Четвертый Кеннеди Пьюзо Марио
— Забудь про Кристиана.
Тэппи кивнул. Тэппи сидел в ним в одной лодке. Тэппи все понял. И теперь смотрел на Кеннеди, как слуга — на хозяина, готовый получить задание, которое свяжет их на веки вечные.
— Как я понимаю, письменного приказа не будет.
— Нет. Все инструкции ты получишь прямо сейчас.
— Главное, чтобы они были точными, — вновь улыбнулся Тэппи.
Кеннеди кивнул, именно такой реакции он и ожидал.
— Доктор Эннаккони никогда этого не сделает. Год тому назад я бы сам даже не подумал об этом.
— Я понимаю, мистер президент.
— После того как Джабрил согласится пройти тест, я передам его медицинскому управлению ЦРУ. Твои специалисты проведут сканирование. И обнародуют результаты.
Он заметил сомнение в глазах Тэппи. Но сомневался директор ЦРУ не в этичности идеи Кеннеди, а в возможности ее осуществления.
— Мы говорим не об убийстве, — нетерпеливо бросил Кеннеди. — Я не так глуп или аморален. Если б я хотел убить Джабрила, то обратился бы к Кристиану.
Тэппи ждал.
И Кеннеди понял, что должен произнести роковые слова.
— Клянусь, что я прошу об этом для блага страны. Останется Джабрил в тюрьме или выйдет на свободу, он больше не должен угрожать Америке. По словам доктора Энаккони, даже в его новом методе существует вероятность побочных эффектов, которые могут привести к полной потери памяти. А человек без памяти, без веры и убеждений не опасен. И может мирно дожить до конца своих дней.
Кеннеди без труда расшифровал взгляд Тэппи, взгляд хищника, который вдруг обнаружил, что есть и другие хищники, ничуть не уступающие ему в жестокости.
— Можешь ты собрать команду, которая все это проделает? — спросил Кеннеди.
— Смогу, если объясню им ситуацию, — ответил Тэппи. — Они поймут, что эта мера необходима для обеспечения безопасности страны.
Поздней ночью Теодор Тэппи привел Джабрила в личные апартаменты Кеннеди. Вновь встреча не заняла много времени, разговор шел только по делу.
— Америке очень важно знать о вашем участии в заговоре, результатом которого стал атомный взрыв. Люди устали бояться. А вам важно очистить себя от этих обвинений. Да, вас будут судить за другие преступления и, скорее всего, приговорят к пожизненному заключению. Но я обещаю, что у вас будет возможность контактировать с вашими друзьями. Предположим, им удастся захватить важных заложников и потребовать вашего освобождения. Думаю, я смогу согласиться с таким требованием. Но при одном условии — если будет доказана ваша полная непричастность к атомному взрыву… Я вижу, у вас есть какие-то сомнения.
Джабрил пожал плечами:
— Я нахожу ваше предложение очень уж великодушным.
Кеннеди собрал волю в кулак. Он вспомнил, как Джабрил обхаживал его дочь Терезу, прежде чем приставить пистолет к ее шее. С Джабрилом личное обаяние сработать не могло. Он мог убедить террориста, лишь доказав тому, что руководствуется исключительно высшими побуждениями.
— Я делаю это для того, чтобы изгнать страх из душ моих соотечественников. Это моя главная забота. Будь моя воля, я бы сгноил вас в тюрьме. Поэтому мое предложение противоречит чувству долга.
— Тогда зачем прилагать столько усилий, чтобы убедить меня?
— Я отношусь к своим обязанностям не как к пустой формальности. — Кеннеди уже видел, что Джабрил начинает ему верить, верить, что перед ним человек, уважающий моральные принципы и в своих действиях не выходящий за их рамки. Вновь он вызвал в памяти образ Терезы, которая тоже поверила в доброту Джабрила. — Вы пришли в ярость, когда вас обвинили в том, что атомную бомбу взорвали ваши люди. Вам предоставляется шанс снять это обвинение с себя и своих товарищей. Почему же им не воспользоваться? Или вы боитесь, что не пройдете проверку? Вероятность этого остается… но я этому не верю.
Джабрил встретился с Кеннеди взглядом.
— А я не верю, что человек, которому я причинил столько горя, как вам, может меня простить. — Он замолчал. На лице отразились сомнения. Но обмана он не чувствовал. Предложение Кеннеди соответствовало духу Америки: ради политической цели жертвовать всем.
Он ничего не знал о том, что произошло в течение последних шести месяцев. Его держали в строгой изоляции. Кеннеди продолжал нажимать:
— Проверка на детекторе лжи — ваш единственный шанс обрести свободу. Если, конечно, вы пройдете тест. — Кеннеди вздохнул. — Я, естественно, вас не прощаю. Но я понимаю, что вами двигало. Я понимаю, что вам казалось, будто этим вы помогаете своему миру. А сейчас я думаю, что помогаю своему. Делаю то, что в моих силах. Мы — разные люди, я не могу делать то, что делаете вы, а вы, только не сочтите мои слова за оскорбление, не можете сделать то, что делаю сейчас я. Помогаю вам обрести свободу.
И не без печали он понял, что убедил Джабрила. Он продолжал говорить, призвав на помощь остроумие и обаяние, но понимал, что все это уже лишнее. Он знал, что добился успеха, увидев на лице Джабрила улыбку жалости и презрения. Он знал, что завоевал доверие Джабрила.
* * *
Четыре дня спустя, когда Джабрила после проведения ПТ-сканирования уже вернули в фэбээровскую больницу, его навестили двое гостей. Френсис Кеннеди и Теодор Тэппи.
Джабрил сидел без «смирительного» комбинезона, наручников, ножных кандалов. Выражение его лица изменилось. Оно лучилось умиротворенностью. В глазах читались меланхолия и добродушие. Говорил он мало, но внимательно смотрел на Кеннеди и Тэппи, словно пытался найти какую-то отгадку.
Жизнь полностью его устраивала. Он знал, кто он такой. А душа его светилась такой чистотой, что Кеннеди постарался уйти как можно скорее.
* * *
С Кристианом Кли решение далось Кеннеди еще более болезненно. Для Кристиана оно стало сюрпризом. Кеннеди пригласил его в Желтую комнату для личной встречи.
Вновь Кеннеди обошелся без прелюдии:
— Кристиан, ни с кем меня не связывают столь близкие отношения. Я думаю, мы знаем друг друга лучше, чем кто-либо еще знает нас. Поэтому ты поймешь, что я должен попросить у тебя заявление об отставке с открытой датой, которое я подпишу после инаугурации, когда сочту нужным.
Кли посмотрел на это открытое лицо, улыбнулся. Он не мог поверить, что Кеннеди увольняет его без всякого объяснения.
— Я знаю, что иногда мне приходилось срезать углы. Но цель у меня была одна — уберечь тебя от беды.
— Ты позволил атомной бомбе взорваться. Ты мог предотвратить взрыв.
Кристиан Кли хладнокровно оценил ситуацию. Нет. Прежней любви к Кеннеди он уже испытывать не будет. Он не верил в собственное человеколюбие, в правильность принятых им решений. И внезапно понял, что одному ему такую ношу не потянуть, что Френсис Кеннеди должен делить с ним ответственность за содеянное. Хотя бы наедине с ним.
И Кли заглянул в светло-синие глаза, которые так хорошо знал, в надежде найти в них милосердие.
— Френсис, ты хотел, чтобы я это сделал. Мы оба знали, что только этот взрыв мог тебя спасти… и я знал, что ты не можешь принять такого решения. Оно бы уничтожило тебя, ты был тогда очень слаб, Френсис. Не осуждай меня, не выноси мне приговор. Они бы лишили тебя власти, и ты бы этого не пережил. Ты был на грани отчаяния, но видел это только я. Из-за них твоя дочь осталась бы неотомщенной. Они бы отпустили Джабрила, покрыли позором Америку. — Кли замолчал, в изумлении уставившись на бесстрастное лицо Кеннеди.
— Так ты думаешь, что я жаждал мщения.
— Ты хотел отомстить не Джабрилу, — ответил Кли. — Возможно, судьбе.
— Ты останешься на своих постах до инаугурации. Ты это заслужил. Но ты в опасности, ты — мишень. Мне нужно, чтобы ты исчез, чтобы развязать себе руки. — Он помолчал. — Ты ошибался, Кристиан, я от тебя этого не хотел. Ты ошибался, думая, что я руководствовался местью.
Кристиан Кли почувствовал, как зашатался его мир.
— Френсис, я тебя знаю, я понимаю тебя, как никто. Мы всегда были, как братья. Я всегда чувствовал, что мы — братья. И я спас тебя, как должен был спасти брат. Я принял решение, я взял на себя вину. Пусть мир осудит меня, но не ты. — Он запнулся. — Я нужен тебе, Френсис. И теперь больше, чем раньше, учитывая выбранный тобой курс. Позволь мне остаться.
Френсис Кеннеди вздохнул:
— Я не ставлю под вопрос твою верность, Кристиан. Но после инаугурации тебе придется уйти. Мы больше не будем это обсуждать.
— Я сделал это, чтобы спасти тебя.
— И ты спас, — ответил Кеннеди.
* * *
Кристиану вспомнился тот день в начале декабря, четырьмя годами раньше, когда Френсис Кеннеди, только что избранный президентом Соединенных Штатов, ждал его около монастыря в Вермонте. Кеннеди исчез на неделю. Газеты и его политические оппоненты выдвигали всякие версии: он лечится у психиатра, у него нервный срыв, тайный роман. Но только два человека, аббат монастыря и Кристиан Кли, знали правду: Френсис Кеннеди отрезал себя от мирской жизни, чтобы в тишине и уединении монастыря по-настоящему оплакать безвременно ушедшую жену.
Через неделю после победы на выборах Кристиан отвез Кеннеди в католический монастырь, расположенный неподалеку от Уайт-Ривер-Джанкшн в Вермонте. Их встретил аббат. В монастыре только он знал, какой к ним прибыл гость.
Монахи не читали газет, не смотрели телевизор, не слушали радио, даже не бывали в городе. Общались они только с богом и землей, которая их кормила. Все они дали обет молчания и нарушали его лишь во время молитвы да от боли, вызванной болезнью или бытовой травмой.
Только в келье аббата стоял телевизор. Информационные программы изо дня в день забавляли его. Особенно завораживало его постоянство ведущих в вечерних выпусках новостей. Иной раз и он, подтрунивая над собой, видел себя одним из ведущих передачи, главный герой которой — господь бог. И тут же напоминал себе о необходимости смирять гордыню.
Когда автомобиль подъехал к монастырю, аббат уже стоял у ворот в сопровождении двух монахов в заштопанных коричневых рясах и сандалиях на босу ногу. Кристиан вытащил из багажника чемодан Кеннеди, увидел, как аббат пожал руку избраннику народа. Аббат скорее напоминал хозяина гостиницы, а не слугу господа. Он радостно улыбался, а когда ему представили Кристиана, спросил: «Почему бы вам не остаться? Неделя молчания вам не повредит. Я часто видел вас по телевизору. Вы, должно быть, устали от разговоров».
Кристиан благодарно улыбнулся, но промолчал. Повернулся к Кеннеди, пожал на прощание руку. Лицо не выражало никаких чувств, рукопожатие вышло вялым. Он не напоминал человека, скорбящего по своей жене. Скорее выглядел, как пациент, приехавший в больницу на плановую, не слишком сложную операцию.
— Будем надеяться, что нам удастся сохранить твое здешнее пребывание в тайне, — сказал Кристиан. — Такое увлечение религией людям не нравится. Они даже могут подумать, что ты свихнулся.
Губы Френсиса Кеннеди чуть изогнулись в подобии улыбки:
— Они ничего не узнают. В этом я могу на тебя положиться. Заберешь меня через неделю. Этого времени мне должно хватить.
Кристиан задался вопросом: а что может случиться с Френсисом за эти дни? На глаза навернулись слезы. Он сжал плечи Кеннеди.
— Ты хочешь, чтобы я остался?
Кеннеди покачал головой и вошел в ворота монастыря. В тот день Кристиан решил, что все будет хорошо.
Следующий после Рождества день выдался светлым, солнечным и морозным. Ледяная броня словно сковала землю, а над ней синим зеркалом висело небо. Френсис стоял у ворот один, без чемодана, вскинув руки над головой, всматриваясь ввысь. Казалось, он наслаждался вновь обретенной свободой.
Когда Кристиан вылез из кабины, Кеннеди быстро обнял его, радостно вскрикнул. За семь дней, проведенных в монастыре, он словно помолодел на семь лет. Ослепительно улыбнулся Кристиану. Той самой улыбкой, которая завораживала миллионы людей. Улыбкой, которая убеждала мир, что счастье может победить, что сущность человека — добро, что можно построить мир, где всем будет хорошо. От этой улыбки на душе Кристиана сразу стало легко. Он понял, что за Френсиса можно не беспокоиться. Он будет силен, как прежде. Надежда мира, опора всей страны и каждого из ее граждан. И впереди их ждут великие дела.
А потом все с той же улыбкой Кеннеди взял Кристиана за руку, заглянул ему в глаза и как бы между прочим, словно делясь пустяковой новостью, сказал:
— Бог не помог.
И вот тут, в это холодное зимнее утро, Кристиан наконец-то осознал, что в Кеннеди что-то сломалось. И уже никогда он не будет таким, как прежде. Потому что в нем появилась малая толика фальши, чего раньше не было. Кристиан видел, что сам Кеннеди этого не знает, и никто другой этого не заметит. А он, Кристиан, узнал об этом только потому, что оказался в это утро у ворот монастыря, увидел ослепительную улыбку и услышал насмешливые слова: «Бог не помог».
— Ничего удивительного, ты дал ему только семь дней, — ответил Кристиан.
И они сели в автомобиль. День удался. Кеннеди искрился остроумием, его распирала энергия. Он рассуждал о грядущих планах, о том, что ему удастся сделать в ближайшие четыре года. Казалось, он примирился со своим горем, вновь накопил необходимую жизненную силу. И почти убедил в этом Кристиана…
* * *
Кристиан Кли начал готовиться к уходу с государственной службы. Прежде всего предстояло уничтожить все следы нарушения законов, на которые приходилось идти ради обеспечения надежной защиты президента, а также всю информацию, связанную с незаконной слежкой за членами Сократовского клуба.
Сидя за массивным столом в кабинете генерального прокурора, Кли с помощью персонального компьютера «вычищал» ненужные файлы. Наконец дело дошло до файла Дэвида Джетни. «Я не ошибся с этим парнем, — подумал Кли. — Этот парень еще может стать джокером». Он смотрел на смуглое, симпатичное лицо. В сверкании глаз угадывалась психическая неуравновешенность. И по последним сведениям, он держал путь в Вашингтон.
Этот парень мог причинить неприятности. И тут же он вспомнил предсказание Оракула. Когда человек стремится к абсолютной власти, он обычно избавляется от ближайших помощников, тех, кто знает его секреты. Он любил Френсиса за его достоинства. Задолго до того, как появились эти самые секреты. Долго думал об этом. И сделал выбор: пусть решает судьба. Если что-то и случится, его, Кристиана Кли, в этом уже не обвинят.
Он нажал клавишу «Delete», и Дэвид Джетни исчез из файлов всех федеральных правоохранительных ведомств.
Глава 25
За две недели до инаугурации президента Френсиса Кеннеди Дэвида Джетни охватило беспокойство. Ему захотелось уехать из-под вечного калифорнийского солнца, от дружелюбных голосов и манящих пляжей. Он чувствовал, что задыхается в вязкой, сладкой, как патока, атмосфере. Но ему не хотелось возвращаться в Юту и ежедневно лицезреть счастье отца и матери.
Ирен переехала к нему. Она хотела сэкономить деньги на аренду квартиры, чтобы слетать в Индию и поучиться у тамошних гуру. Группа ее друзей собирала деньги на аренду самолета, и она хотела присоединиться к ним вместе со своим маленьким сыном Кэмбеллом.
Дэвид изумился, когда она рассказала ему о своих планах. Она не спросила, можно ли ей переехать к нему, просто решила, что у нее есть на это все права, которые основывались на том, что теперь они виделись трижды в неделю, чтобы сходить в кино и заняться любовью. Собственно, в Калифорнии так было принято. Молодые люди частенько съезжались на недельку-другую. И совсем не для того, чтобы эти дни и недели стали промежуточным этапом на пути к семейной жизни. Нет, соображения рассматривались чисто дружеские. И она совершенно не думала о том, какие изменения в его жизнь внесет появление в доме женщины и ребенка.
А более всего ужаснули Дэвида планы Ирен взять маленького мальчика в Индию. Ирен пребывала в полной уверенности, что сможет найти свой путь в любом мире. Она не сомневалась, что судьба будет к ней благосклонна. Но Дэвид представлял себе маленького мальчика спящим на улицах Калькутты, среди тысяч нищих и больных. Как-то раз в приступе злобы он сказал Ирен, что не понимает, как можно верить в религию, которая допускает страдания сотен миллионов людей. На это она ему ответила, что страдания в этом мире не имеют ровно никакого значения, потому что в последующей жизни они будут многократно вознаграждены.
Джетни поражала и сама Ирен, и ее отношение к сыну. Она часто брала Кэмбелла на политические собрания, потому что не всегда уговаривала мать посидеть с ним, а иногда просто не хотела просить ее об этом. Иногда она брала его даже на работу, когда детский садик, куда она водила Кэмбелла, по какой-то причине закрывался.
В том, что она была заботливой матерью, двух мнений быть не могло. Но Дэвида ее восприятие материнства ставило в тупик. Она не стремилась защитить сына от психологических воздействий, которые могли причинить ему вред. Она относилась к нему, как к любимому домашнему зверьку, собаке или кошке. Она решила, что материнство ни в коем мере не будет ограничивать ее жизнь, что материнство не станет цепью, что она сохранит полную свободу. Дэвид думал, что у нее чуток поехала крыша.
Но женщина она была интересная, и когда ей удавалось сосредоточиться на сексе, в ней вспыхивала страсть. Дэвиду нравилось ее общество. С повседневными мелочами она справлялась куда лучше, чем он, и не доставляла особых хлопот. Поэтому он согласился на переезд.
Решение это повлекло два неожиданных последствия. Во-первых, он стал импотентом. Во-вторых, проникся самыми теплыми чувствами к Кэмбеллу.
Джетни подготовился к их приезду, купив большой сундук, в который сложил оружие, расходные материалы для его чистки, патроны. Он не хотел, чтобы пятилетний мальчик случайно добрался до оружия. А к этому времени Дэвид Джетни уже обзавелся целым арсеналом: два карабина, пистолет-пулемет, целая коллекция револьверов и пистолетов. Особенно ему нравился маленький, двадцать второго калибра, пистолет в кожаном чехле, который он носил в кармане пиджака. Чехол этот выглядел, как перчатка. По ночам он обычно клал этот пистолет под кровать. Когда же Ирен и Кэмбелл поселились в его доме, убрал пистолет в сундук, к остальному оружию. И запер сундук на крепкий замок. Даже если бы мальчик открыл сундук, он бы не догадался, как зарядить тот же пистолет или карабин. Об Ирен Дэвид такого сказать не мог. Не то чтобы он ей не доверял, но женщиной она все-таки была странной, так что оружие следовало держать от нее подальше.
К их приезду Джетни купил несколько игрушек для Кэмбелла, чтобы мальчик быстрее привыкал к незнакомой обстановке. В первый вечер Ирен постелила мальчику на диване в гостиной, отвела в ванную, переодела в пижаму. Джетни перехватил брошенный на него взгляд маленького мальчика. В нем читались страх и недоумение. И Джетни словно увидел себя. В детстве он точно так же смотрел на мать и отца, зная, что сейчас они покинут его, чтобы заняться любовью в своей спальне.
— Послушай, — сказал он Ирен, — я лягу на диване, а ребенок может спать с тобой.
— Это глупо, — ответила Ирен. — Он не возражает, не так ли, Кэмбелл?
Мальчик покачал головой. Говорил он редко.
В этот момент Дэвид Джетни просто возненавидел ее. Но тут же взял себя в руки:
— Мне нужно кое-что написать, так что я буду работать допоздна. Я думаю, первые несколько ночей ему лучше спать с тобой.
— Если тебе надо работать, нет вопросов, — весело ответила Ирен.
Протянула руку Кэмбеллу, и тот, спрыгнув с дивана, бросился в ее объятия. Уткнулся лицом в грудь.
— Разве ты не хочешь пожелать спокойной ночи дяде Джету? — И Ирен лучезарно улыбнулась Дэвиду. Улыбка эта разом превращала ее в красавицу.
И он понял, что этой улыбкой она благодарит его за заботу и обещает в будущем вознаградить сторицей.
Но мальчик не поворачивался, и Дэвид мягко потрепал его по головке.
— Спокойной ночи, Кэмбелл.
Вот тут ребенок оторвался от материнской груди и посмотрел в глаза Джетни. Во взгляде этом читался вопрос: мальчик словно оценивал новый объект, появившийся в привычном ему мире.
Взгляд этот поразил Дэвида. Неужели его можно воспринимать как источник опасности? Он заметил, какое у Кэмбелла тонкое, более того, трагическое лицо, необычное для столь маленького мальчика. Высокий лоб, большие серые глаза, твердый, чуть ли не суровый рот.
Кэмбелл улыбнулся Джетни, и его лицо разительно изменилось. Теперь оно светилось доверием. Мальчик протянул руку и коснулся щеки Дэвида. А потом Ирен увела его с собой в спальню.
Несколько минут спустя вернулась, поцеловала его.
— Спасибо тебе за заботу. Мы можем быстренько перепихнуться. — Но, произнося эти слова, она даже не попыталась принять соблазнительной позы. Это было дружеское предложение.
Дэвид подумал о маленьком мальчике, который ждал мать за дверью спальни.
— Нет.
— Как скажешь, — чирикнула Ирен и вернулась в спальню.
Следующие несколько недель Ирен была страшно занята. Она устроилась еще на одну работу, отнимающую массу времени, но с минимальной оплатой: помогала переизбранию Френсиса Кеннеди, в котором души не чаяла. Она много говорила о его социальных программах, которые полностью одобряла, о борьбе с богачами, стремлении реформировать систему судопроизводства. Дэвид полагал, что она влюблена в образ Кеннеди, очарована его магическим голосом. И не сомневался, что в местный избирательный штаб Кеннеди ее привели не политические убеждения, а влюбленность в кандидата.
Через три дня после переселения он заглянул в избирательный штаб Санта-Моники и увидел, что она работает на компьютере, положив Кэмбелла на пол рядом с собой. Мальчик лежал в спальном мешке с широко раскрытыми глазами.
— Я отвезу его домой и уложу в постель, — предложил Дэвид.
— Ему и тут хорошо, — ответила Ирен. — Я не хочу нагружать тебя новыми заботами.
Дэвид вытянул Кэмбелла из мешка. Полностью одетого, за исключением обуви. Взял мальчика за руку, почувствовал теплую, нежную кожу, и внезапно на него накатила волна счастья.
— Но сначала мы съедим пиццу и мороженое, хорошо? — спросил Дэвид Ирен.
Она не отрывалась от компьютера.
— Ты мне его избалуешь. Обычно ему хватает йогурта из холодильника. — Она коротко улыбнулась Дэвиду, поцеловала Кэмбелла.
— Подождать тебя? — спросил Дэвид.
— Зачем? — быстро ответила она и тут же добавила: — Я приду поздно.
И он ушел, ведя маленького мальчика за руку. На Монтана-авеню остановил машину у итальянского ресторанчика, где готовили вкусную пиццу. Наблюдал, как Кэмбелл с аппетитом ест пиццу и радостно улыбается.
В квартире отправил Кэмбелла в ванную, чтобы тот умылся и надел пижаму, потом уложил в кровать, а сам вернулся в гостиную и включил телевизор.
В эфире царствовала политика. Эксперты рассуждали о шансах кандидатов, интервью следовали одно за другим. Френсис Кеннеди не исчезал с экрана. И Дэвиду пришлось признать, что он покорял зрителей. Он грезил, что станет таким же героем, как Кеннеди. Он видел агентов Секретной службы, с каменными лицами толпящихся вокруг президента. Кеннеди… такой богатый… всеми любимый… оберегаемый со всех сторон. Дэвид часто представлял себя на месте Френсиса Кеннеди. Вот тогда бы Розмари бегала за ним, как собачонка. Он подумал о Хоке и Гибсоне Грэндже. Он приглашает их всех в Белый дом, они ловят каждое его слово, а Розмари, так та вообще видит только его, преданно смотрит на него, касается колена, рассказывает самое сокровенное.
Он подумал об Ирен и своих чувствах к ней. И вдруг понял, что ничего о ней не знает. При всей ее открытости она словно отгородилась от него глухой стеной. Он никогда не мог бы любить ее. Он подумал о Кэмбелле, которого назвали в честь писателя Джозефа Кэмбелла, известного пересказчика мифов, милого, доверчивого, с таким тонким, трагическим лицом.
Кэмбелл теперь всегда называл его «дядя Джет» и брал за руку. Дэвид не возражал. Он обожал эти маленькие проявления любви, которые дарил ему мальчик, но не Ирен. И в последние две недели эта связь с другим человеческим существом поддерживала его.
Когда он потерял работу на студии, его снова выручил Хок, «дядя» Хок. Вместе с извещением об увольнении Дэвид получил записку от Хока с просьбой заглянуть к нему. Дэвид взял с собой мальчика, решив, что тому будет интересно побывать на киностудии.
Хок с такой теплотой встретил его, что Дэвид Джетни почувствовал всесокрушающую любовь к этому, в общем-то чужому ему человеку. Одну из секретарш Хок тут же послал в буфет за мороженым для мальчика, усадил Кэмбелла на кофейный столик, дал ему миниатюрные модели для нового фильма, который он в тот момент продюсировал.
Кэмбелл был на седьмом небе от счастья, а Дэвид почувствовал укол ревности. Но потом понял, что Хок хочет занять ребенка, чтобы тот не мешал разговору. И пока Кэмбелл уплетал мороженое и хватался то за одну, то за другую модель, Хок сжал плечо Джетни.
— Мне очень жаль, что тебя уволили. Но они сокращают персонал, и в первую очередь под нож идут отделы, не занятые напрямую в производстве фильмов. Но ты не пропадай. Я обязательно найду тебе новую работу.
— Я не пропаду, — ответил Дэвид.
Хок пристально всмотрелся в него:
— Ты ужасно похудел, Дэвид. Может, тебе стоит на какое-то время вернуться домой? Чистый воздух Юты, здоровая мормонская жизнь. Это сын твоей подружки?
— Да. Мы живем вместе, она хочет сэкономить деньги, которые шли на аренду жилья, чтобы отправиться в Индию.
Хок нахмурился:
— Если ты будешь финансировать каждую калифорнийскую девушку, которая хочет отправиться в Индию, то скоро останешься без единого цента. И похоже, у них у всех есть дети.
Он сел за стол, достал из ящика большую чековую книжку, что-то в ней написал, вырвал листок, протянул Джетни:
— Это за все подарки на дни рождения и на выпускной вечер, которые я тебе не посылал. — И улыбнулся. Джетни посмотрел на чек. Изумился, увидев, что выписан он на пять тысяч долларов.
— Ну, что ты, Хок, я не могу брать у тебя такие деньги. — Он чувствовал, как на глаза наворачиваются слезы. Слезы благодарности, унижения и ненависти.
— Разумеется, можешь, — возразил Хок. — Послушай, я хочу, чтобы ты хорошо отдохнул и поразвлекся. Может, тебе стоит купить подружке билет до Индии, чтобы она развязала тебе руки? — Он вновь улыбнулся. — От этих подружек одна только головная боль. А вот мальчик у нее интересный. Если мне хватит духу заняться детским кино, я бы обязательно подобрал ему роль.
Джетни сунул чек в карман:
— Да, мальчик красивый.
— И не только. Посмотри, какое тонкое у него лицо, даже трагическое. Один взгляд на него, и тебе уже хочется плакать.
И вновь Джетни подумал о том, как умен этот Хок. «Тонкое, даже трагическое лицо» — точнее и не скажешь. Ирен была природной силой, как и господь бог, она и зачала будущую трагедию.
Хок обнял Джетни.
— Дэвид, не пропадай. Я серьезно. Не падай духом, ты молод, у тебя еще все впереди. — И протянул Кэмбеллу миниатюрную модель самолета будущего.
Мальчик прижал ее к груди, посмотрел на Дэвида.
— Дядя Джет, я могу оставить ее себе?
И Дэвид заметил улыбку на лице Хока.
— Передай привет Розмари, — попросил Дэвид Джетни. Фраза эта все время вертелась у него на языке.
Хок удивленно глянул на него.
— Обязательно передам. В январе мы приглашены на инаугурацию Кеннеди: я, Гибсон и Розмари. Тогда я ей и скажу.
И внезапно Дэвид Джетни почувствовал, как завертелся мир, вышвыривая его вон.
* * *
А теперь, лежа на диване, ожидая возвращения Ирен, глядя на занимающуюся за окном зарю, Джетни думал о Розмари Билар. Как она повернулась к нему в кровати, как слилась с его телом. Он помнил аромат ее духов, замедленность движений, возможно, обусловленную действием снотворного. Он помнил, как утром она стояла перед ним в костюме для бега, вновь гордая и недоступная, как прогнала его. Он помнил, как она предложила ему деньги, чаевые водителю лимузина, как он отказался их взять. Но почему он оскорбил ее, почему сказал, что ей лучше известно, сколько дают на чай, намекая на то, что, по его разумению, по утрам ее частенько отправляли домой тем же макаром.
Он засыпал и просыпался, засыпал и снова просыпался, прислушиваясь к Кэмбеллу, дожидаясь Ирен. Он думал о своих родителях, оставшихся в Юте. Он знал, что они забыли о нем, наслаждаясь друг другом, вывесив на веревку ангельские штаны, которые никогда не касались их кожи. Если бы он вернулся, им пришлось бы отвлечься друг от друга, выделить для сына клочок своей жизни.
Дэвид Джетни грезил о том, как вновь встретит Розмари Билар. Как скажет, что любит ее. Послушай, скажет он, представь себе, что у тебя рак. Я возьму эту болезнь себе. Послушай, скажет он, если с неба упадет большая звезда, я прикрою тебя своим телом. Если кто-то попытается тебя убить, я приму удар на себя, нож застрянет в сердце, пуля — в теле. Если у меня останется хоть одна капля из фонтана юности, которая позволяет сохранять вечную молодость, а ты начнешь стареть, я отдам тебе эту каплю, и ты навсегда останешься молодой.
Возможно, он понимал, что воспоминания о Розмари Билар подсвечены окружающим ее ореолом власти. Чтобы он молился богу, чтобы он милосердием своим превратил его в нечто большее, чем обыкновенный кусок глины. Он жаждал власти, богатства, красоты, чего угодно, лишь бы не остаться незамеченным для человечества, оставить в памяти след своего присутствия на земле. Он не хотел раствориться без остатка в океане себе подобных.
Чек Хока он показал Ирен. Чтобы произвести на нее впечатление, чтобы она поняла, что есть люди, которые высоко его ценят, раз делают ему такие дорогие подарки. Но произвести впечатление не удалось. Делиться с друзьями Ирен считала обычным делом. Она даже сказала, что Хок, человек далеко не бедный, мог бы расстаться и с большей суммой. Когда Дэвид предложил выдать ей две с половиной тысячи долларов, чтобы она немедленно отбыла в Индию, Ирен отказалась:
— Я всегда трачу только свои деньги, сама зарабатываю на жизнь. Если я возьму твои деньги, ты почувствуешь, что я у тебя в долгу. А кроме того, ты делаешь это для Кэмбелла — не для меня.
Его удивили и ее отказ, и утверждение о том, что он проявляет заботу о ее ребенке. Он же просто хотел избавиться от них обоих. Вновь вернуться к одиночеству и грезам о будущем.
Потом Ирен спросила, что бы он сделал со своей половиной денег, если б она согласилась и улетела в Индию. Дэвид обратил внимание, что лететь с ней ему не предложили. Он также заметил, что она повела речь о «половине денег», то есть мысленно уже считала вторую половину своей.
И вот тут он допустил ошибку, сказав ей, на что собирается потратить две с половиной тысячи долларов.
— Я хочу посмотреть страну, хочу увидеть день инаугурации Кеннеди, — ответил он. — По-моему, это будет что-то интересное, необычное. Ты понимаешь, сяду в машину и поеду в Вашингтон. Через все штаты. Может, где-то увижу снег и лед, испытаю на себе настоящий холод.
Ирен глубоко вздохнула, потом прошлась по комнате.
— Это отличная идея. Я тоже хочу увидеть Кеннеди. Хочу увидеть наяву, иначе мне никогда не узнать, какая у него карма. Возьму отпуск, они должны мне не одну неделю. И Кэмбеллу будет интересно взглянуть на страну, увидеть разные штаты. Мы поедем на моем минивэне, так что сэкономим на мотелях.
Ирен принадлежал минивэн, который она оборудовала полками для книг и маленькой койкой для Кэмбелла. Автомобиль сослужил ей добрую службу, когда мальчик был совсем маленьким, а ей приходилось ездить в разные города Калифорнии на лекции и семинары по восточным религиям.
* * *
Поначалу Дэвиду казалось, что он попал в западню. За рулем сидела Ирен, она любила водить машину. Кэмбелл устроился между ними, держась маленькой ручонкой за руку Дэвида. Дэвид положил половину денег на банковский счет Ирен, для ее поездки в Индию, и теперь две с половиной тысячи долларов, которые он рассчитывал потратить на себя, приходилось делить на троих. Его успокаивал только пистолет двадцать второго калибра в кожаном чехле, который лежал в кармане пиджака. На востоке Америки воров и грабителей хватало с лихвой, так что ему было чем защитить Ирен и Кэмбелла.
Но, к удивлению Джетни, первые четыре дня прошли прекрасно. Ехали они не торопясь. По ночам Ирен и Кэмбелл спали в минивэне, а он — под открытым небом. Но в Арканзасе они впервые столкнулись с холодной погодой и повернули на юг. Потом пару раз им пришлось переночевать в мотелях, а вот в Кентукки у них возникли первые проблемы.
Опять похолодало, и они решили провести ночь в мотеле. Наутро заехали в город, чтобы позавтракать в маленьком кафе.
За прилавком стоял очень шустрый молодой парень, не старше Дэвида. Ирен по калифорнийской привычке завела с ним разговор. Она часто говорила, что ей интересно поболтать с людьми, которые умели делать свое дело. Это свидетельствовало о хорошей карме. Что такое карма, Джетни так и не понял.
А вот парень за прилавком все схватывал на лету. Он сам изучал восточные религии, и скоро он и Ирен оживленно болтали на интересующую обоих тему. Кэмбелл заерзал на стуле, поэтому Джетни расплатился и вместе с ним вышел из кафе. Ирен появилась лишь через четверть часа.
— Очень славный парень, — заметила она. — Его зовут Кристофер, но он просит всех называть его Криш.
Задержка рассердила Джетни, но он ничего не сказал.
— Я думаю, мы задержимся здесь на день, — заявила Ирен по пути в мотель. — Кэмбеллу надо отдохнуть.
Утро и день они провели, гуляя по городу, заглядывая в магазины. Но Ирен практически ничего не покупала. Потом они поужинали в китайском ресторанчике и решили лечь спать пораньше, чтобы на следующий день с рассветом отправиться в путь.
Но по прошествии нескольких часов Ирен вдруг поднялась и сказала, что хочет проехаться по вечернему городу и, может, что-то перекусить. Она ушла, а Дэвид остался играть с мальчиком в шашки, причем Кэмбелл выигрывал у него партию за партией. Ирен научила его играть в шашки в два года, так что к пяти годам мальчик набрался мастерства. В какой-то момент он даже посмотрел на Дэвида и спросил: «Дядя Джет, тебе не нравится играть в шашки?»
Вернулась Ирен около полуночи. Мотель стоял на небольшом холме, и Джетни и Кэмбелл как раз смотрели в окно, когда знакомый минивэн свернул на автостоянку, сопровождаемый еще одним автомобилем.
Джетни удивился, увидев Ирен, выходящую со стороны пассажирского сиденья, поскольку она всегда настаивала на том, чтобы вести машину. А из-за руля выскользнул тот самый Криш и отдал ей ключи. Она же чмокнула его в щечку. Двое молодых парней вышли из второго автомобиля и тоже получили по поцелую. Ирен направилась к входной двери, а парни хором скандировали вслед: «Спокойной ночи, Ирен. Спокойной ночи, Ирен».
В номере она ослепительно улыбнулась Дэвиду.
— Мы так заболтались, что я потеряла счет времени. — Она подошла к окну, помахала парням рукой.
Со стоянки все доносилось: «Спокойной ночи, Ирен».
— Наверное, мне надо пойти и предложить им замолчать. — Дэвид буквально видел, как выхватывает пистолет и всаживает каждому по пуле. — Очень уж они шумливые.
— Нет, ты их не остановишь. — Ирен подняла ребенка, указала на него парням. Они сразу же замолчали. А несколько мгновений спустя Дэвид услышал шум отъезжающего автомобиля.
Ирен никогда не пила. Но, случалось, баловалась наркотиками. И тогда начинала ослепительно улыбаться. Так было в Санта-Монике, когда он дожидался ее чуть ли не до рассвета. Он обвинил ее в том, что она только что поднялась из чужой постели, на что она спокойно ответила: «Кто-то ведь должен трахать меня, раз ты этого не делаешь».
* * *
Рождество они встретили в пути и провели ночь в очередном отеле. На улице царил холод. Праздновать Рождество они не стали: Ирен сказала, что в истинной религии никакого рождества нет. И Дэвиду не хотелось воспоминаний из ранней, более спокойной и упорядоченной жизни. Но, несмотря на возражения Ирен, он купил Кэмбеллу хрустальный шар. Наутро он поднялся и взглянул на спящих мать и сына. Пистолет теперь всегда лежал в кармане пиджака. Дэвид коснулся кожаного чехла. Как же легко их сейчас убить, подумал он.
Тремя днями позже они въехали в столицу. До инаугурации оставалось еще много времени. Дэвид составил список достопримечательностей, которые следовало посмотреть. А также нанес на карту маршрут инаугурационного парада. Они собирались воочию увидеть, как Френсис Кеннеди будет приносить присягу, вступая в должность президента Соединенных Штатов.
Глава 26
В день инаугурации Джефферсон на заре разбудил Френсиса Кеннеди, президента Соединенных Штатов. Серый утренний свет стал белым от начавшегося снегопада. Огромные хлопья планировали с неба на город Вашингтон, и, когда Френсис Кеннеди смотрел на них сквозь пуленепробиваемые окна, ему казалось, что эти хлопья заточили его в стеклянный шар.
— Ты будешь на параде? — спросил он Джефферсона.
— Нет, мистер президент, — ответил тот. — Я буду держать оборону здесь, в Белом доме. — Он поправил Кеннеди галстук. — Все ждут вас внизу, в Красной комнате.
Перед уходом Кеннеди пожал руку Джефферсону:
— Пожелай мне удачи.
Джефферсон проводил Кеннеди до лифта. Там его встретили два агента Секретной службы и вместе с ним спустились на первый этаж.
В Красной комнате его ждали вице-президент Элен Дюпрей, ослепительно красивая в белом атласе, Артур Уикс, Оддблад Грей, Юджин Дэззи и Кристиан Кли, все в строгих костюмах, серьезные, напряженные, полностью отдающие себе отчет в важности грядущего события. Френсис Кеннеди улыбнулся всем. Вице-президент и эти четверо мужчин стали его семьей.
Когда президент Френсис Кеннеди вышел из Белого дома, его поразило море людей, заполнивших все окружающее пространство. Среди них терялись автобусы телевизионных компаний и многочисленные репортеры. Кеннеди никогда не видел ничего подобного.
— Сколько их собралось? — спросил он, повернувшись к Юджину Дэззи.
— Гораздо больше, чем мы предполагали, — ответил Дэззи. — Может, для обеспечения порядка нам вызвать еще один батальон морских пехотинцев?
— Нет, — ответил президент, удивившись, что Дэззи воспринял его вопрос так, будто толпа означала опасность. Это триумф, подумал он, свидетельство того, что после трагических пасхальных событий он все делал правильно.
Никогда еще Френсис Кеннеди не чувствовал такой уверенности в себе. Он предугадал все, что могло случиться, все трагедии и все победы. Он принимал единственно верные решения. Он уничтожил своих врагов. Кеннеди оглядывал огромную толпу, и его переполняла любовь к американскому народу. Он избавит всех от страданий, очистит Америку от всяческой мрази.
Голова Кеннеди работала как часы, все эмоции он держал под жестким контролем. Он победил горе, вызванное смертью жены, убийством дочери. Печаль, туманившая его рассудок, рассеялась. Как никогда, он был близок к счастью.
Ему казалось, что он покорил судьбу и своей настойчивостью и правильностью выбора открыл Америке дорогу к светлому будущему. И он вышел под белые хлопья снега, чтобы принести присягу, а потом возглавить инаугурационный парад по Пенсильвания-авеню, начальный этап его пути к вечной славе.
* * *
Дэвид Джетни, Ирен и Кэмбелл поселились в мотеле в двадцати милях от Вашингтона, округ Колумбия, потому что ближе к столице свободных мест в мотелях не нашлось. За день до инаугурации они поехали в Вашингтон, чтобы посмотреть памятники, Белый дом, мемориал Линкольна и другие достопримечательности. Дэвид также проехался по маршруту парада, чтобы найти место с наилучшим обзором.
В день торжества они поднялись на заре, позавтракали в придорожной закусочной, вернулись в мотель, переоделись в лучшие одежды. Ирен уложила волосы, надела вываренные джинсы, красную рубашку и широкий зеленый свитер, которого Дэвид раньше не видел. Ему оставалось лишь гадать, то ли она держала его в каком-то бауле, то ли купила уже в Вашингтоне. Она уезжала на несколько часов, оставив ему Кэмбелла.
Снег шел всю ночь, застелив землю белой простыней. Большие хлопья продолжали кружиться в воздухе. В Калифорнии зимняя одежда не требовалась, но по пути к восточному побережью они купили ветровки: ярко-красную для Кэмбелла — Ирен заявила, что сможет легко найти его, если он вдруг потеряется в толпе, — синюю для Джетни и кремовую для Ирен, которая смотрелась в ней очень эффектно. Она также купила себе вязаную шапочку из белой шерсти и красную, с кисточкой, для Кэмбелла. Джетни обошелся без головного убора, он их терпеть не мог.
До начала парада оставалось еще достаточно времени, и, перед тем как ехать в Вашингтон, они пошли на поле за мотелем, чтобы слепить Кэмбеллу снеговика. Ирен, пребывавшая в прекрасном расположении духа, начала бросаться снежками в Кэмбелла и Джетни. Оба уворачивались от ее снарядов, но ответного огня не открывали. Джетни не мог понять, чего она так радуется. Неужели причина в том, что она будет присутствовать на параде и увидит Кеннеди? Или все дело в снеге, который она, прожившая всю жизнь в Калифорнии, воспринимала как чудо?
Кэмбелла снег тоже завораживал. Мальчик мял его в пальцах, наблюдая, как он тает, превращаясь в капли воды. Потом он начал осторожно уничтожать снеговика. Сбросил голову, разбил нижние шары на мелкие части. Джетни и Ирен стояли рядом, наблюдая за ним. Ирен даже взяла Джетни за руку, что случалось в последнее время крайне редко.
— Я должна тебе кое-что сказать, — нарушила она тишину. — Я тут кое к кому заезжала. Адрес мне дали мои друзья из Калифорнии. Эти люди собираются в Индию, и я полечу с ними, я и Кэмбелл. О продаже минивэна я уже договорилась, и я дам тебе денег на билет до Лос-Анджелеса.
Читать бесплатно другие книги:
