Четвертый Кеннеди Пьюзо Марио

Глава 21

Еще маленьким сицилийским мальчиком Франко Себедиччо взял сторону закона и порядка. И не потому, что на этой стороне была сила. Нравилось ему жить под сенью закона. Мафия отпугивала его своей иррациональностью, коммерция — непредсказуемостью. Он стал полицейским и теперь, тридцать лет спустя, возглавлял антитеррористическое управление полиции Италии.

Именно его ведомству американские правоохранительные органы передали убийцу папы, молодого итальянца, выходца из хорошей семьи, Армандо Джинджи, более известного как Ромео. Это кодовое имя ужасно раздражало Себедиччо. А потому он приказал поместить Ромео в самую темную и грязную камеру римской тюрьмы.

Под его наблюдением находилась и Рита Фолличиа, она же Энни. На эту девицу в управлении имелось объемистое досье. Она еще в юности доставляла властям немало хлопот. Баламутила студентов, организовывала демонстрации протеста, имела отношение к похищению известного миланского банкира.

И досье Энни продолжало пополняться в ходе расследования убийства папы. Террористы постарались замести следы, но они не знали, какой техникой располагают полицейские лаборатории. В частности, на одной из конспиративных квартир было обнаружено полотенце со следами спермы Ромео. Один из арестованных террористов дал подробные показания в ходе допроса с пристрастием. Но Себедиччо не арестовывал Энни, считал необходимым оставить ее на свободе.

Франко Себедиччо тревожился из-за того, что суд над убийцами папы мог их только прославить, превратить в героев. В Италии не было смертной казни, поэтому грозило им только пожизненное заключение. Такое наказание Себедиччо воспринимал как насмешку. В тюрьме они получили бы достаточно сносные условия (как-никак знаменитости), а примерное поведение и различные амнистии наверняка привели бы к тому, что они вышли бы на свободу сравнительно молодыми людьми.

Все было бы по-другому, если бы Себедиччо получил разрешение провести настоящий допрос Ромео. Но поскольку этот мерзавец убил папу, западный мир озаботился соблюдением его прав. В Скандинавии и Англии возникли влиятельные комитеты правозащитников, письма приходили даже из Америки. И все требовали, чтобы к убийцам относились по-человечески, на допросах не применяли пыток и вообще создали им санаторные условия. В итоге Себедиччо получил приказ с самого верха: не позорить итальянские органы охраны правопорядка, убийц гладить по шерстке.

Естественно, Франко Себедиччо такое положение не устраивало. И он принял решение: этот Ромео, этот Армандо Джинджи не доживет до суда, потому что покончит с собой.

* * *

В тюрьме Ромео не оставляли романтические грезы. Сидя в одиночной камере, он позволил себе влюбиться в эту американскую девушку, Дороти. Он помнил, как первый раз увидел ее в аэропорту, помнил маленький шрам на ее подбородке. В его грезах она превращалась в нежную, добрую красавицу. Он пытался вспомнить их разговор в последнюю ночь, которую они провели вместе в доме на берегу океана. Теперь ему казалось, что она сразу влюбилась в него. Каждым своим жестом, каждым движением она приглашала его дать ей знак, показать, что он готов принять ее любовь. Он помнил, как она сидела, как смотрела на него огромными синими глазами, как на ее белоснежных щечках вспыхивал румянец. И теперь ругал себя за свою скромность. Он даже не прикоснулся к ее бархатистой коже. Он помнил ее длинные стройные ноги и представлял себе, как они обвивают его шею. Он представлял себе поцелуи, которыми осыпал ее волосы, глаза, гибкое тело.

А потом она возникла перед мысленным взглядом Ромео уже в кандалах, освещенная утренним солнцем, и в ее глазах читались упрек и отчаяние. Грезы его устремлялись в будущее. В тюрьме ей придется сидеть недолго. И она будет его ждать. Его тоже освободят. По амнистии, в обмен на каких-нибудь заложников, а то и просто из христианского милосердия. И тогда он ее найдет.

Но случались ночи, когда его охватывало отчаяние и он думал о предательстве Джабрила. Убийство Терезы Кеннеди не входило в намеченные планы, и в глубине сердца он верил, что никогда не согласился бы на такое. Он чувствовал отвращение к Джабрилу, к собственным идеалам, к своей жизни. Иногда он даже плакал во тьме камеры. Но потом успокаивался и с головой погружался в фантазии, где оставались только он и Дороти. Он знал, что это самообман, он знал, что это слабость, но ничего не мог с собой поделать.

* * *

Франко Себедиччо, спустившегося в тюремную камеру Ромео, тот встретил сардонической улыбкой. Он видел ненависть в глазах похожего на крестьянина пожилого человека, чувствовал его возмущение тем, что выходец из богатой семьи, который мог жить в роскоши, ни в чем себе не отказывая, подался в революционеры. Не укрылось от него и раздражение Себедиччо, вызванное тем, что пристальное внимание к заключенному со стороны международных общественных организаций не позволяло ему держать Ромео в ежовых рукавицах.

Себедиччо заперся в камере с Ромео. Два его телохранителя и представитель начальника тюрьмы могли наблюдать за ними, но не слышали ни единого слова. Старик вроде бы проявлял неслыханную смелость. Но Ромео понимал, что дело в другом: Себедиччо пребывал в полной уверенности, что куда лучше телохранителей его защитит высокий ранг, аура власти. Ромео безмерно презирал таких людей, верящих в торжество закона, скованных буржуазной моралью. Поэтому он безмерно удивился, услышав тихие, небрежно брошенные слова Себедиччо: «Джинджи, ты всем облегчишь жизнь, если покончишь с собой».

Ромео рассмеялся:

— Как бы не так. Я выйду из тюрьмы до того, как вы умрете от высокого давления и язвы. И буду разгуливать по улицам Рима, когда вас похоронят на семейном кладбище. А потом приеду туда и спою ангелам, сидящим на надгробии. И буду насвистывать, уходя от вашей могилы.

— Я просто хотел, чтобы ты знал, что ты и твои соучастники покончат с собой, — невозмутимо продолжил Себедиччо. — Твои друзья убили двух моих агентов, чтобы запугать меня. Ваши самоубийства станут моим ответом.

— Я не доставлю вам такого удовольствия, — покачал головой Ромео. — Я слишком люблю жизнь. А мир так пристально следит за мной, что вы даже не решитесь дать мне пинка.

Себедиччо усмехнулся. В рукаве он припрятал туза.

Отец Ромео, который за всю свою жизнь ничего не сделал на благо человечества, из-за своего сына решился на поступок. Застрелился. Мальтийского рыцаря, отца убийцы папы, человека, ни в чем себе не отказывающего, сокрушило чувство вины.

И когда только что овдовевшая мать Ромео попросила свидания с сидящим в тюрьме сыном и получила отказ, пресса стала на ее сторону. Решающий удар нанес адвокат Ромео, заявивший во время телевизионного интервью: «Господи, да он просто хочет повидаться с матерью». Этот крик души нашел отклик не только в Италии, но и во всем западном мире. Многие из газет вынесли эту цитату: «ГОСПОДИ, ДА ОН ПРОСТО ХОЧЕТ ПОВИДАТЬСЯ С МАТЕРЬЮ!» — на первые полосы.

Что в принципе не соответствовало действительности: мать Ромео хотела повидаться с сыном, у него желания встретиться с ней даже не возникало.

Общественное мнение — великая сила, и правительству пришлось разрешить матери Джинджи свидание с сыном. От ярости Франко Себедиччо едва не выпрыгнул из штанов. Он-то хотел, чтобы Ромео находился в строгом заключении, не имея никаких контактов с внешним миром. Да как можно проявлять хоть каплю доброты к убийце папы? Но начальник тюрьмы принял иное решение.

Он пригласил Себедиччо в свой роскошный кабинет:

— Мой дорогой, я получил четкие инструкции, свидание будет разрешено. И пройдет оно не в его камере, где разговор можно записать на магнитофон, а в этом самом кабинете. Никаких подслушивающих устройств. Но последние пять минут репортеры зафиксируют на видеокамеры. Пресса всегда останется в прибыли.

— По какой причине разрешено свидание? — спросил Себедиччо.

Начальник тюрьмы одарил его той улыбкой, которую обычно приберегал для заключенных и тех сотрудников, которые сами становились похожими на своих подопечных.

— Сын хочет повидаться с матерью-вдовой. Святое желание.

— Но речь идет о человеке, убившем папу. Надо ли давать ему поблажки?

Начальник тюрьмы пожал плечами:

— Решение принималось на самом верху. Так что спорить бесполезно. Кроме того, адвокат требует, чтобы этот кабинет проверили на отсутствие «жучков». Я думаю, что их разговор так и останется тайной.

— И как этот адвокат собирается проверять кабинет?

— Он пригласит своих специалистов. Они проверят кабинет в присутствии адвоката перед самым свиданием.

— Нам жизненно необходимо знать, о чем они будут говорить, — стоял на своем Себедиччо.

— Глупости, — отмахнулся начальник тюрьмы. — Его мать — типичная богатая римская матрона. Она ничего не знает, и он не будет делиться с ней важной информацией. Это свидание — еще один глупый эпизод в нелепой драме нашей жизни. Не стоит относиться к этому серьезно.

Но Себедиччо придерживался иного мнения. Свидание это он воспринял как еще одну насмешку над законом, еще одну пощечину власти. И он надеялся, что в разговоре с матерью Ромео сболтнет лишнее.

Главный антитеррорист Италии, конечно же, обладал немалой властью. Адвокат Ромео числился в секретном списке левых радикалов, за которыми велось тайное наблюдение. Его телефон прослушивался, почта перехватывалась и просматривалась. Так что Себедиччо не составило труда узнать, услугами какой электронной компании хочет воспользоваться защита при проверке кабинета начальника тюрьмы. Один из приятелей Себедиччо устроил ему «случайную» встречу в ресторане с руководителем электронной компании.

Франко Себедиччо нашел убедительные для своего собеседника доводы, даже не прибегая к угрозам. Компания эта была маленькая и далеко не самая процветающая, хотя и работала с прибылью. Себедиччо указал, что управление по борьбе с терроризмом нуждается и в электронном оборудовании, и в специалистах, которые могли бы нейтрализовать электронные средства защиты. Короче, он, Себедиччо, мог бы в немалой степени содействовать увеличению прибыли компании.

Но при условии, что между ними установятся доверительные отношения. Касаясь же этого конкретного случая, Себедиччо выразил сомнение, что электронной компании следует проявлять особую заботу об убийце папы, ставя под угрозу свое безоблачное будущее из-за такого пустяка, как несанкционированная запись встречи матери и сына. Так почему бы электронной компании не поставить «жучок» при проверке кабинета начальника тюрьмы на их отсутствие? Кто от этого будет в накладе? А он, Себедиччо, лично позаботится о том, чтобы «жучка» сняли.

Предложения свои Себедиччо озвучивал очень дружелюбным тоном, но по ходу обеда упомянул, что при отказе электронная компания может нажить себе серьезные неприятности. И хотя лично он не испытывает к компании никакой антипатии, едва ли его служба сможет с доверием относиться к людям, которые защищают убийцу папы.

Стороны пришли в взаимовыгодному соглашению, и Себедиччо позволил своему собеседнику расплатиться по счету. Собственные деньги он тратить не собирался, не хотелось списывать обед на представительские расходы. Проверить их могли и через год, и через два, так что Себедиччо не любил оставлять следы. А кроме того, он действительно собирался размещать заказы своего ведомства в этой компании, с немалой для нее выгодой.

Таким образом, все подробности свидания Армандо «Ромео» Джинджи с матерью остались на пленке, которую прослушал только Франко Себедиччо. Прослушал и остался очень доволен. «Жучок» он снял не сразу, в надежде узнать что-нибудь интересное о заносчивом начальнике тюрьмы, но с этим у него ничего не вышло.

Пленку Себедиччо унес домой и прокрутил на магнитофоне после того, как уснула его жена. Никто из коллег Себедиччо ничего о пленке не знал. Человек он был хороший и едва не прослезился, слушая, как рыдала мама Джинджи, уговаривая сына признаться, что он папу не убивал, а просто взял на себя вину другого. Себедиччо слышал звук поцелуев, которыми мать покрывала лицо своего сына-убийцы. Потом поцелуи и рыдания стихли, и начался разговор, который очень заинтересовал Себедиччо.

— Я не понимаю, почему твой муж покончил с собой, — услышал он голос Ромео. Тот так презирал покойника, что даже не желал называть его отцом. — Плевать он хотел и на страну, и на мир. Ты уж меня извини, но он даже не любил свою семью. Второго такого эгоиста просто не было. Так почему он решил застрелиться?

Мать не замедлила с ответом:

— Из-за тщеславия. Всю жизнь твой отец был очень тщеславен. Каждый день ходил к цирюльнику, раз в неделю — к портному. В сорок лет начал брать уроки пения. Где, спрашивается, он собирался петь? Он потратил целое состояние, чтобы его посвятили в мальтийские рыцари, хотя не отличался набожностью. На Пасху он заказал себе белый костюм с крестом, вплетенным в ткань. В Риме он считался светским львом. Приемы, балы, членство в благотворительных комитетах, на заседаниях которых он никогда не бывал. Да еще отец сына, окончившего университет. Он гордился твоим умом. А как он любил прогуливаться по улицам Рима. Никогда не видела более счастливого и пустого человека. — Пауза. — После того что ты сделал, твой отец больше не мог появляться в обществе. Жизнь для него кончилась, вот он и застрелился. Но он может спать спокойно. В новом костюме, специально сшитом на Пасху, в гробу он смотрелся великолепно.

Вот тут и последовали слова Ромео, несказанно обрадовавшие Себедиччо:

— Мой отец ничего мне не дал в жизни и даже своим самоубийством обокрал меня. Смерть была моим единственным выходом.

Себедиччо дослушал пленку до конца. Сначала Ромео позволил матери убедить его встретиться со священником, потом послышались голоса репортеров, которых впустили в кабинет начальника тюрьмы. Тут Себедиччо выключил магнитофон: остальное он видел по телевизору. А то, что ему требовалось, он уже получил.

И при следующей встрече с Ромео Себедиччо даже не пытался скрыть своей радости.

— Джинджи, — воскликнул он, — скоро ты станешь еще более знаменитым! Ходят слухи, что наш новый папа попросит помиловать тебя! Так покажи свою благодарность, поделись интересующей меня информацией.

— Черта с два.

Себедиччо шутливо поклонился:

— Это твое последнее слово, не так ли?

Все складывалось превосходно. Пленка зафиксировала слова Ромео о том, что он подумывал о самоубийстве.

И неделю спустя мир узнал, что убийца папы, Армандо «Ромео» Джинджи, покончил с собой, повесившись в своей камере.

* * *

В Нью-Йорке Энни готовилась к выполнению задания. Она очень серьезно отнеслась к тому, что стала первой женщиной, возглавившей операцию Сотни. И намеревалась сделать все возможное, чтобы добиться успеха.

На двух конспиративных квартирах в Ист-Сайде были созданы запасы еды, оружия, необходимых материалов. Предполагалось, что непосредственные исполнители прибудут в Соединенные Штаты за неделю до намеченной операции и проведут эти дни, не выходя из квартир. Для тех, кто выживет, были подготовлены маршруты отступления, через Мексику и Канаду. Энни планировала задержаться в Америке на несколько месяцев, укрывшись еще на одной конспиративной квартире.

Дел у Энни хватало, однако и оставалось немало свободного времени, которое она тратила на прогулки по городу. Трущобы ее ужаснули, особенно Гарлем. Никогда она не видела более запущенного, более грязного города. Некоторые кварталы выглядели так, словно их накрыло артиллерийским огнем. Толпы бездомных вызывали у нее отвращение, грубость работников сферы обслуживания, ледяная враждебность чиновников и копов возмущали. Все вокруг словно дышало злобой.

И каждой клеткой своего тела Энни ощущала постоянную угрозу. Город напоминал фронт, куда более опасный, чем Сицилия. Если в Сицилии насилие подчинялось жестким, выработанным столетиями законам, то в Нью-Йорке оно могло выплеснуться в любой момент и в любом месте, без видимого повода.

И после одного из дней, особо богатого на неприятности, Энни решила как можно реже выходить на улицу. Во второй половине дня она пошла на американский фильм, пропитанный мужским шовинизмом. Очень ей хотелось встретиться на узкой дорожке с мускулистым героем, чтобы показать ему, как легко отстреливаются яйца.

После фильма она прошлась по Легсингтон-авеню, сделала несколько необходимых звонков из телефонных будок. Зашла в знаменитый ресторан, решив устроить себе маленький праздник. Грубость официантов оскорбила ее, а еда, жалкое подобие итальянских блюд, просто вывела из себя. Как они смели так издеваться над людьми! Во Франции хозяина ресторана линчевали бы в первый же день. В Италии мафия сожгла бы такой ресторан.

Но на этом выпавшие на ее долю неурядицы не закончились. Во время вечерней прогулки, без которой Энни не могла уснуть, ее попытались сначала ограбить, а потом изнасиловать.

Попытка ограбления, предпринятая с приходом сумерек, безмерно удивила ее. Случилось это на Пятой авеню, когда она смотрела на витрину «Тиффани». Мужчина и женщина, белые, очень молодые, лет двадцати с небольшим, прижались к ней с двух сторон. Энни хватило одного взгляда, чтобы понять: парень — законченный наркоман. Красотой он, мягко говоря, не блистал, и Энни, ценившая физическое совершенство, сразу невзлюбила его. Девушка была симпатичнее, но в ее лице читалась капризность избалованных нью-йоркских подростков.

Сквозь тонкий пиджак Энни почувствовала, как ей в бок уперлось что-то металлическое. Но нисколько не испугалась.

— У меня пистолет, — прошептал парень. — Отдай сумочку моей девушке. Медленно, без суеты. Делай, что тебе говорят, и уйдешь целой и невредимой.

— Ты голосуешь? — спросила Энни.

— Что? — удивленно переспросил парень. Девушка протянула руку за сумочкой. Энни схватила девушку за руку, развернула ее так, что она оказалась между ним и парнем, и одновременно другой рукой, с перстнем на пальце, ударила девушку по лицу. Кровь в немалом количестве выплеснулась на витрину «Тиффани», удивив прохожих.

— Если у тебя пистолет, стреляй! — холодно бросила Энни парню.

И, не медля ни секунды, на всякий случай схватила его за свободную руку и вывернула из плечевого сустава. Парень вскричал от боли, вытащил вторую руку из кармана. Отвертка запрыгала по плиткам тротуара. Сопляки, подумала Энни, и зашагала прочь.

Ей бы сразу вернуться домой, но она продолжила прогулку. И на Сентрал-парк-саут, вдоль которой выстроились роскошные отели, охраняемые затянутыми в униформу швейцарами, а у тротуаров стояли лимузины со здоровяками-шоферами, по совместительству и телохранителями, ее окружили четверо черных подростков.

Симпатичные, веселые, они как-то сразу понравились Энни, напомнив ей молодых римлян, которые считали своим долгом приставать к женщинам на улице.

— Эй, крошка, — игриво спросил один из них, — не хочешь прогуляться с нами в парк? Мы неплохо проведем время.

Они загораживали ей дорогу, не давая пройти. Энни это забавляло, она нисколько не сомневалась, что действительно сможет хорошо провести с ними время. А вот кто ее злил, так это швейцары и шоферы, которые делали вид, что ничего особенного не происходит.

— Уходите, — предложила она подросткам. — А не то я закричу, и швейцары вызовут полицию. — Она знала, что не закричит, потому что не имела права привлекать к себе внимание и ставить под удар намеченную операцию.

— Кричите, дамочка, — с улыбкой предложил ей другой юноша, и она увидела, что они готовы сорваться с места.

А когда она не закричала, кто-то из них тут же смекнул, что к чему.

— Слушайте, а ведь она не будет кричать. И говорит с акцентом. Готов спорить, при ней наркотики. Эй, дамочка, поделись с нами.

Они радостно рассмеялись.

— А не то мы вызовем полицию, — шутливо пригрозил один из подростков.

И вновь последовал дружный смех.

Перед отъездом из Италии Энни прошла подробный инструктаж, получила полную информацию об опасностях, подстерегающих ее на улицах Нью-Йорка. Но она прошла курс специальной подготовки и постоянно поддерживала боевую форму. Поэтому даже не носила с собой оружия из опасения, что могут возникнуть неприятности с полицией. Зато на ее пальце сверкал перстень с особым образом ограненными и установленными цирконами, резал он не хуже бритвы, а в сумочке лежали ножницы, без труда заменявшие венецианский кинжал. Так что угрозы для себя она не чувствовала. И волновать ее могли лишь встреча с полицией и последующий допрос. А уж в том, что от подростков она ускользнет, сомнений у Энни не было.

Чего она не учла, так это своей нервозности и врожденной жестокости. Один из юношей протянул руку, чтобы коснуться ее волос, и Энни прошипела: «Прочь с дороги, черный мерзавец, а не то я тебя убью».

Все четверо замерли, от их добродушия не осталось и следа. Она увидела обиду, промелькнувшую в их глазах, почувствовала укол вины. Она назвала их черными мерзавцами не из расовых предрассудков. На Сицилии так было принято. Если ты ссорился с горбуном, то и говорил ему: поди прочь, мерзкий горбун, если с калекой — мерзкий калека. Но откуда могли знать об этом нью-йоркские подростки? Она уже собралась извиниться. Но не успела.

— Сейчас я врежу этой белой сучке по фейсу, — процедил один, и Энни потеряла контроль над собой. Вскинула руку с перстнем. Правая щека подростка буквально отделилась от его лица. Остальные вытаращились на Энни, а она спокойно обогнула угол и лишь потом побежала.

* * *

Впечатлений этого дня хватило Энни с лихвой. Вернувшись в квартиру, она корила себя за проявленную жестокость, за то, что поставила под угрозу выполнение порученного ей дела. Она поняла, что искала приключений на свою голову, чтобы снять напряжение.

Энни решила больше не рисковать и в дальнейшем покидать квартиру, лишь когда завершение подготовки операции требовало ее присутствия в других местах. Поняла, что нельзя и дальше вызывать из памяти образ Ромео, приходить в ярость при мысли о его смерти. Но главным образом Энни занимало другое. Ей предстояло принять самое важное и ответственное решение: если другой возможности не останется, должна ли она обеспечить успех операции ценой собственной жизни?

* * *

Кристиан Кли прилетел в Рим, чтобы пообедать с Себедиччо. Он заметил, что Себедиччо сопровождают двадцать телохранителей, но это наблюдение не испортило ему аппетита.

Итальянец пребывал в прекрасном расположении духа.

— Как здорово, что убийца папы решил покончить с собой. — Себедиччо аж подпрыгивал на стуле. — Можно представить себе, какой цирк устроили бы из судебного процесса наши левые. Жаль, что этот Джабрил не может оказать тебе такую же услугу.

Кли рассмеялся:

— У нас разные государственные системы. Я забочусь о том, чтобы он прибыл в зал судебных заседаний живым и здоровым.

Себедиччо пожал плечами:

— Я думаю, они хотят сыграть по-крупному. У меня есть для тебя кое-какая информация. Эта женщина, Энни, которую мы оставили на свободе. Она как сквозь землю провалилась. Но мы подозреваем, что она сейчас в Америке.

Кли весь подобрался:

— Ты знаешь, где именно? Под каким именем?

— Мы ничего этого не знаем, — покачал головой Себедиччо. — Но думаем, что она задействована в очередной операции.

— А почему ты ее не арестовал? — спросил Кристиан.

— Я возлагал на нее большие надежды, — ответил Себедиччо. — Она очень решительная молодая дама и могла далеко пойти в террористическом движении. Через нее я рассчитывал выйти на многих других. Но у тебя серьезная проблема, друг мой. До нас доходят слухи, что очередную операцию они намерены провести в Соединенных Штатах. И целью наверняка будет Кеннеди, другой просто нет. Энни при всех ее способностях не может действовать в одиночку. Значит, есть и другие люди. Следовательно, должны быть и конспиративные квартиры, где хранится все необходимое для операции и где эти люди будут дожидаться назначенного срока. Ничего конкретного у меня нет. Но, думаю, у тебя куда как больше возможностей навести справки.

Кли прекрасно понимал, почему шеф антитеррористического управления не посылает эту информацию по официальным каналам. Он не хотел, чтобы в архивах ФБР хранились сведения о том, что он ведет наблюдение за Энни. Себедиччо не доверял принятому в Америке закону о свободе информации.[21] Опять же, он хотел, чтобы за Кристианом Кли числился должок.

* * *

В Шерхабене султан Мауроби встретил Кристиана Кли очень дружелюбно, словно кризиса, после которого минуло лишь несколько месяцев, не было вовсе. Но сквозь завесу дружелюбия просматривались настороженность и некоторое недоумение.

— Я надеюсь, вы привезли мне хорошие новости, — начал султан. — После всех этих неприятностей, о которых можно только сожалеть, мне бы хотелось восстановить доверительные отношения с Соединенными Штатами и, разумеется, с вашим президентом Кеннеди. Я надеюсь, что ваш визит послужит достижению этой цели.

Кли улыбнулся:

— Именно для этого я и прилетел. И я думаю, у вас есть возможность оказать нам услугу, которая, безусловно, позволит заделать трещину, возникшую в наших отношениях.

— Я рад это слышать, — покивал султан. — Вам, разумеется, известно, что я ничего не знал о замыслах Джабрила. Даже представить себе не мог, что он убьет дочь президента. Я уже заявлял об этом официально, но попрошу вас лично передать президенту, что все эти месяцы скорбел о случившемся. К сожалению, я был бессилен предотвратить трагедию.

В этом Кли ему верил: убийство Терезы Кеннеди не входило в первоначальные планы, Джабрил держал этот камень за пазухой. И он подумал, что даже такие могущественные люди, как султан Мауроби и президент Кеннеди, беспомощны перед лицом неожиданного, неконтролируемого, перед волей других людей.

— Добровольно выдав Джабрила, вы убедили президента в вашей непричастности к убийству его дочери, — ответил Кли. Оба знали, что стоит за этой вежливой фразой. Кли помолчал, прежде чем продолжить: — Я прилетел к вам с просьбой о личной услуге. Вы знаете, что я несу ответственность за безопасность президента. Я получил информацию о готовящемся на него покушении. Террористы уже находятся на территории Соединенных Штатов. И мне очень бы помогли сведения о том, кто они такие, где находятся, что собираются предпринять. Я подумал, что вы, учитывая ваши контакты и налаженную сеть информаторов, можете что-то знать. Пусть и по мелочам. Позвольте отметить, что знать об этом будут только двое. Вы и я. Никаких официальных контактов не будет.

На лице султана отразилось крайнее изумление. Он словно не верил своим ушам.

— Да как вы могли такое подумать? Как вам могло прийти в голову, что после неисчислимых бед, свалившихся на нас, я соглашусь принять участие в столь опасном предприятии? Я — правитель маленькой страны, которая может сохранять независимость благодаря доброй воле великих держав. Да у меня и в мыслях нет предпринимать какие-либо действия против вашего президента. Это чревато.

— Полностью с вами согласен, — не стал спорить с ним Кли. — Но у вас побывал Берт Одик, и я знаю, какими возможностями располагает нефтяная индустрия. Но позвольте предупредить вас, что в Соединенных Штатах у мистера Одика серьезные неприятности. И в ближайшие годы он будет вам крайне неудачным союзником.

— А вы можете стать очень удачным союзником? — с улыбкой спросил султан.

— Да, — на полном серьезе ответил Кли. — Я — тот союзник, который может вас спасти. Если вы начнете сотрудничать со мной прямо сейчас.

— Объясните, — коротко бросил султан. Его рассердила прозвучавшая в словах Кли угроза.

— Берт Одик обвиняется в заговоре против Соединенных Штатов, потому что его наемники, или нанятые компанией, которую он возглавлял, стреляли по нашим самолетам, когда они бомбили Дак. Против него выдвинуты и другие обвинения. Наши законы позволяют уничтожить его нефтяную империю. Сейчас он не может считаться сильным союзником.

— Он обвинен, но не приговорен, — сухо заметил султан. — Как я понимаю, добиться последнего будет нелегко.

— Совершенно верно, — признал Кли. — Но через несколько месяцев Френсиса Кеннеди переизберут на второй срок. Его популярность позволит привести во власть тот Конгресс, который примет все предложенные им программы. Он станет самым могущественным президентом за всю историю Соединенных Штатов. Вот тогда Одика уже ничто не спасет, это я вам гарантирую. А вместе с ним рухнет и структура, в которой он играет одну из главных ролей.

— Я все-таки не понимаю, чем могу вам помочь, — ответил на это султан. А потом добавил с непроницаемым лицом: — Или чем вы можете помочь мне. Насколько я понимаю, вы сейчас попали в очень щекотливое положение.

— Возможно, так оно и есть, а может, и нет. Но после переизбрания Кеннеди все забудут о, как вы говорите, щекотливости моего положения. Я — его ближайший друг и советник, а Кеннеди известен своей верностью. Что же касается нашего взаимовыгодного сотрудничества, позвольте мне быть предельно откровенным. Только, бога ради, не подумайте, что я отношусь к вам без должного уважения. Позволите продолжить?

Султана, похоже, его учтивость развеселила:

— Разумеется.

— Первое и самое главное, как я могу вам помочь. Я стану вашим союзником. Президент Соединенных Штатов полностью доверяет мне, прислушивается к моему мнению. А живем мы в трудные времена.

Султан улыбнулся:

— Я всегда жил в трудные времена.

— Тогда вы, как никто другой, можете оценить значимость моих слов, — отчеканил Кли.

— А если Кеннеди не добьется поставленных целей? — спросил султан. — Всякое может случиться, небеса не всегда добры к правителям.

— Вы спрашиваете, что будет, если попытка покушения на Кеннеди удастся? — ледяным тоном ответил Кли. — Так вот, я здесь для того, чтобы заверить вас — она не удастся. Какими бы хитрыми и смелыми ни были террористы, ничего у них не выйдет. А если они все-таки предпримут такую попытку и потерпят неудачу, а следы приведут к вам, вы будете уничтожены. Но в таких крайностях никакой необходимости нет. Я — человек здравомыслящий и понимаю вашу позицию. Поэтому и предлагаю обмен информацией. Друг с другом, не привлекая третьих лиц. Я не знаю, что предложил вам Одик, но моя ставка будет выше. Если Одик и его дружки одержат верх, вы все равно останетесь в выигрыше. О нашем разговоре он ничего не узнает. Если победит Кеннеди, вы получите надежного союзника. Я стану вашей страховкой от всех бед.

Султан кивнул, потом пригласил его на банкет. За едой забросал вопросами о Кеннеди. Наконец, помявшись, спросил о Джабриле.

Кли встретился с ним взглядом.

— Джабрилу не уйти от наказания. Если другие террористы думают, что смогут освободить его в обмен на каких-то заложников, скажите им, что об этом лучше забыть. Кеннеди не отпустит его ни при каких обстоятельствах.

Султан вздохнул:

— Ваш Кеннеди изменился. Такое ощущение, что он превратился в берсерка.[22] — Кли промолчал, а султан после долгой, долгой паузы продолжил: — Я думаю, вы меня убедили. Я думаю, нам стоит сотрудничать.

* * *

Вернувшись в Соединенные Штаты, Кристиан Кли первым делом поехал к Оракулу. Старик принял его в гостиной, примыкающей к спальне, сидя в кресле-каталке. На столике стояло все для чая, с другой стороны столика Кристиана ждало удобное кресло.

Оракул приветствовал его вялым взмахом руки, указал на кресло. Кристиан налил Оракулу чаю, положил на тарелку крохотный кусочек торта и сандвич с мизинец, потом налил чаю себе. Оракул пригубил чашку, съел торт. Они долго молчали.

Наконец губы Оракула чуть разошлись в улыбке.

— Из-за своего гребаного Кеннеди ты оказался по уши в дерьме.

Как всегда, ругательства, слетающие с губ глубокого старика, вызвали у Кристиана улыбку. Вновь он подумал, а не признак ли это старческого маразма, распада мозга. Иначе с чего это Оракул, который никогда раньше не позволял себе грязных слов, теперь только и сыплет ими? Он доел сандвич, отпил чаю и только потом спросил:

— Что ты имеешь в виду? Дерьма вокруг действительно много.

— Я говорю о взрыве атомной бомбы, — ответил Оракул. — Остальное не имеет значения. Но они обвиняют тебя в том, что на тебе лежит ответственность за гибель десятков тысяч граждан нашей страны. Вроде бы у них есть на тебя компромат, но я не могу поверить, что ты так глуп. Бесчеловечен — да, в конце концов, ты занимаешься политикой. Ты действительно это сделал? — В голосе звучало искреннее любопытство.

Кому еще он мог об этом сказать? Кто еще мог его понять?

— Удивляет здесь только одно: как быстро они на меня вышли.

— Человеческий разум очень легко понимает зло, — ответил Оракул. — А вот творцам зла свойственна наивность. В большинстве своем они думают: мое деяние столь ужасно, что другой человек такого даже представить себе не сможет. Но логика сразу выхватывает злой умысел. В зле никаких загадок нет. Главная загадка — это любовь. — Он помолчал, уже хотел продолжить, но расслабился, веки прикрыли глаза, словно он решил подремать.

— Ты должен понять, что в той ситуации было гораздо проще не вмешиваться в естественный ход событий. Бушевал политический кризис, Конгресс собирался объявить Френсису Кеннеди импичмент. И меня вдруг осенило: если бомба взорвется, маховик закрутится в обратную сторону. Вот я и приказал Питеру Клуту не допрашивать Гризза и Тиббота. Потому что мне хватало времени, чтобы провести допрос самому.

— Налей мне еще чая и дай кусочек торта, — попросил Оракул. Положил в рот кусочек торта, оставив крошки на бесцветных губах. — Да или нет: ты допрашивал Гризза и Тиббота до того, как взорвалась бомба? Ты получил от них информацию, которую потом положил под сукно?

Кристиан вздохнул:

— Они же дети. Я выжал их досуха в пять минут. Поэтому я и не хотел, чтобы Клут присутствовал на допросе. Но я не хотел, чтобы бомба взорвалась. Просто все произошло очень уж быстро.

Оракул рассмеялся. Смех его напоминал сухой кашель: хэ-хэ-хэ.

— Это теперь тебе кажется, что все произошло очень быстро. А тогда ты с самого начала решил, что не будешь предотвращать взрыв. Еще до того, как приказал Клуту не допрашивать их. Ничего тебя не осеняло, ты все тщательно спланировал.

Кристиану Кли оставалось только поражаться проницательности старика. Так ведь оно и было.

— И все для того, чтобы спасти своего героя, Френсиса Кеннеди, — продолжил Оракул. — Человека, который не может сделать ничего плохого, разве что разожжет огонь, в котором сгорит весь мир. — Оракул положил на столик коробку тонких гаванских сигар. Кристиан взял одну, закурил. — Тебе повезло, — заметил Оракул. — Погибли в основном никчемные люди. Пьяницы, бездомные, преступники. И преступление это не такое уж значительное. По крайней мере, для истории человечества.

— Френсис дал мне добро, — ответил Кли, и эти слова заставили Оракула нажать кнопку на подлокотнике, которая поставила спинку кресла в вертикальное положение.

— Наш святой президент? Он — такой же заложник собственного лицемерия, как и остальные Кеннеди. И никогда не принял бы участия в таком деянии.

— Может, я просто стараюсь убедить себя в этом. Разумеется, он ничего такого не говорил. Но я слишком хорошо его знаю, мы стали чуть ли не братьями. Я попросил его подписать указ о допросе с использованием сканирования мозга. И Френсис мне отказал. Разумеется, не без оснований. Сослался на права человека и гражданина. В полном соответствии с его характером. То есть до убийства дочери иначе Кеннеди поступить не мог. Но подписать указ я просил его после ее смерти. Помнишь, он уже приказал уничтожить Дак. И пригрозил, что сотрет с лица земли весь Шерхабен, если заложники не будут освобождены. Так что характер его изменился. И новый Кеннеди подписал бы указ. А отказываясь поставить свою подпись, он бросил на меня такой взгляд, что я сразу понял его намерения: он хотел, чтобы бомба взорвалась.

Дремы у Оракула как не бывало.

— Все это значения не имеет. Задницу надо прикрывать тебе. Если Кеннеди не переизберут, ты можешь провести в тюрьме долгие годы. Даже если переизберут, тебе будет грозить опасность.

— Кеннеди выборы выиграет, — уверенно ответил Кли. — А потом все будет в порядке. — Он запнулся. — Я его хорошо знаю.

— Ты знаешь прежнего Кеннеди, — уточнил Оракул и тут же словно потерял интерес к теме. — Как насчет вечеринки по случаю моего дня рождения? Мне сто лет, а всем на это наплевать.

Кристиан рассмеялся:

— Мне — нет. Не волнуйся. После выборов устроим тебе прием в Розовом саду Белого дома. Отметим твой день рождения по-королевски.

Оракул улыбнулся, но тут же лицо его стало серьезным.

— И твой Френсис Кеннеди будет королем. Ты понимаешь, не так ли, если изберут и его, и подобранный им Конгресс, он станет диктатором?

— Это маловероятно, — покачал головой Кристиан Кли. — В нашей стране никогда не было диктатора. У нас есть предохранительные механизмы… Иногда мне кажется, что их слишком много.

— Наша страна молода. Нам предстоит еще много чего испытать. А дьявол умеет маскироваться, как никто.

Они помолчали, потом Кристиан поднялся. При расставании они лишь касались ладонями: хрупкие косточки Оракула крепкого рукопожатия не выдерживали.

— Будь осторожен, — предупредил Оракул своего крестника. — Когда человек стремится к абсолютной власти, он обычно избавляется от своих ближайших сподвижников, тех, кто знает его секреты.

Глава 22

Федеральный судья освободил Генри Тиббота и Адама Гризза.

Прокуратура не стала спорить с тем, что арест был проведен незаконно. Прокуратура не стала спорить с тем, что ордеров на арест не было. Адвокаты Гризза и Тиббота нашли все возможные юридические зацепки.

Америка кипела от ярости. Люди винили администрацию Кеннеди, проклинали судебную систему. Толпы, собиравшиеся на улицах и площадях крупнейших городов, требовали смерти Гризза и Тиббота. Формировались группы добровольцев, чтобы исполнить приговор народа.

Гризз и Тиббот улетели в Южную Америку и растворились в джунглях. Богатые родители позаботились о том, чтобы найти им надежное убежище.