Четвертый Кеннеди Пьюзо Марио

Глава 13

Дэвид Джетни целый месяц читал сценарии, которые казались ему никудышными. Писал аннотацию на полстранички, добавлял свое мнение. На это ему отводилось лишь несколько предложений, но обычно он использовал все оставшееся на странице место.

В конце месяца к его столу подошел редактор отдела.

— Дэвид, твое остроумие нас нисколько не интересует. Двух строчек от себя более чем достаточно. И незачем относиться к авторам с таким презрением. Они же не испражняются тебе на стол, они просто хотят писать сценарии.

— Но они ужасные, — возразил Дэвид.

— Естественно, — пожал плечами редактор, — ты же не думаешь, что мы дадим тебе на рецензию хорошие? Для этого у нас есть более опытные люди. И учти, сценарии, которые ты называешь ужасными, все до единого присланы нам агентами. Агенты надеются на них заработать. Поэтому они проходят очень жесткий отбор. Мы не принимаем сценарии, которые поступают самотеком, чтобы избежать судебных исков, этим мы отличаемся от издателей. Поэтому, каким бы плохим ни был сценарий, если агент присылает, мы его читаем. Если мы не будем читать плохие сценарии, нам не будут присылать хорошие.

— Я могу написать сценарий и получше, — ответил Дэвид.

Редактор рассмеялся:

— Мы все можем. — Он помолчал, потом добавил: — Когда напишешь, покажи его мне.

Месяцем позже Дэвид так и сделал. Редактор пригласил его в свой кабинет. Очень мягко, по-доброму поговорил с ним:

— Дэвид, так не пойдет. Это не значит, что ты не можешь писать. Просто ты не понимаешь, как делается кино. Это видно и по твоим аннотациям, и рецензиям, и по твоему сценарию. Послушай, я стараюсь тебе помочь. Честное слово. Так что со следующей недели ты будешь читать романы, которые уже опубликованы и рассматриваются на предмет экранизации.

Дэвид вежливо поблагодарил редактора, но его распирала знакомая ярость. Опять он слышит голос старшего, а потому мудрого, голос, на стороне которого власть.

Через несколько дней позвонила секретарь Дина Хокена и спросила, сможет ли он этим вечером пообедать с мистером Хокеном. Он так удивился звонку, что лишь после заминки ответил согласием. Она добавила, что он должен к восьми часам подъехать к ресторану «У Майкла» в Санта-Монике. Начала объяснять, как туда добраться, но Дэвид перебил ее, сказав, что живет в Санта-Монике и знает, где находится ресторан.

Последнее не соответствовало действительности, но про ресторан «У Майкла» он слышал. Дэвид Джетни прочитывал все газеты и журналы, а на работе впитывал в себя все сплетни. Завсегдатаями ресторана «У Майкла» были знаменитости мира кино и шоу-бизнеса, жившие в Малибу. Положив трубку, Майкл спросил редактора, не знает ли тот, как проехать к ресторану «У Майкла», упомянув между прочим, что вечером будет там обедать. И отметил, что его слова произвели на редактора впечатление. Дэвид даже пожалел, что отдал ему сценарий до приглашения на обед. Теперь редактор смотрел бы на текст другими глазами.

Когда вечером Дэвид вошел в ресторан, его удивило, что лишь малая часть столиков стояла под крышей. В основном же столики находились в благоухающем ароматами цветов саду, защищенные от дождя огромными белыми зонтами. Весь ресторан купался в ярком свете. Никогда еще Дэвид не видел такой красоты. Теплый воздух, желтая луна в небе, яркие цветы. Нет, это определенно не Юта. В этот момент Дэвид Джетни раз и навсегда решил, что домой он не вернется ни при каких обстоятельствах.

Он назвал свою фамилию регистратору и очень удивился, когда его незамедлительно провели к одному из стоящих в саду столиков. Он-то собирался прийти раньше Хокена. Свою роль он знал и собирался отменно ее сыграть. Вот и хотел прийти заранее, чтобы смиренно дождаться появления старого доброго Хока и засвидетельствовать ему свое почтение. Он никак не мог понять отношения Хокена. То ли тот искренне хотел помочь земляку, то ли из милости соглашался поддержать сына женщины, которая когда-то отвергла его и теперь, безусловно, не могла в этом не раскаиваться.

За столиком, к которому его вели, он увидел Дина Хокена, сидевшего в компании мужчины и женщины. Дэвид сразу понял, что Хокен сознательно пригласил его на более поздний час, чтобы ему не пришлось ждать, и от благодарности чуть не заплакал.

Хокен поднялся из-за стола, по обычаям Юты дружески обнял его, представил мужчине и женщине. Мужчину Дэвид узнал сразу. Гибсон Грэндж, один из самых известных актеров Голливуда. Женщину звали Розмари Билар, и Дэвида удивило, что фамилию эту он слышит впервые, потому что выглядела она как кинозвезда. Длинные блестящие черные волосы, правильные черты лица, безупречный макияж, элегантное вечернее платье с наброшенным поверх него жакетиком.

Они пили вино. Бутылка стояла в серебряном ведерке. Хокен наполнил стакан Дэвида.

Дэвид словно попал на седьмое небо. Отменная еда, сладостный воздух, прекрасный сад, куда не было доступа рутинным заботам и тревогам. Мужчины и женщины, сидевшие за столиками, излучали уверенность. Тут собрались люди, которые контролировали жизнь. И Дэвид знал, что когда-нибудь он станет одним из них.

За обедом он главным образом слушал, говорил очень мало. Изучал соседей по столику. Дин Хокен, решил он, действительно хороший человек. По ходу обеда он уяснил, что Розмари и Хок пытаются уговорить Гибсона Грэнджа сняться в новом фильме, который они собирались запускать в производство.

Дэвид понял, что Розмари Билар тоже продюсер, более того, самая влиятельная женщина-продюсер Голливуда.

Дэвид слушал и наблюдал. В разговоре участия он не принимал, сидел с закаменевшим лицом, зная, что в такие моменты он выглядит очень интересным, совсем как на фотографиях. Его соседи по столику это отмечали, но он их совершенно не интересовал.

Он это прекрасно понимал, но такое положение дел вполне его устраивало. Оставаясь невидимым, он получал возможность изучать мир, который надеялся покорить. Хокен устроил этот обед для того, чтобы дать шанс Розмари, своей хорошей подруге, уговорить Гибсона Грэнджа сняться в ее картине. Но почему? По легкости общения чувствовалось, что одно время они были не только друзьями, но и любовниками. Хокен даже останавливал Розмари, когда та очень уж наседала на Гибсона Грэнджа. В какой-то момент она сказала ему: «Со мной делать фильм гораздо веселее, чем с Хоком».

Хокен рассмеялся:

— Но и мы неплохо проводили время, не так ли, Гиб?

Актер кивнул:

— Да, конечно, работали от зари до зари.

И на его лице не промелькнуло и тени улыбки.

В кинобизнесе Гибсон Грэндж считался абсолютно «ликвидной» звездой. То есть, если он соглашался сниматься в фильме, любая студия тут же соглашалась финансировать съемки. Поэтому Розмари так и наседала на него. И Грэндж стоил тех денег, которые ему платили. А-ля Гэри Купер, стройный, с открытым лицом. Выглядел он, как Линкольн, если бы Линкольн был посимпатичнее. Его отличала дружелюбная улыбка, он внимательно слушал собеседников, что мужчину, что женщину. Рассказал о себе несколько забавных историй. Одевался он не по голливудской моде, вот и в ресторан пришел в мешковатых брюках, поношенном, но, несомненно, дорогом свитере и пиджаке от старого костюма. Но при этом завораживал всех. Только потому, что его видели миллионы и камера частенько наезжала на него, чтобы показать крупным планом? Или благодаря таинственным озоновым слоям атмосферы, в которых этому лицу предстояло остаться на веки вечные? А может, оно обладало притягательной силой, еще не известной науке? Дэвид видел, что Грэндж умен. Когда он слушал Розмари, по взгляду читалось, что он во всем с ней согласен, но это не означает, что он готов делать все, что от него хотят. Таким вот человеком и мечтал стать Дэвид.

После обеда они продолжали пить вино, а Хокен заказал десерт, потрясающие французские пирожные. Дэвид никогда не пробовал такой вкуснятины. Гибсон Грэндж и Розмари Билар от десерта отказались: Розмари — с гримасой ужаса, Грэндж — с легкой улыбкой. Но Дэвид подумал, что в будущем перед искушением не устоит именно Розмари, а вот за Грэндж можно было не беспокоиться. Грэндж уже никогда в жизни не прикоснется к десерту в отличие от Розмари, которую обязательно потянет на сладкое.

Поощряемый Хокеном, Дэвид съел их пирожные, тогда как разговор все продолжался. Хокен заказал еще одну бутылку вина, но пили только он и Розмари. Потом Дэвид заметил новый нюанс: Розмари начала откровенно соблазнять Гибсона Грэнджа.

И раньше-то она практически не разговаривала с Дэвидом, а тут стала полностью его игнорировать, так что ему пришлось поболтать с Хокеном о Юте. Но их так увлек поединок Розмари и Гибсона, что вскорости они замолчали.

По мере того как обед приближался к завершению и все больше вина перекочевывало из бутылок в желудки, Розмари все быстрее перевоплощалась в соблазнительницу. Она прилагала все силы, чтобы добиться своего. Демонстрировала все свои достоинства. Поначалу ограничивалась мимикой и движениями тела. Каким-то образом платье поползло вниз, обнажив большую часть груди. Потом замелькали ноги. Она то клала одну на другую, то ставила на место, всякий раз подол платья задирался все выше. И руки ее находились в непрерывном движении, иной раз, словно увлекшись разговором, она прикасалась к лицу Гибсона. Розмари отпускала остроумные реплики, рассказывала забавные анекдоты, все более выставляя напоказ свою чувственность. На ее прекрасном лице отражались все чувства: любовь к людям, с которыми она работала, тревога за членов своей семьи, озабоченность за успех друзей. Она находила самые теплые слова для старины Хока, который так помог ее карьере и советом, и связями. Тут старина Хок прервал ее, чтобы сказать, что она заслужила такую помощь трудолюбием и верностью, за что был вознагражден благодарным взглядом. В этот самый момент Дэвид, зачарованный происходящим, подал голос: у него возникло желание сказать, что совместная работа, должно быть, пошла на пользу им обоим. Но Розмари, которую интересовал только Гибсон, оборвала Дэвида на полуслове.

Ее грубость покоробила Дэвида, но, к его удивлению, не разозлила. Такая прекрасная, прилагающая столько усилий, чтобы получить желаемое, а желание ее с каждой секундой становилось все более понятным. Эту ночь она хотела провести с Гибсоном Грэнджем и шла к намеченной цели с прямотой и открытостью ребенка, отчего ее грубость не вызывала отрицательных эмоций.

Но более всего восхитило Дэвида поведение Гибсона Грэнджа. Актер полностью контролировал ситуацию. Он заметил, как грубо осекли Дэвида, и попытался подсластить пилюлю словами: «Дэвид, сегодня тебе еще представится случай высказаться», — как бы извиняясь за эгоцентризм знаменитостей, для которых не существуют те, кто еще не достиг вершины. Но Розмари оборвала и его. Так что Гибсону пришлось вежливо внимать ей. Но он не просто вежливо внимал. Всем своим видом показывал, что увлечен разговором. Его сверкающие глаза не отрывались от глаз Розмари. Когда она касалась его рукой, он не забывал похлопать или пожать ее. Он и не думал скрывать, что она ему нравится. Его губы то и дело изгибались в улыбке, смягчая грубоватое лицо.

Но, похоже, его реакция Розмари не устраивала. Она била кресалом по кремню, который не высекал искр. Выпив еще вина, она разыграла козырную карту. Открыла свои истинные чувства.

Теперь она обращалась только к Гибсону, полностью игнорируя двух других мужчин, сидевших за тем же столиком. Более того, она так развернула стул, что оказалась вплотную с Гибсоном и вдалеке от Хокена и Дэвида.

Никто не мог усомниться в страстной искренности ее голоса. На глазах даже заблестели слезы. Она обнажала перед Гибсоном свою душу.

— Я хочу быть настоящей личностью. С какой бы радостью я отринула этот псевдомир, этот кинобизнес. Меня он не удовлетворяет. Я хочу выйти в настоящий мир и сделать его более пригодным для жизни. Как мать Тереза, как Мартин Лютер Кинг. Ничего из того, что я сейчас делаю, не помогает этому миру. Я могла бы стать медсестрой или врачом, я могла бы работать в социальной сфере. Я ненавижу эту жизнь, эти банкеты, необходимость прыгать в самолет и лететь на встречу с важными шишками. Принятие решений по какому-нибудь паршивому фильму ничем не помогает человечеству. Я хочу делать что-то реальное. — И тут, протянув руку, она сжала пальцы Гибсона Грэнджа.

Теперь-то Дэвид понимал, почему Грэндж стал звездой, почему миллионы зрителей не могли оторвать от него глаз, когда он появлялся на экране. Ибо, хотя монолог произносила Розмари, хотя она сжимала его руку, а он лишь сидел, чуть отстранясь от нее, центральная роль в эпизоде все равно принадлежала ему. Он тепло ей улыбнулся, чуть склонив голову набок, чтобы обратиться к Дэвиду и Хокену:

— Однако она хороша. — В голосе его слышались нежность и похвала.

Дин Хокен рассмеялся, Дэвид не смог подавить улыбки. Розмари на мгновение остолбенела, потом мягко упрекнула Гибсона:

— Гиб, кроме своих паршивых фильмов, ты ничего не воспринимаешь серьезно.

И чтобы показать, что она не обиделась, Розмари протянула руку, которую Гибсон Грэндж галантно поцеловал.

Дэвида они поражали — такие изысканные, такие утонченные. Но более всего он восхищался Гибсоном Грэнджем. Отвергнуть такую красавицу, как Розмари Билар, да еще так тактично, не вызвав отрицательных эмоций.

Да. Розмари весь вечер игнорировала Дэвида, но он полагал, что она вправе так поступать. Все-таки одна из самых влиятельных женщин в кинобизнесе. Естественно, ее интересовали более достойные, чем он, мужчины. Так что обижаться на нее не имело смысла. Дэвид понимал, что ведет она себя так не по злобе. Просто для нее он не существовал.

Они удивились, обнаружив, что до полуночи осталось совсем ничего. Ресторан уже опустел. Хокен встал, Гибсон Грэндж помог Розмари надеть жакетик, который она сняла по ходу своей страстной атаки. Когда Розмари поднялась, ее качнуло: она слишком много выпила.

— Господи, — Розмари вздохнула, — я не решусь сесть за руль, в этом городе ужасная полиция. Гиб, ты не отвезешь меня в отель?

Гибсон улыбнулся:

— Он же в Беверли-Хиллз. А мы с Хоком едем ко мне, в Малибу. Дэвид тебя подвезет, не так ли, Дэвид?

— Конечно, — кивнул Дин Хокен. — Ты не возражаешь, Дэвид?

— Разумеется, нет, — ответил Дэвид Джетни. Но голова у него пошла кругом. Что это все значит? Старина Хок как-то смутился. Очевидно, Гибсон Грэндж солгал. Ему просто не хотелось везти Розмари домой, не хотелось отражать новые атаки распалившейся дамы. Хок смутился, потому что ему пришлось поддакивать Грэнджу, чтобы не оказаться по разные стороны баррикады со знаменитостью. Этого любой продюсер боялся пуще огня. Потом он заметил, как Гибсон одними губами улыбнулся ему, и понял, о чем тот думает. Понял, потому что великий актер хотел поделиться с ним своими мыслями. Он, когда хотел, делился своими мыслями и со зрителями, общаясь с ними без слов, движением бровей, поворотом головы, улыбкой. Улыбкой он говорил Дэвиду Джетни: «Эта сучка игнорировала тебя весь вечер, грубила тебе, а теперь моими стараниями она будет у тебя в долгу». Дэвид посмотрел на Хокена и увидел, что тот уже улыбается. По его довольной физиономии чувствовалось, что он тоже прочитал мысли актера.

— Я сама поведу машину, — резко ответила Розмари, не глядя на Дэвида.

— Я тебе не позволю, Розмари, — мягко вмешался Дин Хокен. — Ты — моя гостья, и я слишком часто подливал тебе вина. Если ты не хочешь, чтобы тебя отвез Дэвид, я, конечно, отвезу тебя сам, а потом закажу лимузин до Малибу.

Дэвид сразу осознал тонкость маневра. Впервые он уловил неискренность в голосе Хокена. Разумеется, Розмари не могла принять предложение Хокена. Сделав это, она оскорбила бы его молодого друга. И доставила бы массу неудобств Хокену и Гибсону. А кроме того, и в этом варианте ей не удавалось добиться главного: заманить Гибсона к себе домой. Ее поставили в крайне неприятное положение: куда ни кинь, все клин.

И тут Гибсон Грэндж нанес последний удар:

— Черт, я поеду с тобой, Хок. Вздремну на заднем сиденье, а потом мы вместе вернемся в Малибу.

Розмари ослепительно улыбнулась Дэвиду:

— Надеюсь, тебя не затруднит подбросить меня в отель?

— Разумеется, нет, — ответил Дэвид.

Хокен хлопнул его по плечу, Гибсон Грэндж улыбнулся ему, подмигнул. Эти двое мужчин встали за него горой. Они свято верили в мужское братство. Единственная в их компании, пусть и влиятельная женщина посмела оскорбить одного из них, и теперь они дружно наказывали ее. Опять же, она очень уж наседала на Гибсона, забыв о том, что право выбирать принадлежит не женщине, а мужчине. Вот они и нанесли чувствительный удар по ее самолюбию, дабы поставить на место. Да еще проделали это предельно вежливо и изящно. Руководствовались они и еще одним резоном. Эти мужчины помнили, что когда-то были такими же молодыми и зелеными, как Дэвид. Они пригласили его на обед, чтобы показать: успех не вскружил им голову. Кто-то в свое время помогал им, теперь пришел их черед помогать новичкам. На этом и держалась связь времен, и они не собирались рушить традиции. А вот Розмари эту традицию не уважала, она забыла о том, с чего начиналась ее карьера в Голливуде, и этим вечером мужчины решили ей об этом напомнить. Тем не менее Дэвид был на стороне Розмари: нельзя причинять боль таким красавицам.

Все вместе они вышли на автостоянку. Мужчины уехали в «Порше» Хокена, а Дэвид повел Розмари к своей старенькой «Тойоте».

— Черт, я не могу приехать в «Беверли-Хиллз» на такой машине. — Розмари огляделась. — Мне надо найти свою. Послушай, Дэвид, если ты отвезешь меня в моем «Мерседесе», потом я вызову лимузин, чтобы он привез тебя обратно. Тогда мне не придется утром ехать сюда. Не возражаешь? — Она вновь улыбнулась ему, полезла в сумочку, достала и надела очки. Указала на один из нескольких автомобилей, еще стоящих у ресторана: — Вон он.

Дэвид, который заметил автомобиль, едва они вышли из дверей, только сейчас понял: без очков Розмари не видит дальше своего носа. Подумал, что, возможно, из-за близорукости она и игнорировала его за обедом.

Розмари дала ему ключ от «Мерседеса», он открыл дверцу, помог ей сесть. Вдохнул идущий от нее запах вина, аромат духов, почувствовал жар ее тела. Потом обошел «Мерседес», чтобы сесть за руль, но не успел вставить ключ в замочную скважину, как дверца распахнулась: Розмари изнутри открыла ее. Дэвида это удивило, такой любезности он от нее не ожидал.

Ему потребовалось несколько минут, чтобы разобраться с управлением «Мерседеса» Но ему сразу понравились и мягкость, и удобство сиденья, и запах, идущий от красноватой кожи… естественный запах или она спрыскивала салон каким-то особенным кожаным парфюмом? Машина слушалась его, как хорошо выдрессированный пес. Впервые он понял, почему некоторые люди получают от вождения несказанное удовольствие.

«Мерседес» просто летел по пустынным улицам. И ощущение полета так захватило Дэвида, что полчаса, которые они ехали до отеля «Беверли-Хиллз», сжались до одного мгновения. Все это время Розмари с ним не разговаривала. Она сняла очки, положила их в сумочку и затихла. Один раз бросила на него оценивающий взгляд. А потом смотрела прямо перед собой. Дэвид ни разу не повернулся к ней, не произнес ни слова. Он попал в одну из своих грез: вез прекрасную женщину в прекрасном автомобиле по самому прекрасному городу на свете.

Остановив «Мерседес» перед парадным подъездом «Беверли-Хиллз», Дэвид вытащил ключ из замка зажигания, протянул Розмари. Вылез из кабины, чтобы открыть ей дверцу. В этот самый момент мужчина в ливрее сбежал по выстланным красным ковром ступенькам, и, когда Розмари передала ему ключ, Дэвид понял, что его следовало оставлять в замке зажигания.

Розмари двинулась вверх по лестнице, и Дэвид вдруг осознал, что она полностью о нем забыла. А он из гордости не мог заставить себя напомнить ей о лимузине. Он не сводил с нее глаз. Под зеленым навесом, в напоенном ароматом цветов воздухе, в золотых огнях она казалась ему принцессой. Потом она остановилась, повернулась. Он видел ее лицо, такое прекрасное, что у Дэвида Джетни перехватило дыхание.

Он подумал, что она вспомнила о нем, ждет, пока он догонит ее. Но Розмари отвернулась и попыталась одолеть три последние ступеньки, отделявшие ее от дверей. Но споткнулась, сумочка выскользнула у нее из руки, ее содержимое рассыпалось по ковру. Дэвид уже бежал, чтобы помочь ей.

Чего только не было в этой сумочке. Отдельные тюбики помады, косметический набор, который, конечно же, раскрылся, вывалив на ковер все свои тайны, кольцо, на котором висели ключи (оно отщелкнулось, и ключи пришлось собирать по одному), пузырек с аспирином, еще какие-то лекарства, огромная розовая зубная щетка, зажигалка (сигарет не было), мешочек с голубыми трусиками и каким-то непонятным устройством. А еще бесчисленные монеты, смятые купюры, грязный носовой платок. И очки в золотой оправе, которые так хорошо смотрелись на классическом лице Розмари, а на красном ковре выглядели прямо-таки старческими.

Розмари с ужасом смотрела на всю эту выставку, а потом разрыдалась. Дэвид, опустившись на колени, ползал по ковру, запихивая все в сумочку. Розмари ему не помогала. Когда из отеля вышел кто-то из коридорных, Дэвид велел ему держать сумочку, а сам продолжал бросать в ее зев то, что еще лежало на ковре.

Наконец он подобрал все, взял полную сумочку из рук коридорного и протянул Розмари. Выглядела она такой униженной, и он не мог понять, почему. Розмари же вытерла слезы и сказала:

— Поднимемся ко мне. Посидим, пока не приедет лимузин. За весь вечер у меня не было возможности поговорить с тобой.

Дэвид улыбнулся. Ему вспомнились слова Гибсона Грэнджа: «Однако она хороша». Ему очень хотелось побывать в знаменитом отеле и подольше не расставаться с Розмари.

Зеленые стены коридора ему не понравились: в дорогом, высококлассном отеле они как-то не смотрелись. Но вот огромный люкс произвел должное впечатление. И роскошной обстановкой, и большим балконом-террасой. В одном углу был бар. Розмари подошла к нему, наполнила свой стакан, спросила, что он будет пить, налила и ему. Дэвид попросил виски. Пил он редко, но тут заметно занервничал. Розмари раздвинула двери, пригласила его на террасу. Там стояли белый столик со стеклянным верхом и четыре плетеных кресла.

— Посиди здесь, — Розмари указала на одно из них, — а я схожу в ванную. Потом мы поговорим, — и прошла в гостиную.

Дэвид сел, пригубил шотландское виски. Терраса выходила на сады отеля. Он видел бассейн и теннисные корты, дорожки, ведущие к бунгало. Трава лужаек зеленела под лунным светом, фонари подсвечивали розовые стены отеля. Дэвид млел от открывшейся перед ним красоты.

Розмари появилась минут через десять. Села, отпила из стакана. Она переоделась в белые слаксы и белый пуловер из кашемира. Рукава пуловера она сдвинула выше локтей. Повернулась к Дэвиду, ослепительно ему улыбнулась. Макияж она смыла, и такой нравилась Дэвиду даже больше. Губы уже не были такими сладострастными, глаза потеряли командный блеск. Она выглядела моложе и ранимее. Да и голос ее зазвучал мягче, исчезли начальственные нотки.

— Хок говорил, что ты — сценарист. Может, хочешь мне что-нибудь показать? Пришли, я посмотрю.

— Присылать пока нечего. — Дэвид улыбнулся в ответ. Он не мог допустить, чтобы она отвергла его сценарий.

— Но Хок говорил, что ты уже закончил один сценарий. Я постоянно работаю с новыми авторами. Но так трудно найти что-нибудь стоящее.

— Нет. Я написал четыре или пять, но сам и порвал. Они ужасные.

Они помолчали. Дэвид не возражал: молчание давалось ему легче, чем разговор.

— Сколько тебе лет? — спросила наконец Розмари.

— Двадцать шесть, — солгал Дэвид.

Розмари улыбнулась:

— Господи, как бы мне хотелось вновь стать такой молодой. Знаешь, я приехала сюда в восемнадцать. Хотела стать актрисой. Сыграла в нескольких эпизодах телефильмов. К примеру, продавщицу, у которой героиня что-то покупает. Потом встретила Хока, он сделал меня личным помощником и научил всему, что я сейчас знаю. Помог мне с первым фильмом, помогал и потом. Я люблю Хока, всегда буду любить. Но он бывает таким жестким. Вот и сегодня взял сторону Гибсона. — Розмари покачала головой. — Мне всегда хотелось быть такой же жесткой, как Хок. Я стараюсь копировать его.

— А я думаю, что он очень милый, мягкий человек.

— Он очень тебя любит, — ответила Розмари. — Да, он сам говорил мне об этом. Он говорил, что ты — вылитая копия своей матери и даже ведешь себя, как она. Он говорит, что ты действительно хочешь научиться ремеслу, а не просто пробиться наверх, растолкав всех локтями. Я тоже это вижу. Ты и представить себе не можешь, какое я испытывала унижение, когда рассыпала сумочку. А потом увидела, как ты все собирал и ни разу не взглянул на меня. Ты просто молодец. — Она наклонилась, поцеловала его в щеку. От нее пахло по-другому, сладковатыми духами.

Она резко поднялась, покинула балкон. Дэвид последовал за ней. Она сдвинула двери, заперла их.

— Сейчас вызову тебе лимузин. — Сняла трубку, но вместо того, чтобы нажать на кнопки, посмотрела на Дэвида. Тот стоял у двери на террасу. — Дэвид, я хочу обратиться к тебе с одной просьбой. Возможно, странной. Ты сможешь остаться у меня на ночь? Я ужасно себя чувствую, и мне не хочется оставаться одной. Но я хочу, чтобы ты пообещал, что не будешь ко мне приставать. Можем же мы спать вместе, как друзья?

Дэвид остолбенел. Он и в горячечном сне не мог представить себе, что такая красавица будет его о чем-то просить. Как же ему повезло!

— Я это серьезно, — добавила Розмари. — Мне просто хочется, чтобы сегодня рядом со мной был такой милый мальчик. Но ты должен пообещать, что не будешь домогаться меня. Если попытаешься, я очень рассержусь.

У Дэвида голова шла кругом. Он глупо улыбнулся, словно не понимая, чего от него хотят.

— Я посижу на террасе или лягу на диване в гостиной.

— Нет, — покачала головой Розмари. — Я хочу, чтобы ты обнял меня, чтобы я заснула в твоих объятиях. Я просто не хочу быть одна. Можешь ты пообещать мне?

— Мне нечего надеть, — услышал Дэвид свой голос. — В кровати.

— Прими душ и ложись голым, — ответила Розмари. — Я не против.

Гостиную и спальню разделял холл, из которого дверь вела во вторую ванную. Там Дэвиду и пришлось принимать душ: в свою ванную Розмари его не пустила. Дэвид помылся, почистил зубы. На задней стороне двери висел банный халат. По спине тянулась надпись: «Отель «Беверли-Хиллз». Дэвид прошел в спальню и обнаружил, что Розмари все еще в ванной. Постоял, переминаясь с ноги на ногу, не решаясь лечь в кровать, уже разобранную ночной горничной. Наконец Розмари появилась из ванной во фланелевом халатике, так элегантно скроенном, что выглядела она, как кукла в магазине игрушек.

— Залезай в постель, — распорядилась она. — Дать тебе валиум или таблетку снотворного?

Дэвид уже понял, что она таблетку приняла. Она села на край кровати, потом легла. Дэвид последовал ее примеру. Они лежали бок о бок, когда Розмари выключила лампу на прикроватном столике, и спальня погрузилась в темноту.

— Обними меня, — попросила Розмари. Они долго лежали, обнявшись, потом она перекатилась на свою половину. — Приятных тебе снов.

Дэвид уставился в потолок. Снять халат он не решался. Чтобы она не думала, что ему хочется спать в ее постели голым. Его занимал один важный вопрос: что он скажет Хоку при их следующей встрече? Он же понимал, что станет всеобщим посмешищем, если станет известно, что он провел ночь с такой красавицей и ему ничего не обломилось. Хок еще может подумать, что Дэвид ему лжет. И он пожалел, что отказался от таблетки снотворного, которую предлагала ему Розмари. Но она уже крепко спала, до него едва доносилось ее тихое дыхание.

Дэвид решил перебраться в гостиную и вылез из кровати. Розмари приоткрыла глаз, сонно попросила: «Не мог бы ты принести мне стакан минеральной воды?» Дэвид прошел в гостиную, наполнил два стакана из бутылки «Эвиана», бросил в каждый по кубику льда. В свете горящей в коридорчике лампы он увидел, что Розмари сидит, подтянув к подбородку простыню. Она протянула за стаканом голую руку. В темноте спальни он промахнулся мимо руки, коснулся ее тела и понял, что Розмари успела скинуть халатик. Пока она пила, разоблачился и он.

Услышал, как она ставит стакан на прикроватный столик, протянул руку. Прошелся пальцами по голой спине, упругим ягодицам. Она подкатилась к нему, прижалась к его груди. Обняла его, жар тел заставил сбросить простыни. Целовались они долго, ее язык не вылезал из его рта. Наконец Дэвид не выдержал и перекатился на нее, и рука Розмари, нежная и уверенная, направила его член в нужное место. Они не издавали ни звука, словно боялись, что за ними шпионят, и кончили одновременно, вжимаясь друг в друга. А потом вновь оказались на разных половинах кровати.

— Теперь пора спать, — какое-то время спустя прошептала Розмари и поцеловала его в уголок рта.

— Я хочу тебя видеть.

— Нет.

Но Дэвид перегнулся через нее и зажег лампу на прикроватном столике. Розмари закрыла глаза. Она по-прежнему оставалась прекрасной. Даже уставшая от любви, даже без брони макияжа и элегантной одежды, даже без специального освещения. Но это уже была другая красота. В свете единственной лампы ее обнаженное тело уже не устрашало Дэвида. Аккуратные груди с крошечными сосками, тонкая талия, округлые бедра, длинные ноги. Она открыла глаза, встретилась с ним взглядом, и он прошептал: «Ты прекрасна». Начал целовать ее груди, и она, протянув руку, погасила свет. Они вновь слились воедино, а потом заснули.

Проснувшись, Дэвид протянул руку к Розмари, но нащупал лишь холодную простыню. Встал, оделся, посмотрел на часы. Самое начало восьмого. Розмари он нашел на террасе, в красном костюме для бега, на фоне которого ее черные волосы казались еще чернее. На столике на колесах стояли кофейник, молочник и несколько тарелок под металлическими крышками, чтобы еда оставалась теплой.

Розмари встретила его улыбкой:

— Я заказала для тебя завтрак. И ждала, когда ты проснешься. Перед работой мне обязательно надо пробежаться.

Он сел за стол, она налила ему кофе, сняла крышку с тарелки с яичницей и фруктовым салатом. Выпила стакан апельсинового сока, встала.

— Не торопись. Спасибо тебе за прошлую ночь.

Дэвид хотел, чтобы она позавтракала с ним, чтобы показала, что он ей нравится, чтобы поговорила с ним. Ему не терпелось рассказать ей о своей жизни, заинтересовать ее своим остроумием. Но она уже забрала волосы под белую ленту-резинку и зашнуровывала кроссовки.

Встала.

— Когда я вновь увижу тебя? — спросил Дэвид, не зная, что переполняющие его чувства читались на лице, как открытая книга.

И едва эти слова слетели с губ, он понял, что совершил ужасную ошибку.

Розмари уже шла к двери, но остановилась.

— Ближайшие недели я буду страшно занята. Должна лететь в Нью-Йорк. Как только вернусь, сразу тебе позвоню. — Номера телефона она у него не спросила.

Тут же ей пришла в голову другая мысль. Она сняла трубку и вызвала лимузин, чтобы отвезти Дэвида в Санта-Монику.

— Аренду лимузина внесут в мой счет, — сказала она. — У тебя есть наличные, чтобы дать шоферу на чай?

Дэвид молча смотрел на нее. Она взяла сумочку, раскрыла ее.

— Сколько тебе нужно?

Дэвид не смог сдержаться. Он не знал, каким страшным стало его лицо, перекошенное от злобы и ярости.

— Ты это знаешь лучше, чем я, — бросил он.

Розмари щелкнула замком сумочки и вышла из люкса.

Она ему, конечно, не позвонила. Он ждал два месяца, потом увидел ее, когда, выйдя из кабинета Хокена, она в сопровождении Гибсона Грэнджа и Дина направлялась на автостоянку студии. Подождал у машины Хокена, чтобы им пришлось поздороваться с ним. Хокен дружески потрепал его по плечу. Сказал, что они едут обедать, спросил, как идут дела. Гибсон Грэндж крепко пожал ему руку, улыбнулся, его лицо светилось дружелюбием. Розмари лишь прошлась по нему взглядом. Дэвида это крепко задело, он решил, что она просто-напросто забыла его.

Глава 14

Четверг. Вашингтон

Мэттью Глейдис, пресс-секретарь президента, знал, что в ближайшие двадцать четыре часа ему придется принимать самое важное решение в его профессиональной жизни. Его работа состояла в том, чтобы контролировать реакцию прессы на трагические, потрясшие весь мир события трех последних дней, чтобы информировать народ Соединенных Штатов о том, что делает президент, преодолевая проблемы, вызванные этими событиями, объяснить и убедительно доказать правильность решений президента. И вот тут Глейдису приходилось проявлять предельную осторожность.

Утром первого после Пасхи четверга, в разгар кризиса, Мэттью Глейдис отгородился от прямого контакта с прессой. Его помощники проводили брифинги в зале пресс-конференций Белого дома, но ограничивались лишь чтением тщательно подготовленных пресс-релизов, не отвечая на вопросы, которыми бомбардировали их распаленные корреспонденты.

Мэттью не отвечал на телефонные звонки, постоянно трезвонящие в приемных. Его помощники отвечали настойчивым репортерам и известным телекомментаторам, которые хотели бы получить старые должки, что пресс-секретарь на важном совещании и не может взять трубку. Его работа состояла в том, чтобы защищать президента Соединенных Штатов.

За долгую карьеру журналиста Мэттью Глейдис на собственном опыте убедился в том, что нет в Америке более почитаемой традиции, чем наглость средств массовой информации в отношении наиболее заметных фигур общества. Ведущие популярных политических телепередач позволяли себе обрывать министров, снисходительно похлопывали по плечу самого президента, допрашивали кандидатов на высокие посты с пристрастием прокуроров. Газеты, прикрываясь свободой слова, печатали возмутительные статьи. Одно время он участвовал в этом действе и восхищался им. Наслаждался той ненавистью, которую испытывали слуги народа к представителям средств массовой информации. Но три года, проведенные в должности пресс-секретаря, изменили его взгляды. Как и у всей администрации, более того, как и всех государственных чиновников и настоящего, и прошлого, и далекого прошлого, великое завоевание демократии, которое именовалось свободой слова, вызывало у него недоверие и уже не казалось ему бесценным. Как и все власти предержащие, он начал воспринимать репортеров как насильников и убийц. Средства массовой информации превратились в не подвластные закону преступные сообщества, усилиями которых лишались доброго имени и организации, и отдельные личности. Только для того, чтобы продавать свои газеты и рекламные ролики тремстам миллионам человек.

И сегодня он не собирался отдавать этим мерзавцам ни дюйма своей территории. Сегодня он собирался как следует их прижать.

Он перебрал в памяти последние дни, вопросы, которые задавали ему. Президент репортеров не принимал, так что основной удар принял на себя Мэттью Глейдис. В понедельник его спросили: «Почему угонщики не выдвигают никаких требований? Связано ли похищение дочери президента со смертью папы?» На эти вопросы, слава богу, ответили последующие события. Связаны. Угонщики самолета выставили требования.

Пресс-релиз Глейдиса завизировал сам президент. Эти события — скоординированная атака на престиж Соединенных Штатов, их значимость для мирового сообщества. Потом убили дочь президента, и Глейдису пришлось выслушивать глупые вопросы. «Как отреагировал президент, когда узнал об убийстве?» Вот тут Глейдис вышел из себя. «А как, по-твоему, он должен был отреагировать, безмозглый кретин?» Но тут же последовал новый глупый вопрос: «Это убийство вызвало у него воспоминания о насильственной смерти его дядьев?» После этого Глейдис поручил проведение брифингов своим помощникам.

Но сегодня ему предстояло выйти на сцену. Чтобы защитить президентский ультиматум султану Шерхабена. Угрозу стереть с лица земли Шерхабен он оставит за кадром. Он скажет, что город Дак не будет уничтожен, если заложников освободят, а Джабрила арестуют… но так, чтобы все поняли, что без выполнения требования президента город Дак обречен. Но самым важным событием четверга должно было стать выступление президента по телевидению во второй половине дня, его прямое обращение к народу.

Мэттью Глейдис выглянул из окна. Белый дом окружали автобусы телевещательных компаний, толпы репортеров, съехавшихся со всего мира. И хрен с ними, подумал Глейдис. Они узнают только то, что он соблаговолит им сказать.

Четверг. Шерхабен

Представители Соединенных Штатов прибыли в Шерхабен. Их самолет откатили подальше от аэробуса, в котором находились заложники. Аэробус окружал армейский кордон, автобусы телевизионщиков, орды репортеров и толпа зевак, многие из которых приехали из Дака.

Посол Шерхабена Шариф Валеб при взлете проглотил таблетку снотворного и проспал практически весь полет. Берт Одик и Артур Уикс, наоборот, все это время проговорили. Одик пытался убедить Уикса смягчить требования президента, чтобы они смогли добиться освобождения заложников, не прибегая к крайним мерам.

Наконец Уикс ответил Одику:

— У меня нет полномочий на переговоры. Президент дал мне четкие инструкции: они повеселились, и теперь им придется за это заплатить.

— Ты же советник по национальной безопасности, — мрачно напомнил ему Одик. — Вот и посоветуй.

— Советовать поздно. Президент принял решение.

По прибытии во дворец султана вооруженные охранники отвели Уикса и Одика в предназначенные для них апартаменты. Дворец просто кишел вооруженными людьми. Валеба сразу провели к султану, и посол вручил ему официальный текст ультиматума.

Султан не поверил угрозе, думая, что напугать ею можно только такую мелкую сошку, как Валеб.

— Когда Кеннеди сказал тебе об этом? Как он выглядел? Может, он хотел только попугать? Поддержит ли его государство? Он ставит на кон свою политическую карьеру. Может, это всего лишь первый шаг в дальнейших переговорах?

Валеб поднялся с расшитого золотом кресла. Внезапно он словно прибавил в росте. Султан отметил, что и голос у посла очень благозвучный.

— Ваше величество, Кеннеди знал, что вы мне ответите, слово в слово. Через двадцать четыре часа после уничтожения Дака, если вы не выполните его требования, будет уничтожен весь Шерхабен. Вот почему Дак спасти невозможно. Только так он может убедить вас в серьезности своих намерений. Он также сказал, что после уничтожения Дака вы согласитесь на все его требования, но не раньше. Он был спокоен, он улыбался. Он стал совсем другим человеком. Он — Азазел.

* * *

Позднее обоих представителей президента Соединенных Штатов провели в прекрасный зал приемов, с террасами, оборудованными системой кондиционирования, и бассейном. Слуги в арабских одеждах принесли еду и напитки, в которых не содержалось ни капли алкоголя. Султан, окруженный советниками и телохранителями, приветствовал их.

Посол Валеб представил гостей. Берта Одика султан и так хорошо знал. Они частенько решали важные вопросы, связанные с добычей нефти. И Одик несколько раз принимал султана в Америке, куда он приезжал без лишней помпы. Поэтому султан тепло поздоровался с Одиком.

Второй представитель президента удивил султана, он понял, что его появление в Шерхабене — серьезная опасность, и впервые у него в голове мелькнула мысль о том, что ультиматум Кеннеди — не пустая угроза. Потому что перед ним стоял не кто иной, как Артур Уикс, советник президента по национальной безопасности и еврей. В военных вопросах его слово зачастую становилось решающим, и он занимал самую непримиримую позицию в отношении арабских государств, ведущих борьбу с Израилем. Султан отметил, что Артур Уикс не подал ему руки, лишь вежливо поклонился.

И тут же в голову султана пришла новая мысль: если угроза президента реальна, почему он посылает такого высокопоставленного чиновника, подвергая его серьезной опасности? Если, к примеру, он возьмет их в заложники, не остановит ли это нападение на Шерхабен? Неужели Берт Одик приехал, рискуя собственной жизнью? Насколько он знал Одика, такого просто быть не могло. Следовательно, возможность переговоров сохранялась и угроза Кеннеди не более чем блеф. Или Кеннеди рехнулся, ему без разницы, какая судьба будет ждать его послов, и он обязательно приведет в исполнение свою угрозу. Он оглядел зал приемов, в котором обычно занимался государственными делами. По роскоши с ним не могло сравниться ни одно помещение Белого дома. Стены выложены золотой фольгой, ковры — самые дорогие в мире, их рисунок невозможно повторить. Мрамор нежнейших оттенков. Разве можно все это уничтожить?

— Мой посол передал мне послание вашего президента, — с достоинством заговорил султан. — Откровенно говоря, я не поверил своим ушам. Чтобы лидер свободного мира бросался такими угрозами… не говоря уже о подкреплении их реальными действиями. И при чем тут я? Как я могу воздействовать на этого бандита Джабрила? Или ваш президент видит себя новым Аттилой? Ему представляется, что он правит Древним Римом, а не Америкой?

Первым ему ответил Одик:

— Султан Мауроби, я прилетел сюда как ваш друг, чтобы помочь вам и вашей стране. Президент не просто угрожает, он действительно намерен бомбить город Дак. Мне кажется, у вас нет выбора, вы должны выдать этого Джабрила.

Султан долго молчал, потом повернулся к Артуру Уиксу:

— А что делаете здесь вы? Неужели Америка готова пожертвовать таким важным человеком, как вы, если я откажусь выполнить требования вашего президента?

— Мы всесторонне обсудили вероятность того, что вы возьмете нас в заложники, — ответил Артур Уикс. Лицо его оставалось бесстрастным. По отношению к султану он не выказывал ни злобы, ни ненависти, вообще никаких чувств. — Как глава независимого государства, вы имеете право выражать недовольство, принимать ответные меры. И я здесь именно по этой причине. Чтобы заверить вас, что все надлежащие приказы военными получены. Как главнокомандующий вооруженных сил Америки, президент имеет право отдавать такие приказы. Город Дак в самое ближайшее время перестанет существовать. Еще через двадцать четыре часа, если вы не выполните требования президента, весь Шерхабен сотрут с лица земли. Всего этого уже не будет. — Он обвел рукой зал приемов. — И вам придется жить на милостыню глав соседних стран. Вы останетесь султаном, но без султаната.

Султан сдержал ярость. Повернулся ко второму американцу:

— Вам есть что добавить?

— В том, что Кеннеди собирается привести в действие свою угрозу, сомнений быть не может. Но в нашем государстве есть люди, которые с этим не согласны. Это решение может стоить ему президентства. — Он чуть ли не виновато посмотрел на Артура Уикса. — Я думаю, мы должны выложить на стол все карты.

Уикс мрачно смотрел на него. Он с самого начала опасался такого развития событий. Одик мог пойти на все ради спасения своих гребаных пятидесяти миллиардов. Он повернулся к султану:

— Требования президента остаются неизменными. Дальнейшие переговоры бессмысленны.

Одик вздохнул и вновь обратился к султану:

— Я полагаю справедливым, учитывая наши давние доверительные отношения, сообщить вам, что надежда у нас все-таки есть. И я считаю себя обязанным рассказать вам об этом в присутствии гражданина моей страны, а не на личной аудиенции. Конгресс Соединенных Штатов собирается на специальную сессию, чтобы объявить импичмент президенту Кеннеди. Если мы сможем объявить всему миру, что вы освободили заложников, я гарантирую, что Дак останется в неприкосновенности.

— И мне не придется сдавать Джабрила? — спросил султан.

— Нет. Но вы не должны настаивать на освобождении убийцы папы.

Султан при всей своей выдержке не смог сдержать ликования:

— Мистер Уикс, вам не кажется, что это более разумное решение?

— Моего президента подвергнут импичменту, потому что террорист убил его дочь? И при этом убийца останется на свободе? — спросил Уикс. — Нет, не кажется.

— Мы сможем добраться до этого парня позже.

Во взгляд, брошенный на Одика, Уикс вложил столько ненависти и презрения, что Одик понял: у него появился смертельный враг.

— Через два часа мы встретимся с моим другом Джабрилом. Вместе пообедаем и придем к соглашению. Я смогу убедить его, словами или силой. Но заложники будут освобождены лишь после того, как мы узнаем, что Дак в безопасности. Господа, я вам это обещаю как мусульманин и правитель Шерхабена.

Потом султан приказал начальнику коммуникационного центра сообщить ему о результатах голосования в Конгрессе, как только оно завершится. И отправил американцев в их апартаменты, чтобы они смогли принять ванну и переодеться.

* * *

Султан распорядился привезти Джабрила во дворец. Его привели в огромный зал приемов, и он сразу заметил, что у всех дверей и окон встали вооруженные гвардейцы султана. Джабрил, конечно же, почувствовал опасность, но понимал, что на данный момент он полностью во власти султана и с этим ничего не поделаешь.

Когда же Джабрила привели в покои султана, тот тепло обнял его, тем самым несколько успокоив тревогу террориста. Потом султан рассказал о беседе с американцами.