Четвертый Кеннеди Пьюзо Марио

И все же. И все же. От Кеннеди теперь исходила аура опасности. Он, безусловно, пытался подчинить Конгресс своей воле. И как он намеревался использовать «карманный» Конгресс? Прежде всего в рамках законов РИКО предъявить обвинения виднейшим членам Сократовского клуба. Уже это являлось чрезвычайно опасной демонстрацией силы. И не мог ли он сдать на слом все демократические и этические принципы ради того, чтобы построить Америку своей мечты? Кеннеди пытался защитить Кли, а Оддблад Грей нападал на генерального прокурора. Элен Дюпрей боялась этого конфликта. Аппарат президента существовал лишь для того, чтобы служить президенту. Его сотрудникам, как и вице-президенту, полагалось во всем поддерживать президента. Полагалось. И свое несогласие она могла выразить только одним способом — уходом в отставку. Для Кеннеди это решение стало бы тяжелейшим ударом. А для нее означало бы конец политической карьеры. На нее легло бы клеймо предателя. И бедный Френсис, как он поступит с Джабрилом?

Элен видела, что в безжалостности Кеннеди уже ничем не уступал своим оппонентам: Конгрессу, Сократовскому клубу, Джабрилу. Да, Френсис мог уничтожить их всех: личные трагедии изменили его далеко не в лучшую сторону.

Она чувствовала, как ее прошиб пот, мышцы ног гудели, но ей хотелось бежать и бежать, чтобы никогда не возвращаться в Белый дом.

* * *

Доктор Зед Энаккони терпеть не мог заседаний аппарата президента. Не любил он общаться с политиками. И никогда не согласился бы занять пост советника президента по медицинской науке, если бы не понимал, что только так ему удастся обеспечить надлежащее финансирование своему любимому Национальному институту изучения деятельности мозга.

Собственно, иметь дело непосредственно с Френсисом Кеннеди ему нравилось. Президента отличал блестящий ум, он все схватывал на лету, хотя утверждения многих газет, что из Кеннеди мог выйти блестящий ученый, не выдерживали никакой критики. Но Кеннеди, безусловно, понимая непреходящую важность научных исследований, отдавал себе отчет в том, что иногда даже самая фантастическая гипотеза могла просто облагодетельствовать человечество. Нет, с Кеннеди у него проблем не возникало. Чего он не мог сказать об администрации президента, Конгрессе и прочих бюрократических монстрах. К списку следовало добавить ЦРУ и ФБР, которые постоянно заглядывали через его плечо.

До поступления на государственную службу доктор Энаккони не представлял себе глубины пропасти, разделяющей науку и общество. В то время как в науке человеческий разум добился впечатляющего прогресса, политические и социологические аспекты существования общества практически застыли на месте.

Он никак не мог взять в толк упорство, с которым человечество стремилось воевать, хотя войны требовали огромных материальных расходов и не приносили никакой пользы. Его возмущало, что мужчины и женщины по-прежнему убивали друг друга, хотя имелись медикаментозные средства и методы лечения, позволяющие успешно подавлять жажду убийства. Его возмущали атаки политиков и средств массовой информации на ученых, изучающих генетику человека. Им хватало наглости утверждать, что ученые посягают на святую душу. Неужели кто-то не понимал, что без улучшения генетического кода человечество обречено на вымирание?

Повестку дня совещания доктору Энаккони сообщили заранее. Полной уверенности в том, что взрыв атомной бомбы — часть общего плана террористов, направленного на дестабилизацию американского общества, не было. Предстояло установить наличие связи между двумя молодыми физиками, Гриззом и Тибботом, и лидером террористов Джабрилом. Вот доктора Энаккони и хотели спросить о целесообразности проведения сканирования мозга с использованием химических препаратов.

Доктора Энаккони такая постановка вопроса раздражала. Почему его не попросили провести сканирование до взрыва атомной бомбы? Кристиан Кли утверждал, что он занят кризисом с заложниками, а угроза взрыва не так уж серьезна. Идиотская логика, по-другому и не скажешь. Президент Кеннеди отказался подписать указ о сканировании из гуманистических соображений. Да, если бы оба молодых человека оказались невиновными и сканирование повредило бы мозг, решение президента назвали бы античеловечным. Так что Энаккони не сомневался, что политики просто перестраховались. Он же подробно рассказывал Кеннеди о процедуре, и Кеннеди понимал, что процесс сканирования практически безвреден, зато человек говорит правду и ничего, кроме правды. Они могли бы обнаружить и демонтировать бомбу. Времени бы хватило.

Печально, конечно, что погибло столько людей, но Энаккони не мог не восхищаться двумя молодыми учеными. Даже сожалел о том, что не обладает такой же, как они, силой духа. Они доказали свою правоту, пусть страшным способом, но доказали. Человек становится умнее, обладает все большим запасом знаний, а потому многократно возрастает угроза того, что атомную опасность будут представлять не государства, а личности. Ту же угрозу могут представлять собой и зарвавшиеся бизнесмены, и лидеры маленьких государств, страдающие манией величия. Но эти блестящие физики, очевидно, думали о политических, а не научных способах регулирования ситуации. Они думали о том, чтобы политики надели узду на науку, остановили ее продвижение. А ответ, разумеется, лежал в изменении генетического кода человека, с тем чтобы сама идея насилия стала для него неприемлемой. Поставить тормоза на гены, точно так же, как их ставят на локомотив. Просто, как апельсин.

Ожидая прибытия президента в зал заседаний кабинета министров в Белом доме, Энаккони погрузился в изучение статей и служебных материалов, которые захватил с собой. Общение с ближайшими помощниками президента не доставляло ему удовольствия. Кристиан Кли держал под неусыпным контролем деятельность Национального института изучения деятельности мозга и регулярно накладывал гриф секретности на те или иные темы. Энаккони это не нравилось, и он всякими способами пытался обойти решения Кли. Но очень часто ему приходилось признавать, что Кли удавалось его перехитрить. Что же касалось Юджина Дэззи, Оддблада Грея и Артура Уикса, то эти примитивные люди ничего не понимали в науке, занимаясь такой ерундой, как регулирование жизни общества и управление государством.

Он заметил, что на совещании присутствуют и вице-президент Элен Дюпрей, и директор ЦРУ Теодор Тэппи. Доктор Энаккони не переставал удивляться тому, что пост вице-президента Соединенных Штатов занимает женщина. Он чувствовал, что это решение Кеннеди антинаучно. В своих исследованиях он не терял надежды обнаружить фундаментальное отличие мужского мозга от женского и очень удивлялся, что до сих пор сделать это не удалось. Удивлялся потому, что не считал женщин способными управлять государством.

Теодора Тэппи он всегда полагал неандертальцем. Действительно, кто еще мог тратить столько усилий ради того, чтобы выгадать какую-то ерунду в межгосударственных отношениях. В долговременной перспективе деятельность Тэппи и его ведомства была просто лишена всякого смысла.

Доктор Энаккони достал из брифкейса еще стопку статей. Одна его очень заинтересовала. В ней шла речь о гипотетической частице, названной тахионом. Он подумал, что ни один из присутствующих, скорее всего, даже не слышал такого слова. А вот доктор Энаккони, хотя и специализировался на изучении деятельности мозга, полагал для себя необходимым быть в курсе последних научных достижений в любой области человеческого знания.

Поэтому сейчас он читал статью о тахионах. Существовали тахионы или нет? Физики спорили об этом последние двадцать лет. Своим существованием тахионы опрокидывали теории Эйнштейна. Они могли развивать скорость больше световой, а Эйнштейн полагал такое невозможным. Конечно же, в качестве оправдания указывалось, что тахионы уже в самом начале двигались со скоростью больше световой, но как это следовало понимать? Опять же, тахионы имели отрицательную массу. Такого тоже быть не могло. Но невозможное в реальной жизни становилось очень даже возможным в непонятном мире чистой математики. И что из этого следовало? Кто мог это знать? Кого это волновало? Уж точно, ни одного из тех, кто собрался в этой комнате. А ведь на совещании присутствовали некоторые из самых могущественных людей планеты. Вот она, ирония судьбы. Тахионы могли изменить человеческую жизнь куда в большей степени, чем эти люди.

Наконец появился президент, все встали. Доктор Энаккони отложил свои бумаги. Он знал, что время, проведенное на совещании, не будет потеряно зря, если он будет подсчитывать, кто и сколько раз моргнет. Исследования показали, что частота моргания находится в прямой зависимости от того, говорит человек правду или лжет. Сегодня, похоже, моргать будут часто.

* * *

Френсис Кеннеди пришел на совещание в брюках, белой рубашке и безрукавке из синего кашемира. Для человека, обремененного столькими заботами, настроение у него было на удивление хорошее.

Поприветствовав присутствующих, он посмотрел на своего советника по науке:

— Мы пригласили сегодня доктора Энаккони, чтобы определиться, как нам отвечать на вопрос, связан террорист Джабрил с атомным взрывом в Нью-Йорке или нет. А также для того, чтобы дать достойный ответ на многочисленные обвинения газет и телевидения, утверждающих, что администрация могла обнаружить бомбу до взрыва.

Элен Дюпрей сочла необходимым задать встречный вопрос:

— Мистер президент, в вашей речи в Конгрессе вы сказали, что Джабрил — часть атомного заговора. Вы сделали на этом упор. Имеются ли веские доказательства его причастности к взрыву атомной бомбы?

Этот вопрос не стал для Кеннеди неожиданностью, так что ответил он ровно и спокойно:

— Тогда я верил, что это так, верю и сейчас.

— Но как насчет веских доказательств? — поддержал вице-президента Оддблад Грей.

Кеннеди на мгновение встретился взглядом с Кли, повернулся к доктору Энаккони, улыбнулся:

— Для этого мы здесь и собрались. Чтобы выяснить. Доктор Энаккони, что вы скажете по этому поводу? Может, вы сможете нам помочь. И, сделайте мне одолжение, перестаньте искать секреты мироздания в вашем блокноте. Вы и так открыли их предостаточно.

Доктор Энаккони действительно исписал лист блокнота математическими формулами. И понял, что последние фразы президента — упрек, пусть и скрытый комплиментом.

— Я все еще не понимаю, почему вы не подписали указ, разрешавший провести сканирование мозга до взрыва, — ответил он. — Эти двое молодых людей уже находились под арестом. Согласно закону о контроле над атомным оружием вы имели полное право подписать такой указ.

— Если вы помните, в тот момент мы занимались, как нам тогда представлялось, куда более серьезным кризисом, — вмешался Кристиан Кли. — Я думал, что спешки со сканированием нет. Гризз и Тиббот заявляли, что они невиновны, а на основе имеющихся у нас улик мы могли их только арестовать. Для вынесения обвинения улик не хватало. А потом отец Тиббота получил информацию об аресте, и нам тут же пришлось иметь дело с очень опытными адвокатами, которые грозили доставить нам кучу неприятностей. Вот мы и решили подождать, пока не разрешится другой кризис и мы не получим новые доказательства вины арестованных.

— Кристиан, — спросила вице-президент Дюпрей, — от кого Тиббот-старший мог получить информацию об аресте сына?

— Мы проверяем архивы бостонской телефонной компании, чтобы понять, кто и откуда звонил Тибботу-старшему. Но результатов, к сожалению, нет.

— С той техникой, что имеется в вашем распоряжении, вы должны были с этим разобраться, — вставил Теодор Тэппи, директор ЦРУ.

— Элен, ты уводишь нас в сторону, — мягко заметил Кеннеди. — Давайте все-таки сосредоточимся на главном. Доктор Энаккони, позвольте мне ответить на ваш вопрос. Кристиан пытается отвести от меня удар, для этого, собственно, президенту и нужен аппарат. Но я сам принял решение не подписывать указ по сканированию. Согласно вашим же исследованиям эта процедура может привести к повреждению мозга, и я не хотел идти на такой риск. Молодые люди все отрицали, на тот момент не было доказательств существования атомной бомбы, о которой говорилось в письме. А сейчас средства массовой информации, поддерживаемые некоторыми членами Конгресса, дезориентируют общественное мнение, утверждая, что администрация президента могла предотвратить взрыв. Я хочу задать вам технический вопрос. Можем ли мы исключить связь между Джабрилом и профессорами Гриззом и Тибботом, проведя сканирование мозга только одному из них? Решит ли это стоящую перед нами проблему?

— Да, — без запинки ответил доктор Энаккони. — Но сейчас обстоятельства изменились. Вы хотите воспользоваться законом о контроле над атомным оружием для того, чтобы собрать доказательства для обычного судебного процесса, а не поиска заложенного террористами атомного устройства. В такой ситуации вышеупомянутый закон не разрешает использования химического сканирования мозга.

— А кроме того, — добавил Дэззи, — с такими адвокатами мы и близко не подойдем к этим мальчишкам.

Президент холодно улыбнулся Дэззи.

— Доктор, у нас есть Джабрил. Я хочу, чтобы Джабрилу сделали сканирование. И задали ему следующий вопрос: существовал ли заговор? И являлся ли взрыв атомной бомбы частью этого заговора? Если ответ будет положительным, его значение будет трудно переоценить. Возможно, заговорщики продолжают действовать. Возможно, готовятся взрывы и в других городах. Возможно, члены террористической Первой сотни уже сейчас устанавливают атомные бомбы. Вы это понимаете?

— Мистер президент, вы действительно верите в существование такой возможности? — спросил доктор Энаккони.

— Мы должны исключить всякое сомнение, — ответил Кеннеди. — И тогда я подпишу указ о сканировании мозга, исходя из закона о контроле над атомным оружием.

— Поднимется страшный шум, — подал голос Артур Уикс. — Они заявят, что мы хотим провести лоботомию.

— А разве мы не хотим? — сухо спросил Дэззи.

Доктора Энаккони охватила злость, сдерживаемая лишь присутствием президента Соединенных Штатов.

— Это не лоботомия, — отчеканил он. — Это сканирование мозга с использованием специальных химических веществ. Процедура не принесет пациенту вреда.

— Если только кто-то что-то не напутает, — усмехнулся Дэззи.

— Мистер президент, исход допроса будет определять текст нашего заявления для прессы, — подал голос пресс-секретарь Мэттью Глейдис. — Нам нужно быть очень осторожными. Если допрос докажет связь между Джабрилом, Гриззом и Тибботом, мы на коне. Если же выяснится, что связи нет, нам многое придется объяснять.

— Перейдем к следующим вопросам, — резко ответил Кеннеди.

Юджин Дэззи справился с лежащим перед ним листом бумаги.

— Конгресс хочет, чтобы Кристиан дал показания в комиссиях, расследующих обстоятельства атомного взрыва. И сенатор Ламбертино, и конгрессмен Джинц жаждут прижать его к стенке. Они заявляют, и пресса уже растиражировала эти заявления, что на многие вопросы в этой очень загадочной истории может ответить только генеральный прокурор Кристиан Кли.

— Воспользуемся привилегией исполнительной власти, — решил Кеннеди. — Как президент, я приказываю ему не давать показания в комиссиях Конгресса.

Доктор Энаккони, заскучавший от политических дискуссий, вдруг игриво спросил:

— Кристиан, а почему бы вам не вызваться добровольцем и не пройти сканирование мозга? Тогда ни у кого не останется сомнений в вашей невиновности. И вы подтвердите важность и полезность этой процедуры.

— Док, мне нет необходимости доказывать кому-либо свою невиновность, как вы ее называете. Невиновность — это такая штука, которую никогда не сможет установить ваша гребаная наука. И у меня нет ни малейшего желания подвергать себя сканированию, чтобы подтверждать достоверность показаний другого человека. Невиновность или моральные принципы здесь не обсуждаются. Речь идет о применении силы для обеспечения порядка. То есть о той области, в которой ваша наука бесполезна. Как вы не раз говорили мне, нельзя совать нос туда, где ты некомпетентен. Поэтому идите на хер.

На заседаниях аппарата президента эмоции выплескивались крайне редко. И еще реже кто-либо позволял себе ввернуть крепкое словцо в присутствии вице-президента Дюпрей. И не потому, что Элен Дюпрей была пуританкой. Поэтому вспышка Кли всех удивила.

А доктор Энаккони просто не поверил своим ушам. Он всего лишь пошутил. Кли ему очень нравился. Любезный, образованный, очень умный, поумнее многих адвокатов. Доктор Энаккони, как большой ученый, гордился тем, что обладал достаточным багажом знаний в любой области человеческой деятельности. И Кли крепко обидел его.

— Вы работали в ЦРУ, мистер Кли, — вырвалось у него. — На здании штаб-квартиры этой достопочтенной организации висит мраморная доска, на которой выбито: «Познай истину, и истина подарит тебе свободу».

Кристиан уже взял себя в руки:

— Я этого не писал. И сомневаюсь в справедливости этих слов.

Доктор Энаккони тоже пришел в себя. И тут же начал анализировать случившееся. С чего такая яростная реакция на шутливый вопрос? Или генеральному прокурору, высшему чиновнику страны, которому подчиняются все правоохранительные органы, есть что скрывать? Да, хотелось бы проверить его на новом детекторе лжи.

Френсис Кеннеди наблюдал за происходящим с легкой улыбкой.

— Зед, когда ты доведешь до ума свой новый детектор лжи, использование которого не будет вызывать никаких побочных эффектов, нам, скорее всего, придется спрятать его в дальний чулан. В этой стране нет ни одного политика, который смог бы протестироваться на нем.

— Это неважно, — возразил Энаккони. — Главное, что открыт способ получения информации. Наука начала изучение человеческого мозга. И этот процесс уже не остановить. Луддиты это доказали, когда пытались обратить вспять промышленную революцию. Вы не можете поставить вне закона использование пороха. Японцы на собственной шкуре узнали, к чему это приводит. Они на сотни лет запретили использование огнестрельного оружия и были сокрушены Западом. Как только открыли атом, уже никто не мог предотвратить создание атомной бомбы. Вот и мой детектор лжи обязательно будет востребован.

— Он нарушает Конституцию, — заметил Кли.

— Возможно, нам придется изменить Конституцию, — неожиданно бросил Кеннеди.

На лице Мэттью Глейдиса отразился ужас:

— Если бы пресса услышала этот разговор, нас бы просто выгнали из города.

Кеннеди повернулся к нему:

— Это твоя работа сообщать публике все, о чем здесь говорится, в должном виде и в должное время. Помни об этом. А уж американский народ сам решит. В рамках Конституции. Итак, я думаю, что нашим ответом на возникшие проблемы должно стать контрнаступление. Кристиан, форсируй уголовное преследование Берта Одика в рамках законов РИКО. Его компанию следует обвинить в криминальном сговоре с султанатом Шерхабена, цель которого — ограбить американский народ путем создания искусственного дефицита нефти ради повышения цен. Это первое.

Кеннеди посмотрел на Оддблада Грея.

— Утри конгрессменам нос информацией о том, что новая Федеральная комиссия связи откажет в выдаче лицензий всем ведущим телевещательным компаниям, когда истечет срок прежних. И новые законы будут гораздо жестче контролировать сделки между брокерскими конторами Уолл-стрита и крупными банками. Надо дать им повод для волнений, Отто.

Элен Дюпрей знала, что она имела полное право не соглашаться с президентом во время закрытых совещаний: только на публике вице-президент должен был оставаться тенью президента.

— А стоит ли наживать столько врагов? Не лучше ли подождать переизбрания на второй срок? Если новый Конгресс будет более благосклонен к нашей политике, зачем бороться с нынешним Конгрессом? И надо ли настраивать против нас деловые круги?

— Мы не можем ждать, — ответил Кеннеди. — Они все равно набросятся на нас, какой бы тактики мы ни придерживались. Они попытаются воспрепятствовать моему переизбранию и избранию моего Конгресса, как бы мы их ни задабривали. А вот нападая, мы, возможно, заставим их переосмыслить ситуацию. Мы не можем позволить им гнуть свою линию, создавая для этого тепличные условия, словно у них нет других проблем.

Все молчали. Кеннеди поднялся:

— Детали обговорите между собой и представите мне необходимые материалы.

Вот тут Артур Уикс упомянул о еще одной пропагандистской кампании, развязанной прессой с подачи Конгресса: речь шла о том, что президента охраняет слишком много людей и на это тратятся несметные суммы.

— Цель этой кампании, — продолжил Уикс, — представить тебя Цезарем, а Секретную службу — дворцовой гвардией. Общественность полагает, что десять тысяч людей и сто миллионов долларов, которые тратятся на охрану одного человека, пусть он и президент Соединенных Штатов, это перебор. Тем самым создается негативный образ.

В зале повисла тишина. Этой щекотливой темы, помня о насильственной смерти братьев Кеннеди, старались не касаться. Тем более что ближайшие помощники президента знали, что он очень боится умереть от руки убийцы. Поэтому их удивили слова Кеннеди, обращенные к генеральному прокурору:

— Я думаю, что здесь наши критики правы. Кристиан, я знаю, что ты будешь возражать против любых изменений в системе охраны, но как насчет того, что мы объявим о сокращении числа сотрудников Секретной службы, охраняющих Белый дом, вдвое? С соответствующим, в два раза, сокращением бюджета. Кристиан, я бы хотел, чтобы на этот раз ты не воспользовался правом вето.

Кли улыбнулся.

— Может, я и поступлюсь принципами, мистер президент, но правом вето я пользоваться не буду. Тем более что вы всегда можете отменить его своим вето.

Все рассмеялись.

Но Глейдиса столь легкая победа президента встревожила:

— Мистер генеральный прокурор, нельзя сказать о сокращении сотрудников Секретной службы и ее бюджета и не сделать этого. Конгресс будет проверять каждый доллар.

— Естественно, — пожал плечами Кристиан. — Когда ты будешь сообщать прессе о принятом решении, сделай упор на то, что я возражал, как мог, но президент уступил давлению Конгресса.

— Всем спасибо, — подвел итог Кеннеди. — Совещание окончено.

* * *

Директор военного управления Белого дома полковник Генри Кейну в администрации считался весельчаком. А веселился он потому, что занимал, по его разумению, едва ли не самую лучшую должность во всей стране. Ответственность он нес только перед президентом Соединенных Штатов, а работа его состояла в контроле над президентским секретным фондом, финансируемым Пентагоном, аудит которого могли проводить только он да президент. При этом он оставался чистым администратором. Не решал никаких политических вопросов, более того, ни по одному не давал советов. Он же ведал самолетами, вертолетами и лимузинами, которыми пользовались президент и верхушка его аппарата. Выделял деньги на строительство и техническое обслуживание зданий администрации, если эти расходы проходили по графе «Секретно». Командовал он и офицером, который носил за президентом ядерный чемоданчик. Если президент хотел потратить на что-то деньги без ведома Конгресса и прессы, Генри Кейну брал на это средства из секретного фонда, а на платежных документах ставил гриф «Особой важности».

И когда в конце того же майского дня генеральный прокурор Кристиан Кли вошел в кабинет директора военного управления, Генри Кейну встретил его широкой улыбкой. Им уже приходилось работать вместе, и еще в самом начале своего правления президент Кеннеди указал Кейну, что любой запрос генерального прокурора должен выполняться беспрекословно. Благо, денег в секретном фонде хватало. Поначалу, получив запрос Кли, Кейну ставил в известность президента, но потом понял, что это лишнее.

— Кристиан, — весело спросил он, — тебе нужны деньги или информация?

— И то, и другое, — ответил Кли. — Но деньги вперед. Мы собираемся объявить публично о сокращении численности сотрудников и бюджета Секретной службы вдвое. И мне придется издать соответствующие распоряжения. Но изменения должны пройти только по документам, а на деле все останется, как и прежде. Я, однако, не хочу, чтобы Конгресс об этом пронюхал. Так что твоему управлению придется подоить Пентагон. Расходы, естественно, пойдут по закрытым статьям.

— Господи, — выдохнул Генри Кейну. — Это большие деньги. На короткий срок я их достану, но…

— Нам надо дотянуть до ноября, — успокоил его Кристиан. — А потом нам или дадут пинка под зад, или никакой Конгресс не сможет нас прищучить. Но сейчас нам надо выглядеть чистенькими.

— Хорошо, — кивнул Кейну.

— Теперь насчет информации. В последнее время комиссии Конгресса стараются что-то вынюхать?

— Конечно. Даже активнее, чем обычно. Их очень интересует, сколько у президента вертолетов, самолетов, лимузинов, другого дерьма. Они хотят знать, что проделывает со всем этим добром исполнительная ветвь власти. Если б они знали, сколько у нас чего, то изошли бы дерьмом.

— Кто усердствует? — спросил Кристиан.

— Джинц. У него есть исполнительный помощник, Сол Тройка, отъявленный проныра. Он говорит, что хочет знать, сколько у нас вертолетов, и я отвечаю, что три. А он мне: «Я слышал, у вас их пятнадцать». Я ему говорю: «Да на что Белому дому пятнадцать вертолетов?» Но он попал практически в десятку, у нас их шестнадцать.

Кли удивился:

— Да на что нам шестнадцать вертолетов?

— Вертолеты всегда ломаются, — ответил Кейну. — Если президент закажет вертолет, я же не могу ответить ему: «Извините, все в ремонте». Кроме того, кто-нибудь из администрации постоянно просит вертолет. Про тебя ничего сказать не могу, Кристиан, но вот Тэппи из ЦРУ и Уикс частенько летают на вертолетах. И Дэззи тоже, уж не знаю куда.

— И не надо тебе знать. Я хочу, чтобы ты докладывал мне о каждой ищейке из Конгресса, которая будет интересоваться материально-техническим снабжением президентского особняка. Эти вопросы находятся в компетенции Секретной службы и являются государственной тайной. Рапорты засекречивай.

— Будет исполнено, — весело ответил Кейну. — Если тебе нужно что-нибудь отремонтировать в доме, ты только скажи. От секретного фонда не убудет.

— Спасибо, — ответил Кли. — На ремонт мне денег хватает.

Поздним вечером того же дня президент Кеннеди сидел в Овальном кабинете и курил тонкую гаванскую сигару. Он прокручивал в памяти события минувшего дня. Все прошло в полном соответствии с его замыслами. Он поиграл мускулами, с тем чтобы заручиться поддержкой своих ближайших помощников.

Кли отреагировал так, словно читал мысли президента: Кейну обо всем ему доложил. Энаккони старался всем услужить. С Элен Дюпрей надо бы вести себя осмотрительнее, а не то не оберешься проблем, но ему требовались ее ум и стоящие за ней женские организации.

Френсис Кеннеди удивлялся своему хорошему самочувствию. От депрессии не осталось и следа, энергия просто била в нем ключом. Такого подъема он не испытывал со дня смерти жены. И все потому, что он, наконец, взял под контроль гигантскую и невероятно сложную политическую машину Америки?

Глава 20

Президент Кеннеди попросил Кристиана Кли позавтракать с ним в столовой, примыкающей к спальне. В личных покоях деловые встречи он проводил крайне редко.

Джефферсон, личный слуга и охранник Кеннеди, поставил на стол все необходимое для завтрака и удалился в соседнюю комнату, чтобы вернуться в столовую только по звонку.

— Ты знаешь, что Джефферсон был отличным студентом и спортсменом? — как бы мимоходом спросил Кеннеди. — Никогда ни перед кем не прогибался. — Он помолчал. — С чего это он подался в слуги, Кристиан?

Кли понял, что придется признаваться:

— Он еще и лучший агент Секретной службы. Я завербовал его сам, специально для этой работы.

— Вопрос остается. Зачем ему работать в Секретной службе? Да еще слугой?

— В Секретной службе он занимает очень высокий пост.

— И тем не менее.

— Отбор людей, которые тебя обслуживают, ведется по очень сложной схеме. Джефферсон опередил всех, и он, кстати, руководит всей командой.

— Это все?

— Я обещал ему, что после ухода из Белого дома он получит хорошую должность в министерстве здравоохранения, образования и социального обеспечения. Должность, находясь на которой он сможет влиять на решение многих вопросов.

— Это правильно, — кивнул Кеннеди. — Но ведь в его резюме будет написано: слуга. Как могут взять слугу на хорошую должность, находясь на которой можно влиять на многие вопросы?

— В его резюме будет написано: мой исполнительный помощник.

Кеннеди поднял кофейную кружку, ослепительно белую, с синими орлами.

— Я обратил внимание, что обслуживающий персонал Белого дома прекрасно знает свое дело. Неужели они все агенты Секретной службы? Это невероятно.

— Они прошли специальную профессиональную и психологическую подготовку. Они гордятся своим профессионализмом. Ничего больше.

Кеннеди рассмеялся:

— Даже повара?

— Особенно повара, — улыбнулся Кристиан. — Они же сумасшедшие. — Как и многие люди, Кристиан всегда искал возможность выгадать время, чтобы правильно оценить ситуацию. Он знал этот прием Кеннеди: перед тем как затронуть щекотливую тему, он демонстрировал добродушие и вдруг выдавал информацию, которую вроде бы не мог знать.

За завтраком Кеннеди играл, как он сам говорил, роль «матери»: передавал тарелки, наливал сок, кофе, молоко. Ели они на тончайшем, словно светящемся изнутри фарфоре.

— Я хотел бы провести час с Джабрилом, — сказал наконец Кеннеди. — Эту встречу ты должен устроить лично. — Он заметил тревогу, промелькнувшую на лице Кристиана. — Только один час, первый и последний раз.

— А какой смысл, Френсис? Для тебя это будет очень болезненно.

Лицо Кеннеди закаменело:

— Я переживу.

— Если о встрече станет известно, возникнет множество вопросов.

— Вот и позаботься о том, чтобы сохранить все в тайне. Обойдемся без видео- и аудиозаписи. Джабрила, естественно, не будет в списке посетителей Белого дома. Так когда?

— Мне потребуется несколько дней на подготовку. И Джефферсон должен быть в курсе.

— Кто еще?

— Человек шесть из моего специального подразделения, — ответил Кристиан. — Они будут знать, что Джабрил побывал в Белом доме, потому что доставят его сюда, но не о том, что ты с ним виделся. Разумеется, они догадаются об этом, но засвидетельствовать вашу встречу не смогут.

— Если есть такая необходимость, я могу приехать туда, где ты его держишь.

— Абсолютно исключено, — покачал головой Кристиан. — Белый дом — лучшее место. А по времени… где-то после полуночи. Я бы предложил час ночи.

— Не в эту ночь, а в следующую. Идет.

— Но тебе придется подписать кое-какие документы с расплывчатыми формулировками, которыми в случае чего я смогу прикрыться.

Кеннеди усмехнулся:

— Он — не супермен. Не волнуйся. Я хочу говорить с ним в спокойной обстановке, чтобы он отвечал на мои вопросы по своей воле, без принуждения. Поэтому никаких психотропных препаратов и иных методов воздействия. Я хочу понять, какими мотивами он руководствовался, и, возможно, уже не буду испытывать к нему такую дикую ненависть. Я хочу знать, что движет такими людьми, как он.

— Я должен лично присутствовать при вашей встрече. Ответственность лежит на мне.

— Как насчет того, чтобы побыть в соседней комнате вместе с Джефферсоном?

Кристиана охватила паника. Он поставил кофейную чашку, встретился взглядом с Кеннеди:

— Извини, Френсис, на это я пойти не могу. Конечно же, он будет обездвижен, не сможет причинить тебе физического вреда, но я должен быть между вами. Это тот самый случай, когда я воспользуюсь правом вето, которое ты мне предоставил. — Он действительно боялся того, что мог сделать Френсис.

Оба улыбнулись. Право вето было одним из условий, которые выставил Кристиан, берясь за обеспечение безопасности президента: последнее слово в вопросе появления Кеннеди на публике оставалось за ним.

— Я не слишком часто им пользуюсь.

Кеннеди поморщился:

— Не слишком, но пользуешься. Хорошо, ты будешь присутствовать, но в роли мебели. А Джефферсон постоит за дверью.

— Я все устрою, — пообещал Кристиан. — Но, Френсис, тебе это не поможет.

Кристиан Кли понимал, что Джабрила придется готовить к встрече с президентом Кеннеди. До этого его допрашивали неоднократно, но Джабрил, улыбаясь, отказывался отвечать на вопросы. Демонстрировал завидное хладнокровие, держался уверенно, с удовольствием поддерживал разговор на отвлеченные темы: о политике, теории Маркса, палестинской проблеме, которую он называл израильской проблемой, но наотрез отказывался говорить о себе или о своих прежних террористических операциях. Отказывался говорить о Ромео, о Терезе Кеннеди и ее убийстве, о своих отношениях с султаном Шерхабена.

Тюрьмой Джабрилу служила больница на десять коек, построенная ФБР для того, чтобы держать в ней особо опасных преступников или важных осведомителей. Обслуживал ее медицинский персонал Секретной службы, охраняло специальное подразделение, подчиняющееся непосредственно Кристиану Кли. На территории Соединенных Штатов таких тюрем-больниц было пять: в Вашингтоне, Чикаго, Лос-Анджелесе, Неваде и на Лонг-Айленде.

Иногда больницы использовались для проведения секретных медицинских экспериментов на добровольцах-заключенных. Но по приказу Кли Джабрил был единственным пациентом вашингтонской больницы. А в лонг-айлендской содержались в строгой изоляции два молодых физика, подложивших атомную бомбу.

Держали Джабрила в палате-люкс, укомплектованной всем необходимым для предотвращения любой попытки самоубийства. В том числе и оборудованием для внутривенного ввода питательных веществ.

Тело Джабрила, в том числе и зубы, просветили рентгеном, специальная одежда ограничивала подвижность рук и ног. Он мог читать и писать, ходить маленькими шажочками, но никаких резких движений «смирительный» комбинезон не допускал. Агенты Секретной службы вели за ним круглосуточное наблюдение.

После завтрака с президентом Кеннеди Кристиан поехал к Джабрилу, понимая, что со встречей могут возникнуть проблемы. В сопровождении двух агентов он вошел в гостиную. Сел на один из удобных диванов. Приказал привести Джабрила из спальни. Террориста усадили в одно из кресел. Агенты проверили, в должной ли мере ограничивает комбинезон его подвижность.

— При всем вашем могуществе вы очень осторожный человек. — В голосе Джабрила слышалось презрение.

— Я придерживаюсь мнения, что осторожность никогда и никому не мешает, — ответил Кристиан. — В этом я похож на инженеров, которые строят мосты и здания с многократным запасом прочности. Так уж я привык работать.

— Не сравнивайте себя с инженерами, — усмехнулся Джабрил. — Никому не дано предугадать, на какую прочность решит испытать вас судьба.

— Я знаю, — кивнул Кристиан. — Но меры предосторожности снимают с меня груз лишних проблем, и меня это вполне устраивает. Теперь о причине моего визита. Я хочу попросить вас об одной услуге.

Вот тут Джабрил рассмеялся, нервно, но весело.

Глядя на него, улыбнулся и Кристиан:

— Нет, я серьезно, и вы в полном праве мне отказать. Пожалуйста, выслушайте меня внимательно. С вами обращаются неплохо благодаря моим указаниям и законам нашей страны. Я знаю, что угрожать вам бесполезно. Я знаю, что у вас есть гордость, но попрошу не так уж и много, и вам не придется поступаться принципами. В обмен я обещаю сделать все, что в моих силах, чтобы с вами не случилось ничего непредвиденного. Я надеюсь, что надежда не покидает вас. Вы думаете, что ваши товарищи из Первой сотни найдут удачный ход и нам придется отпустить вас.

Джабрил помрачнел:

— Мы несколько раз брались за подготовку покушения на вашего президента. Операции тщательно продумывались. А потом люди исчезали, еще не успев ступить на территорию Америки. Я лично проводил расследование этих неудач. И след всегда вел к вам. Поэтому я знаю, что мы занимаемся одним и тем же делом. Так что выкладывайте, чего вы от меня хотите. Считайте, что мне хватит ума оценить ваше предложение.

Раз Джабрил вышел на его след, подумал Кристиан, он слишком умен и на свободу его выпускать нельзя. А признание — ошибка. Он откинулся на спинку дивана и сосредоточился на текущих делах.

— Президент Кеннеди — неординарный человек. Он старается понять и людей, и события. И теперь он хочет встретиться с вами и задать вам вопросы. Поговорить, как один человек с другим. Он хочет понять, что заставило вас убить его дочь. Хочет, возможно, освободиться от чувства вины, которое не покидает его. Вот я и прошу вас поговорить с ним, ответить на его вопросы. Я прошу вас не замыкаться в себе. Вы можете мне это обещать?

Джабрил не ведал страха, но предложение встретиться с отцом молодой женщины, которую он убил, взволновало его. В конце концов, это был политический акт, и президент Соединенных Штатов не мог этого не понимать. Однако ему вдруг захотелось взглянуть в глаза самого могущественного человека на Земле и сказать: «Я убил твою дочь. Я причинил тебе боль, которую тебе причинить мне не под силу, со всеми твоими тысячами кораблей, ракет, самолетов».

— Хорошо, я окажу вам эту маленькую услугу, — ответил Джабрил. — Но, возможно, потом благодарить за это вы меня не станете.

Кли поднялся, положил руку на плечо Джабрила. Тот освободился, резко дернув плечом.

— Это не важно. Я буду у вас в долгу.

* * *

В назначенный срок, через час после полуночи, президент Кеннеди вошел в Желтую комнату Белого дома. Джабрил уже сидел на стуле перед камином. Кристиан стоял за его спиной.

На маленьком овальном столике стояли серебряное блюдо с сандвичами, серебряный кофейник, блюдца и чашки с золотой каемкой. Джефферсон налил кофе в три чашки, отошел к двери, привалился к ней широкими плечами. Кеннеди заметил, что Джабрил, который приветствовал его кивком головы, не может подняться со стула.

— Ему не давали успокоительного? — спросил Кеннеди.

— Нет, мистер президент, — ответил Кристиан. — На нем только «смирительный» комбинезон и ножные кандалы.

— Нельзя ли устроить его поудобнее? — спросил Кеннеди.

— Нет, сэр, — последовал короткий ответ.

Кеннеди повернулся к Джабрилу:

— Извините, но в этом последнее слово не за мной. Надолго я вас не задержу. Я бы хотел задать вам несколько вопросов.

Джабрил вновь кивнул. «Смирительный» комбинезон сильно ограничивал его движения, поэтому ему с трудом удалось взять сандвич, божественный на вкус. И враг видел, что он не совсем беспомощный. Это льстило его гордости. Он всмотрелся в лицо Кеннеди, и увиденное поразило его. Джабрил вдруг осознал, что перед ним человек, к которому, если б встреча эта произошла при других обстоятельствах, он бы интуитивно проникся доверием, которого бы уважал. На лице отражалось не только страдание, но и сила воли, держащая это страдание под жестким контролем.

Джабрил заговорил первым, мягко, вежливо, даже смиренно:

— Мистер Кеннеди, прежде чем мы начнем, позвольте задать вопрос вам. Вы действительно верите, что я несу ответственность за атомный взрыв в вашей стране?

— Нет, — ответил Кеннеди, и Кристиана порадовало, что президент не стал вдаваться в подробности, ограничившись одним словом.

— Благодарю, — опять кивнул Джабрил. — Не пойму, кому хочется выставить меня круглым дураком? Если бы вы попытались воспользоваться этим обвинением как угрозой, я бы воспринял это как личное оскорбление. Теперь можете спрашивать, о чем хотите.

Кеннеди подал знак Джефферсону покинуть комнату, подождал, пока за ним закроется дверь. А когда заговорил, Кристиан наклонил голову, словно ничего не слышал. Он и не хотел слышать.

— Мы знаем, что вы срежиссировали всю цепочку событий. Убийство папы, арест вашего сообщника в Америке с тем, чтобы вы могли потребовать его освобождения. Похищение самолета. И убийство моей дочери, которое вы планировали с самого начала. Я знаю это наверняка, но я бы хотел, чтобы вы подтвердили мою правоту. Между прочим, я понимаю логику вашего замысла.

Джабрил смотрел Кеннеди в глаза:

— Да, это правда. Но меня изумило, что вы так быстро свели все воедино. Я-то думал, что это далеко не просто.

— Боюсь, гордиться тут нечем, — вздохнул Кеннеди. — И говорит это о том, что у нас одинаковый склад ума. А может, когда дело касается хитрости, люди не слишком отличаются друг от друга.

— Тем не менее план был хорош. Но вы нарушили правила игры. Разумеется, это не шахматы, там правила не столь жесткие. Но вам отводилась роль пешки, с теми ходами, которые ей позволены.

Кеннеди сел, отпил кофе, Кристиан видел, что президент напоминает сжатую пружину, да и Джабрилу не составляло труда понять, что внешнее спокойствие Кеннеди — всего лишь ширма. Террористу оставалось только гадать, каковы истинные намерения сидящего перед ним человека. Злобы он не чувствовал. Президент не собирался использовать силу, чтобы напугать его или причинить ему вред.

— Я знал об этом с самого начала, — нарушил затянувшуюся паузу Кеннеди. — Как только мне сообщили об угоне самолета, я понял, что вы убьете мою дочь. А когда стало известно об аресте вашего сообщника, мне стало ясно, что этот арест — часть вашего плана. Так что меня ничего не удивило. Мои советники лишь гораздо позже согласились с тем, что моя версия — единственно правильная. Меня тревожит, что по складу ума у нас много общего. Но получается, что так оно и есть. Я не могу представить себя претворяющим в жизнь такую вот операцию. Я хочу этого избежать, поэтому и решил поговорить с вами. Чтобы лучше понять себя.

На Джабрила произвели впечатление вежливость Кеннеди, правильность его речи, стремление докопаться до истины.

— Но что вы от этого приобрели? — продолжил Кеннеди. — На место убитого выбрали нового папу. Смерть моей дочери не изменила всемирного баланса сил. В чем ваша выгода?

Главный вопрос капитализма, подумал Джабрил, все к этому сводится. Он почувствовал руки Кристиана, которые легли на его плечи. И ответил после короткой паузы:

— Америка — это колосс, которому государство Израиль обязано своим существованием. Израиль угнетает моих соотечественников. Ваша капиталистическая система угнетает бедняков всего мира и даже своей страны. И очень важно освободить людей от страха перед вашей силой. Папа — часть этой силы, католическая церковь терроризирует бедняков в бессчетном количестве стран, пугая их адом, обещая рай за примерное поведение. Какое бесстыдство! И продолжается это безобразие уже две тысячи лет. Так что убийство папы — нечто большее, чем политический ход.

Кристиан отошел от Джабрила, но держался настороже, чтобы при необходимости предотвратить нежелательное развитие событий. Он открыл дверь, о чем-то пошептался с Джефферсоном. Джабрил тем временем продолжил:

— Но все мои попытки добраться до вас провалились. Я тщательно готовил две операции, но у меня ничего не вышло. Как-нибудь вам стоит узнать у мистера Кли подробности. Думаю, вас многое удивит. Генеральный прокурор, такая благородная должность, наверное, она и ввела меня в заблуждение. Он расправился с моими соратниками с безжалостностью, которая вызвала у меня восхищение. Но у него очень много людей, он пользуется новейшими достижениями научно-технического прогресса. Я ничего не мог ему противопоставить. Но ваша неуязвимость перевела стрелки на вашу дочь. Я знал, как подействует на вас ее смерть. Я говорю откровенно, вы сами об этом просили.

Кристиан вернулся к стулу Джабрила, избегая взгляда Кеннеди. У Джабрила зашевелились волосы на затылке, но он не замолчал.

— Посудите сами, если я угоняю самолет, я — чудовище. Если израильтяне бомбят беззащитный арабский городок и убивают сотни людей, они борются за свободу. Более того, они мстят за знаменитый холокост, к которому арабы не имеют ни малейшего отношения. Но что мы еще можем? У нас нет армии, у нас нет современных вооружений. Так кто проявляет больше героизма? В обоих случаях гибнут невинные люди. Так где же справедливость? Иностранные государства силой отняли у нас землю, чтобы отдать ее Израилю, а мой народ вышвырнули в пустыню. Мы стали новыми бездомными, новыми евреями. И мир ожидал, что мы не будем бороться? А что нам остается, кроме террора? К каким методам прибегали евреи, когда боролись за создание своего государства с англичанами? Террору нас научили именно они. И эти террористы нынче ходят в героях, а ведь они убивали невинных людей. Один даже стал премьер-министром Израиля, и главы зарубежных государств принимали его как равного, словно не чувствовали запаха крови, который шел от его рук. Разве я ужаснее, чем он?

Страницы: «« « ... 7891011121314 » »»