, по которым мы получаем твою нефть. В последний раз ты выдвинул очень жесткие условия.
Султан добродушно рассмеялся:
— Мистер Одик, более пятидесяти лет англичане и американцы грабили арабские страны. Шейхи получали гроши, тогда как вы зарабатывали миллионы. Это позорная страница наших отношений. А теперь твои соотечественники негодуют, когда мы хотим брать за нефть ее истинную цену. И я уже не упоминаю о том, сколько вы запрашиваете за ваше оборудование и технологии. Ничего не выйдет, теперь вам придется платить сполна. Прошу тебя, не обижайся, но я даже думал о том, чтобы просить тебя пересмотреть цену на нефть в сторону ее увеличения.
Они прекрасно поняли друг друга: настоящий бизнесмен никогда не упустит шанса воспользоваться ситуацией и выторговать более выгодные условия. И обменялись дружескими улыбками.
— Полагаю, американским потребителям придется платить за то, что они выбрали в президенты сумасшедшего, — вздохнул Одик. — Не хочется мне этого делать, но…
— Но выхода у тебя нет. Ты же бизнесмен, а не политик.
— Бизнесмен, который готовится переквалифицироваться в арестанты. — Одик рассмеялся. — Если только Кеннеди не исчезнет. Я хочу, чтобы ты понял меня правильно. Для моей страны я готов на все, но не позволю политикам указывать, что и как я должен делать.
— И это правильно, — согласился с ним султан. Хлопнул в ладоши, призывая слуг, посмотрел на Одика. — А теперь пора и отдохнуть. Больше никаких дел. Насладимся жизнью, пока у нас еще есть такая возможность.
В какой-то момент, наблюдая, как стройные танцовщицы извиваются в такт мелодичной музыке, Одик наклонился к султану.
— Если тебе потребуются деньги для важного дела, я их пришлю. Со мной их связать не смогут. С Кеннеди надо что-то решать.
— Я хорошо тебя понял, — ответил султан. — Но мы же договорились: о делах ни слова. Позволь мне выполнить обязанности гостеприимного хозяина.
* * *
Энни, которая скрывалась у своих родственников в Сицилии, очень удивилась, когда ее вызвали на встречу с членами Сотни.
Состоялась она в Палермо. Двух молодых людей она знала по Римскому университету. Тот, что постарше, лет тридцати, всегда ей очень нравился. Высокий, сутуловатый, в очках с золотой оправой. Блестящий ученый, со временем он бы мог стать профессором истории. В отношениях с друзьями его отличали мягкость и доброта. А его политическая непримиримость объяснялась ненавистью, которую он питал к жестокости капиталистического общества. Звали его Джанкарло.
Второго члена Первой сотни она знала как организатора левацких митингов. Прекрасный оратор, он без труда заводил толпу, которая после его речей крушила все и вся, хотя лично он никогда не принимал в этом активного участия. Его характер сильно изменился после того, как его арестовало антитеррористическое управление полиции и устроило ему допрос с пристрастием. Другими словами, думала Энни, его избили до полусмерти, после чего бедняга месяц провалялся на больничной койке. После этого Саллу, так его звали, меньше говорил и больше делал. И в итоге стал одним из Христов Насилия, войдя в состав Первой сотни.
Оба, Джанкарло и Саллу, перешли на нелегальное положение, потому что их имена значились в списке активных террористов. Так что встреча проводилась с соблюдением всех законов конспирации. По приезде в Палермо Энни рекомендовали ходить по городу, любоваться достопримечательностями и ждать, когда с ней наладят контакт. На второй день пребывания в городе в одном из бутиков она столкнулась с женщиной по имени Ливия, которая пригласила ее в маленький ресторанчик. На двери висела табличка «Закрыто», так что в зале они сидели вдвоем. Владельцы и официант, безусловно, имели непосредственное отношение к революционной борьбе. Вскоре из кухни появились Джанкарло и Саллу. Глаза Джанкарло, обряженного шеф-поваром, весело поблескивали. В руках он держал огромную миску со спагетти. Саллу следовал за ним с корзиной свежевыпеченного хлеба и бутылкой вина.
Все четверо, Энни, Ливия, Джанкарло и Саллу, принялись за еду. Джанкарло разложил по тарелкам спагетти, официант принес салат, розовую ветчину, сыр.
— Поскольку мы боремся за создание лучшего мира, мы не должны голодать. — Джанкарло широко улыбнулся. Похоже, он пребывал в прекрасном расположении духа.
— И нам негоже умирать от жажды, — добавил Саллу, разливая вино. Он как раз заметно нервничал.
Женщины не возражали: неписаный кодекс революционера не требовал от них оголтелого феминизма, хотя обычно они и стремились подчеркнуть свою независимость. Но происходящее их забавляло: они знали, что должны выполнять приказы мужчин, но пока мужчины им прислуживали.
Джанкарло заговорил о деле, не дожидаясь, пока тарелки опустеют.
— Вы обе показали себя молодцом. Судя по всему, никто не подозревает о вашем участии в Пасхальной операции. Поэтому и принято решение задействовать вас в новом задании. Вы обе прекрасно подготовлены к его выполнению. Помимо необходимого опыта, вас отличает железная воля. Вот вас и вызвали. Но я хочу вас сразу предупредить. Задание еще более опасное, чем Пасхальная операция.
— Мы должны вызваться добровольцами до того, как нас посвятят в детали? — спросила Ливия.
— Да, — коротко ответил ей Саллу.
— Почему нас всегда спрашивают, готовы ли мы вызваться добровольцами? — раздраженно бросила Энни. — Или мы приехали сюда, чтобы поесть спагетти? Раз мы здесь, значит, готовы. Так что давайте к делу.
Джанкарло кивнул. Возмущение Энни его умиляло.
— Конечно, конечно. — И вновь принялся за еду. — Спагетти, между прочим, высший класс. — Они рассмеялись, а когда смех утих, он перешел к подробностям: — Операция направлена против президента Соединенных Штатов. Его надо ликвидировать. Мистер Кеннеди связывает нашу организацию со взрывом атомной бомбы в его стране. Его правительство готовит специальные команды, которые поведут с нами войну в глобальном масштабе. Я приехал сюда с тайного совещания наших друзей из многих стран, и мы единодушно решили сотрудничать в проведении этой операции.
— Но в Америке это невозможно, — вставила Ливия. — Где мы возьмем деньги, каналы связи? Как нам найти безопасные квартиры, нужных людей?
— Деньги — не проблема, — ответил Саллу. — Ими нас снабдили в достаточном количестве. А люди, которых мы привлечем, будут знать минимум.
— Ливия, ты поедешь первой, — продолжил Джанкарло. — В Америке мы будем не одиноки. Нас поддержат очень влиятельные люди. Они помогут тебе найти безопасные квартиры, организовать каналы связи. Деньги ты будешь получать в банках. А ты, Энни, прилетишь позже, как руководитель операции. Так что основная, самая сложная ее часть ляжет на тебя.
Чувство восторга охватило Энни. Наконец-то она возглавит операцию. Встанет на одну ступень с Ромео и Джабрилом.
— Каковы наши шансы? — ворвался в ее мысли голос Ливии.
— У тебя — прекрасные, Ливия, — успокоил ее Саллу. — Если они и выйдут на наш след, то тебя не тронут, чтобы проследить все твои контакты. Когда приедет Энни, ты уже вернешься в Италию.
Джанкарло повернулся к Энни.
— Это правда. Энни, для тебя риск будет гораздо выше.
— Я это понимаю, — ответила Энни.
— Я тоже, — добавила Ливия. — И спрашивала я о другом. Каковы наши шансы на успех?
— Они очень малы, — ответил Джанкарло. — Но даже если операция и закончится неудачей, мы все равно будем в выигрыше. Своими действиями мы заявим о нашей непричастности к взрыву.
Остаток дня они провели, обсуждая планы проведения операции.
Уже сгустились сумерки, когда Энни задала мужчинам вопрос, который не выходил у нее из головы:
— Скажите мне, это операция для смертников?
Саллу опустил глаза. Джанкарло, наоборот, встретился взглядом с Энни и кивнул:
— Такой исход возможен. Но решение будешь принимать ты, не мы. Ромео и Джабрил по-прежнему живы, и мы надеемся их освободить. И я обещаю тебе то же самое, на случай если тебя схватят.
Глава 17
Специальный отдел ФБР, подчиняющийся непосредственно Кристиану Кли, вел электронное наблюдение за членами Сократовского клуба и Конгресса. Каждое утро Кли начинал с просмотра этих донесений. Коды доступа к информации, поступающей и хранящейся в его настольном компьютере, знал только он.
В это утро он вызвал на экран файл Дэвида Джетни и Крайдера Коула. Кли доверял своей интуиции, а последняя давно уже подсказала ему, что за Джетни надо приглядывать, иначе жди беды. Насчет Коула он мог не волноваться. Этот молодой человек увлекся мотоциклами и расшиб себе голову о какой-то булыжник в Прово, штат Юта. Кли долго смотрел на нервное лицо, появившееся на дисплее, черные, непроницаемые глаза. Симпатичное вроде бы лицо, но как быстро оно становилось отвратительным, если у его обладателя вдруг возникали отрицательные эмоции. Неужели только эмоции могли до такой степени изменять черты лица? На всякий случай — причина — интуиция Кли, ничего больше, — ФБР приглядывало за Джетни, но теперь, читая рапорты агентов, Кли испытывал чувство глубокого удовлетворения. Жуткая тварь, сидевшая в яйце, именуемом Дэвид Джетни, вылезала из скорлупы.
Стрелять в Луи Инча Дэвида Джетни побудила молодая женщина, которую звали Ирен Флетчер. Ирен расцеловала бы любого, кто попытался бы убить Инча, но она не знала, что стрелял в него ее любовник. Несмотря на то, что едва ли не каждый день она просила его делиться с ней самыми сокровенными мыслями.
Встретились они на Монтана-авеню, где Ирен работала продавщицей в «Булочной Фиомы», которая торговала лучшим в Америке хлебом. Дэвид заходил в булочную за печеньем и рогаликами и болтал с Ирен, когда она стояла за прилавком. Как-то раз она спросила его: «А ты не хочешь встретиться со мной вечером? Мы могли бы куда-нибудь сходить».
Дэвид улыбнулся. Внешне Ирен не напоминала типичную калифорнийскую блондинку. Симпатичное круглое личико с решительными глазами, полноватая фигура, да и выглядела она постарше, чем он. Но ее серые глаза сияли, и она умела поддержать разговор, поэтому он согласился. Однако главная причина его согласия заключалась, конечно же, в одиночестве.
Все начиналось как легкий роман. У Ирен Флетчер не было времени на что-то серьезное. Да и желания тоже. Ее сыну недавно исполнилось пять лет, жила она в доме матери. Активно участвовала в местной политике и увлекалась восточными религиями, как и многие молодые люди в Южной Калифорнии. Для Джетни все это было в диковинку. Ирен часто приводила своего сынишку, Кэмбелла, и если встреча затягивалась, закутывала в пончо и укладывала спать на полу, продолжая расхваливать достоинства очередного кандидата на выборную должность или рассказывать последние новости с далекого Востока. Иногда, слушая ее, Дэвид засыпал на полу рядом с мальчиком.
Для Джетни она стала идеальной партнершей — у них не было ничего общего. Он ненавидел религию и презирал политику. Ирен ненавидела кино и интересовалась только книгами по экзотическим религиям и пропагандирующими левые взгляды. Но они продолжали роман, каждый заполнял брешь в жизни другого. Секс не являлся основой их отношений, они занимались любовью как бы походя. Иногда во время любовных утех Ирен позволяла себе проявить нежность, но потом сводила эти проявления к минимуму.
Их сближению способствовал и такой момент: Ирен любила говорить, Дэвид — слушать. Они могли лежать в постели часами. Ирен болтала без умолку, Дэвид ее не прерывал. Иногда она рассказывала что-то интересное, случалось, что нет. Под интересным Дэвид понимал непрекращающуюся борьбу между крупными владельцами недвижимости и хозяевами маленьких домов и арендаторами квартир Санта-Моники. В этой борьбе Джетни симпатизировал последним. Ему нравилась Санта-Моника. Нравились двухэтажные дома и одноэтажные магазины, виллы, построенные в испанском стиле, ощущение простора, полное отсутствие давящих религиозных сооружений вроде мормонских храмов в Юте. И ему нравился безбрежный Тихий океан, любоваться которым не мешали сталь и бетон небоскребов. В Ирен он видел героиню, сражающуюся с монстрами капитализма за сохранение всей этой благодати.
Она рассказывала ему о своих индийских гуру, проигрывала пленки с их проповедями. Гуру показались ему куда приятнее и веселее суровых старейшин мормонской церкви, которых он слушал в молодости, их вера была более поэтической, чудеса — более чистыми, более неземными в сравнении со знаменитыми золотыми скрижалями мормонов и ангелом Мормони. Но, к сожалению, гуру призывали к тому же: отказу от радостей этого мира и плодов достигнутого успеха, тогда как Дэвид страстно желал насладиться и первым, и вторым.
А Ирен никогда не могла остановиться, говорила и говорила, приходя в экстаз от рассказа о самом простом. В отличие от Джетни она находила в своей достаточно ординарной жизни все необходимое для счастья.
Иной раз, когда она напрочь забывала о времени и с час анализировала свои эмоции, Дэвиду начинало казаться, что Ирен — звезда на небесах, которая становится больше и ярче, а он сам проваливается в бездонную черную дыру, проваливается все глубже и глубже, но она ничего не замечает.
Ему нравилось, что Ирен постоянно пребывала в веселом расположении духа. Она никогда не горевала, похоже, даже не знала, что отрицательные эмоции могут взять верх над положительными. Ее звезда продолжала расширяться, не теряя яркости. За это он ей был только благодарен. Он не хотел, чтобы она составила ему компанию в черной дыре.
Как-то вечером они прогуливались по пляжу неподалеку от Малибу. Дэвида не переставало удивлять, что по одну его руку — океанская гладь, а по другую — узкая полоска домов, переходящая в горы. Ему казалось странным, что они так близко подступали к океану. Ирен взяла с собой одеяла, подушку и ребенка.
Маленький мальчик, закутанный в пончо, давно заснул. Взрослые же сидели на одеяле и любовались красотой ночи. В этот короткий момент они любили друг друга. Смотрели на океан, иссиня-черный в лунном свете, на маленьких птичек, прыгающих по песку перед прибоем.
— Дэвид, — Ирен повернулась к нему, — ты никогда не рассказывал мне о себе. Я хочу тебя любить. Но ты не позволяешь мне узнать себя.
Дэвида тронули ее слова. Он рассмеялся, скорее нервно, чем весело.
— Прежде всего, я — десятимильный мормон.
— Я и не знала, что ты мормон, — удивилась Ирен.
— Если тебя воспитывают мормоном, ты с малых лет знаешь, что нельзя пить, курить и прелюбодействовать, — продолжил Дэвид. — Поэтому, если уж ты и совершаешь один из этих грехов, нужно прежде всего позаботиться о том, чтобы находиться в десяти милях от любого твоего знакомого. — И он рассказал ей о своем детстве. О том, как он ненавидел мормонскую церковь.
— Они учат, что ложь — это благо, если она помогает церкви. И эти лицемеры вдалбливают тебе в голову всю эту чушь об ангеле Мормони и какой-то золотой библии. А еще они носят ангельские штаны. Я должен признать, мои отец и мать не жаловали этот бред, но эти ангельские штаны у многих сушились на веревке. Более нелепой вещи мне видеть не доводилось.
— А что такое ангельские штаны? — Ирен держала его за руку, побуждая рассказывать, рассказывать и рассказывать.
— Эта такое нижнее белье, которое надевают, чтобы не получать удовольствия от трахания, — ответил Дэвид. — Они такие невежественные, не знают, что католики еще в шестнадцатом веке придумали что-то похожее. Рубашку, которая закрывала все тело, с одной-единственной дыркой. Так что трахаться вроде бы можно, а насчет ласк и наслаждения — ни-ни. Ребенком я видел ангельские штаны, сохнущие на веревках для белья. Про родителей я могу сказать, что они этим не пользовались, но мой отец был старейшиной, так что на веревки их обязательно вывешивали. — Дэвид рассмеялся. — Господи, что за религия!
— Вроде бы завораживает, но уж очень примитивно, — прокомментировала Ирен.
«А почему ты считаешь, что эти гребаные гуру стоят на более высокой степени развития, — подумал Дэвид. — Те самые, которые талдычат тебе, что коровы священны, что тебя ждет реинкарнация, что эта жизнь ничего не значит, что главное — карма». Ирен чувствовала, что Дэвида не покидало напряжение, и хотела, чтобы он выговорился до конца. Сунула руки под рубашку, услышала, как колотится сердце.
— Ты их ненавидел? — спросила она.
— К родителям я никогда не испытывал ненависти, — ответил он. — Я видел от них только добро.
— Я про мормонскую церковь.
— Я ненавидел церковь, насколько себя помню. Ненавидел даже маленьким мальчиком. Я ненавидел лица старейшин, ненавидел то, что моим отцу и матери приходилось лизать им задницы. Я ненавидел их лицемерие. Если ты не соглашался с решениями церкви, тебя могли даже убить. Эта религия основана на бизнесе, поэтому они все держатся вместе. Поэтому и мой отец разбогател. Но я могу сказать, что я ненавидел больше всего. У них был особый обряд помазания, главных старейшин тайком помазывали, чтобы они могли попасть в рай раньше остальных. Все равно, что кто-то влезает вперед в очередь в ресторан или на такси.
— Большинство религий в этом одинаковы, за исключением индийских. Там нужно лишь следить за кармой. — Ирен помолчала. — Вот почему я стараюсь очиститься от жажды денег, вот почему я не могу бороться с себе подобными за земные блага. Я должна держать душу чистой. Мы проводим специальные совещания, Санта-Моника стоит на грани кризиса. Если мы не проявим бдительности, крупные домовладельцы уничтожат все, за что мы боролись, и застроят город небоскребами. Они поднимут арендную плату и заставят и тебя, и меня съехать с квартиры.
Она говорила и говорила, а Дэвид Джетни умиротворенно слушал. Он мог бы лежать на этом берегу вечность, забыв о беге времени, растворившись в красоте ночи, в чистоте души этой женщины, которая совершенно не боялась того, что может случиться с ней в этом мире. Она говорила о каком-то человеке, его звали Луи Инч, который намеревался подкупить городской совет, чтобы он изменил законы, регулирующие строительство и аренду жилья. Она вроде бы многое знала об этом Инче, наводила о нем справки. Этот Инч тянул на старейшину в мормонской церкви. Наконец у Ирен вырвалось:
— Если б не моя карма, я бы убила мерзавца.
Дэвид рассмеялся.
— Однажды я застрелил президента. — Он рассказал ей об игре, охоте, о том, как он стал знаменитостью университета Бригхэма Янга. — А потом мормонские старейшины, которые там заправляли, вышвырнули меня вон.
Но Ирен уже занималась своим маленьким сыном, который плакал, проснувшись от кошмара. Она успокоила его, а потом повернулась к Дэвиду:
— Завтра вечером этот Инч обедает с тремя городскими советниками. Он повезет их в ресторан «У Майкла», и ты понимаешь, что это значит. Он попытается их подкупить. Мне действительно хочется пристрелить этого говнюка.
Следующим вечером Дэвид почистил охотничий карабин, который привез из Юты, и его выстрел разбил заднее стекло лимузина Луи Инча. В последнего он и не целился. Более того, пуля прошла гораздо ближе от Инча, чем ему хотелось. Ему просто хотелось знать, сможет ли он заставить себя выстрелить в человека.
Глава 18
Именно Сол Тройка решил взять на прицел Кристиана Кли. Изучая показания свидетелей, выступавших перед комиссиями Конгресса, которые расследовали обстоятельства, связанные со взрывом атомной бомбы, он обратил внимание на слова Кли о том, что администрация прежде всего занималась международным кризисом, вызванным убийствами папы, Терезы Кеннеди и захватом заложников. Заметил Тройка и другое: на достаточно долгие промежутки времени Кристиан Кли исчезал из Белого дома. И где он обретался?
От Кли, естественно, они бы ничего не узнали. Но и из Белого дома в период столь серьезного кризиса он мог уехать только по крайне важным делам. Например, допросить Гризза и Тиббота?
Тройка не стал делиться своими соображениями с боссом, конгрессменом Джинцем. Вместо этого он позвонил Элизабет Стоун, административному помощнику сенатора Ламбертино, и договорился встретиться с ней за обедом в неприметном ресторанчике. За месяц, прошедший после взрыва атомной бомбы, у них установились тесные отношения как на работе, так и в личной жизни.
На первом же свидании, прошедшем по инициативе Тройки, они пришли к полному взаимопониманию. Под холодной, бесстрастной красотой Элизабет Стоун скрывался взрывной сексуальный темперамент, но при этом ее логика оставалась железной.
— В ноябре наши боссы останутся без работы, — так прозвучали ее первые слова. — И я думаю, что нам с тобой следует подумать о будущем.
На лице Сола Тройки отразилось изумление. О верности Элизабет Стоун ходили легенды. Многие лидеры Конгресса ставили ее в пример своим помощникам.
— Борьба еще не закончена, — заметил он.
— Разумеется, нет, — кивнула Элизабет. — Наши боссы пытались объявить президенту импичмент. Теперь Кеннеди — величайший герой Соединенных Штатов со времен Вашингтона. И он обязательно даст им хорошего пинка.
Тройка тоже всегда хранил верность шефу. Не из чувства чести, но из спортивного духа. Не хотелось ему оказаться в стане проигравших.
— Разумеется, мы еще повоюем, — продолжила Элизабет Стоун. — Не должны мы выглядеть крысами, бегущими с тонущего корабля. Мы не можем подмочить свою репутацию. Но я могу найти нам обоим работу и получше. — Она игриво улыбнулась, и Тройка мгновенно влюбился в эту улыбку, которая ясно говорила: если тебе не нравится такое сотрудничество, ты просто кретин. Улыбнулся и он.
Обаяние не было чуждо Солу Тройке. Обаяние грубоватое, на грани фола, но многим женщинам это нравилось. Мужчины уважали Тройку за его хитрость, энергичность, способность добиваться своего. Умение покорять женщин также считалось достоинством.
Вот и теперь он прямо заявил Элизабет Стоун:
— Если мы станем партнерами, означает ли это, что я буду тебя трахать?
— Только если ты возьмешь на себя определенные обязательства, — ответила Элизабет.
Из всего английского лексикона только к двум словам, обязательства и отношения, Сол Тройка питал особую ненависть.
— Ты хочешь сказать, что у нас будут устойчивые отношения, то есть нас будут связывать обязательства? Вроде тех, что связывали ниггеров со своими хозяевами на дорогом тебе Юге?
Она вздохнула.
— Твой мужской шовинизм может превратиться в проблему. Повторяю, я могу найти нам неплохую работу. В свое время я крепко помогла вице-президенту. Она у меня в долгу. А ты должен смотреть правде в глаза. В ноябре и Джинц, и Ламбертино со свистом пролетят мимо Конгресса. Элен Дюпрей реорганизует свой аппарат, и я буду одним из ее ближайших советников. Я могу взять тебя моим помощником.
— Для меня это понижение, — с улыбкой ответил Сол. — Но, если ты так хороша в постели, как я себе представляю, я готов рассмотреть твое предложение.
— Это не понижение, — нетерпеливо бросила Элизабет, — потому что ты к тому времени будешь безработным. А если я буду подниматься по ступенькам, тот же путь проделаешь и ты. И станешь во главе целого подразделения аппарата вице-президента. — Она помолчала. — Послушай, мы сразу приглянулись друг другу, еще в кабинете сенатора. Это была не любовь, но страсть с первого взгляда. Я слышала о том, что ты трахаешь своих помощниц. Но я тебя понимаю. Мы оба столько работаем, что у нас нет времени на личную жизнь. И я устала два раза в месяц трахаться не пойми с кем, потому что меня достает одиночество. Мне нужны постоянные отношения.
— Ты уж очень торопишься. Если бы речь шла об аппарате президента… — Тройка пожал плечами и улыбнулся, показывая, что шутит.
Элизабет встретилась с ним взглядом.
— Кеннеди всегда не везло. Так что вице-президент может стать президентом. Но давай поговорим серьезно. Что мешает нам наладить постоянные отношения? Если хочешь, называй их как-то иначе. Ни один из нас не рвется создавать семью, заводить детей. Так почему мы не можем жить вместе? Мы можем работать единой командой, а потом наслаждаться общением и сексом. Мы сможет удовлетворять все наши потребности и благодаря этому максимально использовать на работе наши способности. Если все сложится, результат будет блестящим. Если не получится — разбежимся. Сообразить, что к чему, до ноября времени нам хватит.
Ту ночь они провели вместе, и Элизабет Стоун ошеломила Тройку. Как и многие внешне сдержанные и застенчивые люди, будь то мужчины или женщины, в постели она стала страстной и нежной. Произошло сие торжественное событие в собственном доме Элизабет Стоун, что тоже произвело впечатление на Тройку. Он понятия не имел, что Элизабет богата. Как истинная американская аристократка, думал Тройка, она скрывала то, о чем он кричал бы на всех углах. Тройка сразу понял, что в городском особняке жить им будет гораздо лучше, чем в его большой, но все-таки квартире. Кое-какие дела они с Элизабет могли решать, не выходя из дома. А кроме того, особняк обслуживали трое слуг, так что он мог забыть про такие утомительные мелочи, как сдача одежды в прачечную и химчистку, покупка еды и питья.
И Элизабет Стоун, при всех ее феминистских взглядах, в постели превратилась в одну из легендарных куртизанок. Она стала его рабыней, готовой на все, лишь бы ублажить его. Тройка не мог не признать, что впервые проводил ночь с такой женщиной. Правда, подумал о тех девицах, которые во всей красе приходили к нему на собеседование, а потом менялись в худшую сторону. Но за месяц, прошедший с их первой ночи, Элизабет доказала ему, что его опасения были напрасны.
И отношения у них сложились практически идеальные. Оба получали истинное наслаждение, когда встречались дома после долгих часов, проведенных на работе с конгрессменом Джинцем и сенатором Ламбертино, шли куда-нибудь поужинать, а потом ложились в кровать и занимались любовью. Чтобы утром вновь отправиться на работу. Впервые в жизни Тройка задумался о женитьбе. Но интуитивно чувствовал, что как раз этого Элизабет и не хочет.
Жизнь для них обрела новые измерения, наполнилась не только работой, но дружбой и любовью, ибо они полюбили друг друга. А более всего им нравилось строить планы, направленные на изменение мира, в котором им довелось жить. Оба сходились во мнении, что в ноябре Кеннеди будет переизбран. Элизабет нисколько не сомневалась, что кампания, развернутая Конгрессом и Сократовским клубом против президента, обречена на провал. У Тройки такой уверенности не было. Слишком многофакторная складывалась ситуация.
Элизабет ненавидела Кеннеди. Ненависть эта основывалась не на личных мотивах. Она не могла относится иначе к человеку, которого полагала тираном.
— Очень важно, — говорила она, — не позволить Кеннеди избрать послушный Конгресс. Вот где мы должны дать ему бой. Из заявлений Кеннеди, сделанных по ходу предвыборной кампании, ясно, что он хочет изменить структуру американской демократии. А это может создать очень опасную историческую ситуацию.
— Если ты так рьяно противостоишь ему сейчас, почему ты готова войти в состав аппарата вице-президента после выборов? — спросил ее Сол.
— Мы не определяем политику, — ответила Элизабет. — Мы — администраторы. И можем работать с кем угодно.
* * *
Через месяц их совместной жизни Сол удивил Элизабет, предложив ей встретиться в ресторане, а не в ее городском особняке. Она пробовала возражать, но он настоял на своем.
— Почему мы не могли поговорить дома? — спросила Элизабет после того, как им принесли коктейли.
— Ты знаешь, в последнее время я перелопатил множество документов. Наш генеральный прокурор, Кристиан Кли, очень опасный человек.
— И что?
— Он мог установить в твоем доме подслушивающие устройства.
Элизабет рассмеялась:
— У тебя паранойя.
— Возможно. Но вот что интересно. Кристиан Кли арестовал этих парней, Гризза и Тиббота, до взрыва, однако не допросил их сразу же. И есть временной интервал, в течение которого Кли отсутствовал в Белом доме. А парням посоветовали держать рот на замке, пока их семьи не найдут им адвокатов. И этот Джабрил. Он в тюрьме, и Кли позаботился о том, чтобы никто не мог увидеть его или поговорить с ним. Кли возвел вокруг Джабрила каменную стену, и Кеннеди его в этом поддерживает. Я думаю, Кли способен на все.
Элизабет Стоун задумалась.
— Ты можешь попросить Джинца вызвать Кли повесткой на заседание комиссии Палаты представителей. Я попрошу о том же сенатора Ламбертино. Мы сможем раскрутить Кли.
— Кеннеди воспользуется своим правом и запретит ему давать показания. Так что повестками мы можем подтереть себе задницы.
Элизабет обычно забавляла его вульгарность, особенно в постели, но на этот раз она даже не улыбнулась.
— Воспользовавшись этим правом, он причинит себе немалый вред. Газеты и телевидение поднимут страшный шум.
— Хорошо, мы можем вызвать Кли повестками. А как насчет того, чтобы нам вдвоем заглянуть к Оддбладу Грею? Мы не сможем заставить его говорить, но, возможно, он сам скажет все, что нас интересует. В душе он идеалист, и, возможно, психологически он в ужасе от действий Кли по предотвращению атомного взрыва. Может, он даже знает что-то конкретное.
* * *
Они сделали удачный ход, решив переговорить с Оддбладом Греем. Поначалу он не хотел встречаться с ними, но Элизабет воспользовалась своими связями с вице-президентом Элен Дюпрей. Ей Грей отказать не мог.
Разговор начал Сол Тройка.
— Вам не кажется странным, что генеральный прокурор Кристиан Кли арестовал этих двух молодых людей задолго до взрыва, но не смог получить от них никакой информации?
— Они сослались на свои конституционные права, — осторожно ответил Грей.
— У Кли репутация решительного и находчивого человека. Неужели такие сосунки, как Гризз и Тиббот, смогли ему противостоять?
Грей пожал плечами:
— Никто не знает, что у Кли на уме.
Вот тут Элизабет Стоун задала вопрос в лоб:
— Мистер Грей, нет ли у вас конкретной информации или каких-то причин полагать, что генеральный прокурор тайно допросил этих молодых людей?
Вопрос разозлил Грея. Но, с другой стороны, подумал он, почему я должен защищать Кли? В конце концов, в Нью-Йорке погибли в основном черные.
— Мой ответ будет неофициальным, и я буду все отрицать даже под присягой. Кли провел секретный допрос при выключенных записывающих устройствах. Никаких улик не осталось. Можно предполагать самое худшее. Но вы должны верить, что президент не имел к этому ни малейшего отношения.
Глава 19
Ранним майским утром, перед встречей с президентом, Элен Дюпрей отправилась на пятимильную пробежку, чтобы на свежую голову оценить сложившуюся ситуацию. Она понимала, что не только администрация, но она сама оказалась на распутье.
Приятно, конечно, осознавать, что и Кеннеди, и его ближайшие помощники считают тебя героем, потому что ты отказалась подписать петицию об отстранении Кеннеди от должности. Совесть ее осталась чиста, но возникли новые, очень тревожные вопросы. Что в действительности сделал Кли? Мог ли он предотвратить взрыв атомной бомбы? Или, наоборот, позволил ей взорваться, понимая, что этим он спасет президента? Она допускала, что Кли на такое способен, а вот Френсис Кеннеди — нет. И Кли мог действовать без ведома и согласия Кеннеди.
Читать бесплатно другие книги:
