Повелитель войн Корнуэлл Бернард
– За исключением того, кто будет править в Нортумбрии, – возразил Константин.
– Ты позволишь язычнику владеть ею? – спросил я, кивнув на Анлафа. Тот слушал Ингильмундра, переводившего наш разговор.
– Лучше язычник-союзник, чем высокомерный щенок, который держит нас вместо скотины.
– Государь, он считает тебя добрым христианином. И полагает, что все христиане Британии должны жить в мире.
– Под его властью? – Константин фыркнул.
– Под его покровительством.
– Мне покровительство саксов ни к чему. Пусть запомнят урок: Шотландию нельзя унижать.
– Тогда уходи с этой земли, – посоветовал я. – Король Этельстан идет сюда с армией, с непобедимой армией, и твое унижение станет еще большим.
– Пусть приводит свое войско, – заявил Ингильмундр на языке саксов, – наши копья проголодались.
– Что до тебя, вероломный кусок дерьма, – сказал я, – то я скормлю твой труп саксонским свиньям.
– Хватит, – буркнул Стеапа. – Ты намерен сразиться с моим королем здесь?
– Если у него достанет смелости прийти, – перевел Ингильмундр ответ Анлафа.
– Тогда продли перемирие еще на одну неделю.
После того как Ингильмундр перевел, повисла тишина. На лице у Анлафа отразилось сначала удивление, потом подозрение.
– Вы принимаете это поле боя? – спросил он наконец.
– Передай, что мы принимаем поле, – ответил Стеапа. – И побьем его здесь. Место не хуже любого другого, а армию, которую мы выставим, никто не может разбить!
– И вам нужна еще неделя? – задал вопрос Анлаф. – Чтобы вы собрали побольше народу на убой?
– Нам требуется неделя, чтобы привести сюда войско, – заявил Стеапа.
Анлаф не посмотрел на Константина, что меня удивило, а сразу кивнул.
– Неделя, считая с этого дня, – сообщил он.
– А до тех пор вы остаетесь к северу от этих ореховых жердей, а мы к югу, – добавил Стеапа, указав на линию прутьев к северу от моста.
– Согласны, – торопливо вставил Константин, видимо стремясь показать, что он на равных с Анлафом.
– Потом мы еще раз встретимся. – Стеапа развернул коня и, не произнеся больше ни единого слова, поскакал обратно к мосту.
Ингильмундр провожал взглядом едущего по пологому склону Стеапу.
– Этельстан уполномочил его принимать решение? – спросил он.
– Да, – ответил я.
– Ведь его же называют Стеапа Снотор! – Ингильмундр осклабился и перевел старую издевку Анлафу.
Тот загоготал:
– Стеапа Глупый! Через неделю свидимся, лорд Утред.
Я ничего не ответил, просто развернул Сновгебланда и поскакал следом за Стеапой, нагнав его у въезда на мост.
– Так ты согласен со мной? – спросил я.
– Если мы не сразимся с ним здесь, то потеряем Сестер, а он войдет в Северную Мерсию. Рано или поздно нам придется схватиться с ним, но он выберет холм еще выше, склон еще круче, и выиграть битву станет вдвойне труднее. Здесь не лучшее место для боя, но ты прав. Тут у нас есть неплохой шанс победить.
Копыта наших коней зацокали по мосту.
– На его стороне преимущество, – продолжил Стеапа. – И нам придется нелегко.
– Как всегда.
– Но, если Бог нам поможет, у нас есть шанс на победу. – Он перекрестился.
На следующий день Стеапа поехал на юг к Этельстану, который вел армию на север. Решение было принято: нам предстояло дать бой в Вирхелуме.
* * *
Стеапа настоял на недельном перемирии с целью дать войску Этельстана подтянуться к Сестеру, но на деле на это ушло всего три дня. К вечеру третьего в построенной Этельфлэд церкви состоялась служба. Этельстан приказал, чтобы все его командиры присутствовали и привели своих людей. Я взял только пятьдесят из моих христиан. Монахи пели, верующие кланялись, преклоняли колени и стояли. Наконец мой сын-епископ встал перед алтарем и начал проповедь.
Мне не хотелось здесь находиться, но Этельстан настоял, поэтому я расположился в задних рядах, среди отбрасываемых высокими подсвечниками теней, и приготовился выслушать все, что скажет мой сын. Он был известен ненавистью к язычникам, и я ожидал яростной брани, направленной по видимости против Анлафа, но, без сомнения, с намеком и на меня.
Но сын удивил. Он говорил о земле, которую мы защищаем: о полях и лесах, озерах и горных пастбищах. Говорил о семьях, о женах и детях. И делал епископ это хорошо: не громко, но голос его доносился до нас вполне отчетливо.
– Бог на нашей стороне! – заявил он. – Это на нашу землю пришли враги, так разве Господь может нас оставить?
Я слушал, думая про себя, что во время нашествия Этельстана на Шотландию епископы Константина вещали то же самое.
– Мы называем всю эту землю нашей по праву, – продолжил Освальд, – потому что Нортумбрия – часть Инглаланда, а мы сражаемся за Инглаланд. Да, мне известно, что Нортумбрия наводнена язычниками! – Я внутренне содрогнулся. – Но язычники есть и в Инглаланде. Епископ Ода родился язычником! Я сын нортумбрийского язычника! И тем не менее оба мы принадлежим энглийскому народу! – Голос его возвысился. – Оба мы христиане! Оба епископы! У скольких из стоящих в этой церкви были родители-язычники?
Вопрос застал всех врасплох, но постепенно стали подниматься руки, включая руку моего сына. Меня удивило число поднятых рук, но, по зрелому рассуждению, большинство воинов Этельстана было из Мерсии, а северная ее часть долгое время находилась под властью данов и заселялась ими. Мой сын опустил руку.
– Но теперь мы не разделяемся на данов и саксов, – продолжил он торжественным тоном. – И не на язычников и христиан. Все мы энглийский народ! И с нами Бог!
Хорошая получилась проповедь. Мы все тревожились. В войске Этельстана было известно, что нам предстоит сражаться на поле, выбранном врагом, и по армии гулял слух, будто бы сам Этельстан не одобрял данное Стеапой согласие.
– Чепуха, – раздраженно отмахнулся Этельстан. – Место не идеальное, но, наверное, даже лучше, чем стоило ожидать.
На следующий день после проповеди моего сына небольшим отрядом из двенадцати человек мы отправились осмотреть лесистый гребень, который должен был оказаться слева от боевой линии войск Этельстана. Я послал Эдрика и Осви разведать гребень вплоть до разрушенного частокола Бринстэпа, и они заверили нас, что в рощице за поселением врага нет. Тем временем пятьдесят других всадников разъезжали по будущему полю боя, удаляясь на север, насколько позволяли условия перемирия. На одном из них красовался приметный плащ Этельстана, а на голове сиял похожий на корону золотой обод, чтобы у врагов не осталось сомнений. Южнее оговоренной границы люди Анлафа не заходили, и я надеялся, что предпринятая Этельстаном рекогносцировка гребня останется незамеченной лазутчиками противника.
В поношенной кольчуге и помятом шлеме Этельстан выглядел как обычный воин, которому предстояло встать в «стену щитов». Он по большей части молчал, осмотрел с высоты поле боя, потом повернулся в сторону разрушенного палисада Бринстэпа.
– Кто там жил?
– Семья саксов, – сказал я. – Им принадлежала большая часть земли в округе. Продавали лес и держали овец.
– Подойдет, – сердито буркнул Этельстан, потом снова посмотрел на равнину, вдоль по которой бежала к далекому морю прямая дорога. – Норманны Эгила будут сражаться?
– Государь, они норманны и, разумеется, будут.
– Тебя я поставлю справа, – продолжил король. – Прямо напротив реки. – Он имел в виду более крупный из потоков. – Твоя задача теснить их левое крыло, заставить думать, что таков наш план.
Узнав, что мне не придется стоять на левом фланге, где ожидалась главная атака отборных бойцов Анлафа, я испытал недостойное воина облегчение.
– Мы оттесним его, но не слишком далеко, – предупредил я.
– Не слишком, – согласился он. – Возможно даже, что совсем недалеко. Просто свяжи его боем, этого довольно.
Сил у нас было меньше, чем у противника, и, выдвигаясь слишком далеко вперед, мы вынуждены будем растягивать шеренги, чтобы перекрыть пространство между потоками.
– Ты можешь сделать для меня еще кое-что, – продолжил Этельстан.
– Говори, государь.
– Нам необходимо выиграть эту битву, – заявил он. – А затем завладеть Камбрией. Нам следует жестоко покарать их! Они бунтовщики!
Он имел в виду данов и норманнов, обитавших в этом беспокойном краю и примкнувших к армии Константина по мере ее похода на юг.
– Государь, это осуществимо, – сказал я. – Но тебе потребуется очень много людей.
– Они потребуются тебе, – поправил он, потом помолчал, глядя на долину. – У олдермена Годрика не осталось наследника. – Годрика Этельстан назначил правителем северной Камбрии, и тот погиб при попытке сдержать наступление Константина. Был он молод, богат и, по слухам, отважен. Он полег в неравной битве со скоттами: щит его изрубили, а сам Годрик сражался до конца, подавая пример своим дружинникам. – Где-то двум сотням из его воинов удалось спастись. Есть, видимо, и другие выжившие. Прячутся в горах.
– Надеюсь, что так.
– Так вот я хочу, чтобы ты принял руководство над его землей и его людьми.
Я в тот миг ничего не ответил. Годрика наделили большими поместьями в Северной Камбрии, и, если они отойдут ко мне, владения Беббанбурга раскинутся от моря до моря через всю Британию. Мне придется поставить гарнизон в Кайр-Лигвалиде и в дюжине других крепостей. Я превращусь в саксонский щит против скоттов, и это не так уж плохо! Но в первый момент я ощутил и смятение.
– Государь, не так давно ты пытался отобрать у меня Беббанбург. А теперь удваиваешь мои земли?
Этельстан поморщился:
– Мне нужен сильный человек на шотландской границе.
– Старик?
– Тебе наследует сын.
– Это верно, государь.
Я заметил стервятника, описывающего круги высоко над полем боя. Птица подставила крылья легкому ветру, потом удалилась на север. Я коснулся молота, благодаря Тора за доброе знамение.
– Есть одна трудность, – снова заговорил Этельстан.
– Куда ж без этого.
– У олдермена Годрика не осталось наследника, так что хозяйка земель теперь его вдова Элдрида. Я бы мог выплатить ей возмещение за потерю владений, конечно, да серебра мало. Война пожирает его.
– Это понятно, – осторожно заметил я.
– Так что женись на ней.
Я ошарашенно уставился на него:
– У меня есть женщина!
– Но ты не женат.
– Да как сказать.
– Вы в браке? Провели какую-то языческую церемонию?
Я помялся, потом признал:
– Нет, государь.
– Вот и женись на Элдриде.
Я растерялся. Элдрида, кто бы она ни была, наверняка годится мне во внучки. Жениться на ней?
– Да мне… – начал было я, но понял, что сказать нечего.
– Я не прошу тебя делить с ней ложе, – раздраженно заметил Этельстан. – За исключением единственного раза, чтобы узаконить обряд, а потом ушли девчонку куда-нибудь и живи со своей Бенедеттой.
– Я собирался остаться с ней, – хрипло проронил я.
– Это же формальность, – отмахнулся он. – Женись на девчонке, получи ее земли и богатства, защищай север. Лорд Утред, это подарок!
– Не для юной бедняжки.
– Не имеет значения. Она обладает собственностью. И будет делать то, что прикажут.
– А если мы потерпим поражение? – спросил я.
– Не потерпим, – отрезал он. – Не имеем права. Ведь если это случится, эту девчонку пустит по кругу орда шотландцев и норманнов. И такая судьба ждет всех женщин Инглаланда. Прими дар!
Я кивнул – единственный знак согласия, на какой я в тот миг оказался способен. Потом посмотрел на долину, где через два дня нам предстояло принять бой.
Бой за Инглаланд.
Глава четырнадцатая
На следующий день Этельстан вывел армию из Сестера на пустошь между гребнями. Мы встали лагерем по обе стороны от дороги, недалеко от узкого моста. По нему можно было пройти к выбранному для битвы полю. Для знати поставили шатры, но большинству из нас приходилось ютиться в шалашах из ветвей, нарубленных в роще на восточном гребне. На то, чтобы пешком добраться до лагеря и заготовить материал для построек и топливо для костров, понадобился почти весь день, и Этельстан дал войску приказ отдыхать. Вот только едва ли многие смогли уснуть. На возах доставили провизию и связки запасных копий.
На самом исходе дня из Сестера выехали пятьсот западносаксонских всадников. Они разбили лагерь несколько позади остальной армии. Ими командовал Стеапа.
– Мне вчера ночью приснился сон, – сказал он мне перед выходом из города.
– Хороший, надеюсь.
– Про Альфреда. – Великан помолчал. – Я никогда его не понимал.
– Как и многие из нас.
– Король пытался снять с себя кольчугу, да все никак не мог стянуть ее через голову. – Стеапа был явно озадачен.
– Это значит, что мы победим завтра, – уверенно заявил я.
– Да?
– Потому что его кольчуга не понадобится. – Я надеялся, что был прав.
– Такое объяснение мне в голову не приходило! – Стеапа приободрился.
Потом замялся. Я собирался сесть на Сновгебланда, и Стеапа шагнул ко мне. Я подумал, что он хочет сделать из ладоней ступеньку и помочь мне взобраться в седло, но вместо этого великан заключил меня в неловкие и могучие объятия.
– Да хранит тебя Господь, – пробормотал он.
– Увидимся завтра вечером, – отозвался я. – На поле, усеянном мертвыми врагами.
– Бог даст.
Я попрощался с Бенедеттой и присмотрел, чтобы у нее имелись добрая лошадь и толстый кошель с монетами.
– Если мы проиграем, – сказал я ей, – убирайся из города, переходи по мосту через Ди и езжай на юг!
– Вы не проиграете! – с жаром заявила она. – Я не могу тебя потерять!
Ей хотелось отправиться на поле боя, но я запретил, и она неохотно смирилась с моей волей, но не без условий. Итальянка сняла с шеи тяжелый золотой крест и сунула мне в руки.
– Надень его ради меня, – попросила она. – Он будет тебя хранить.
Я колебался. Мне не хотелось оскорблять своих богов, но я знал цену креста, подарка, полученного Бенедеттой от королевы Эдгифу.
– Носи его! – заявила женщина резко. – Он тебя сохранит, я знаю!
Я повесил крест на шею, рядом с серебряным молотом.
– И не снимай! – предупредила она.
– Не буду. Увидимся после победы.
– Так и будет, не сомневайся!
Я оставил с ней Эдрика под предлогом, что тот слишком стар для битвы, и наказал беречь ее и увезти на юг, если нас разобьют. Мы с ней поцеловались, потом я ушел. Бенедетта провожала меня глазами, полными слез. Я не сказал ей о предложенной мне Этельстаном невесте. Предложение это ошеломило меня не в меньшей степени, чем должно было, по моим соображениям, разозлить Бенедетту. Тем утром я видел мельком Элдриду, которая шла в церковь в обществе шести монахинь. Она и сама выглядела как монашка, в грубом сером балахоне с тяжелым серебряным крестом на груди. То была низенькая, пухлая девица с лицом, как мне показалось, обиженной свинки. Вот только свинка эта обладала огромным богатством.
Мы стояли лагерем к югу от моста и на следующий день собирались перейти на поле боя. У нас имелись хлеб, холодная говядина, сыр и эль. С наступлением ночи несколько раз заходил ливень. На северном берегу, за невысоким холмом на поле боя, мы видели зарево от костров наших врагов. Те пришли с юга, из Дингесмера, где стояли в гавани их корабли. Не нашлось бы в нашем войске ни одного человека, который не устремлял бы взгляда к этому далекому зареву и не пытался представить, много ли людей собралось у тех костров. Этельстан привел в лагерь три с лишним тысячи воинов, не считая фирда, от которого едва ли будет большой толк в борьбе против закаленных бойцов Анлафа. Еще у Этельстана имелись пять сотен конников Стеапы, расположившихся в двух милях позади нас, но я подозревал, что у Анлафа и Константина число воинов приближается к пяти тысячам. Кое-кто утверждал, что врагов насчитывается шесть, а то и семь тысяч, но достоверно никто не знал.
Я ужинал вместе с сыном, Финаном, Эгилом и Торольфом. Говорили мы мало, ели еще меньше. К нам подсел Ситрик, но только чтобы выпить эля.
– Когда истечет перемирие? – спросил он.
– В полночь.
– Но до рассвета они бой не начнут, – сказал Эгил.
– До исхода утра, – уточнил я.
Требовалось время, чтобы выстроить армии, а затем дать молодым идиотам послоняться между ними, вызывая врагов на поединок.
Дождь барабанил по парусине, растянутой нами на кольях нашего грубого шалаша.
– Земля будет мокрой, – мрачно заметил Финан. – Скользкой.
Никто не ответил.
– Нам надо поспать, – заявил я, хотя и понимал, что уснуть будет сложно.
Бой окажется трудным и для противника – земля будет такой же скользкой для них, как и для нас. Дождь усилился, и я молился, чтобы он не унимался и днем, потому как ирландские норманны любят использовать лучников, а ливень намочит тетивы луков.
Я обошел костры своих людей. Говорил обычные слова, напоминая, чтобы они готовились к этому бою, а отработанные часами, днями, месяцами и годами навыки спасут им завтра жизнь. Но сам знал, что, вопреки любому искусству, многие погибнут. «Стена щитов» не ведает жалости. Какой-то священник молился с частью моих христиан, и я не стал ему мешать, только велел всем поесть, выспаться, если смогут, и не трусить.
– Мы – беббанбургские волки, – увещевал их я. – Нас никто не победит.
Новый заряд ливня заставил меня податься к ярко полыхающим огням в середине лагеря. Я не ожидал боя раньше позднего утра, но ходил в кольчуге, по большей части ради тепла, которое давала кожаная поддевка. В нарядном шатре короля горели свечи, и я направился к нему. Двое стражников у входа признали меня и, поскольку меча или сакса при мне не было, разрешили войти.
– Лорд, его там нет, – предупредил один из них.
Я все равно вошел, просто чтобы спрятаться от дождя. В шатре было пусто, если не считать священника в богатой рясе. Тот преклонил колени на подушке перед переносным алтарем с серебряным распятием. Услышав мои шаги, он обернулся, и я узнал своего сына, епископа. Я остановился и едва не пошел назад к выходу, но сын встал. Вид у него был такой же смущенный, как у меня.
– Отец… – робко начал он. – Король отправился поговорить со своими людьми.
– Я делал то же самое.
Мне подумалось, что стоит остаться. Дождь наверняка загонит Этельстана обратно в шатер. У меня не было причин разговаривать с королем, разве что желание поделиться общими нашими страхами и надеждами насчет завтра. Я подошел к столу, увидел глиняный кувшин. Вино в нем не пахло как уксус, поэтому я налил себе немного в кубок.
– Не думаю, что он будет против, если я украду его вино. – Я заметил, что взгляд сына остановился на тяжелом золотом кресте у меня на шее, и пожал плечами. – Бенедетта заставила надеть. Говорит, что он будет оберегать меня.
– Непременно, отец. – Он замялся, коснувшись правой рукой своего собственного креста. – Мы можем победить?
Я впился глазами в его бледное лицо. В народе говорили, что сын похож на меня, но мне так не казалось. Он явно тревожился.
– Мы можем победить, – подтвердил я, опускаясь на стул.
– Но они превосходят нас числом!
– Мне много раз доводилось сражаться против превосходящего врага, – сказал я. – Решают не числа, решает судьба.
– Бог на нашей стороне, – заявил сын, хотя в голосе его не чувствовалось твердой уверенности.
– Вот и замечательно. – Мои слова прозвучали иронично, и я пожалел об этом. – Мне понравилась твоя проповедь.
– Я знал, что ты был в церкви. – Он помрачнел, будто усомнился в искренности похвалы. Потом, все еще хмурясь, сел на скамью. – Если они завтра победят…
– Будет бойня. Наши люди окажутся в западне между двух потоков. Кому-то удастся уйти через мост, но он узкий. Кто-то переберется через овраг, но большинство погибнет.
– Тогда зачем мы сражаемся здесь?
– Потому что Анлаф и Константин не допускают шанса нашей победы. Они уверены. И мы можем обратить эту уверенность против них. – Я помолчал. – Это будет нелегко.
– Ты не боишься?
– Перепуган до смерти. – Я улыбнулся. – Только глупец не боится перед битвой. Но мы обучили наших людей. Мы пережили много других сражений. Мы знаем, что делать.
– Как и противник.
– Разумеется. – Я отхлебнул вина. Оно оказалось кислым. – Ты еще не родился, когда я дрался при Этандуне. Дед Анлафа сражался там против деда Этельстана, и мы уступали числом. Даны были уверены в победе, мы пребывали в отчаянии.
– Победу в той битве нам даровал Господь.
– Так сказал Альфред. Что до меня, то я полагаю, мы знали, что, проиграв, лишимся своих домов и своей земли, поэтому дрались как одержимые. И победили.
– И завтра произойдет то же самое? Уповаю на это.
Он и правда был напуган, и мне подумалось: может, и лучше, что сын стал священником, потому что воин из него никогда бы не вышел.
– Мне следует быть твердым в вере, – уныло проронил сын.
– Верь в наших воинов.
В нашем лагере кое-где слышалось пение, и это меня удивило. Люди, с которыми мне довелось поговорить, с тревогой ждали завтрашнего дня, слишком мрачные, чтобы петь. Не доносилось песен и из вражеского лагеря. А тут вдруг объявилась какая-то горстка парней, устроивших бурное веселье.
– Они в приподнятом настроении, – заметил я.
– Это эль, надо полагать?
Повисла неловкая пауза. Пение приближалось. Залаяла собака, ливень барабанил по крыше шатра.
– Мне не довелось поблагодарить тебя за предупреждение в Бургеме, – проговорил я. – Если бы не оно, я потерял бы Беббанбург.
На удар сердца он смутился, не зная, что сказать.
– Дело в Элдреде, – обрел он наконец речь. – Ему хотелось стать повелителем Севера. Нехороший был человек.
– А я? – задал я вопрос с улыбкой.
Сын ничего не ответил. Он нахмурился, когда пение стало еще громче, потом перекрестился.
– Король обмолвился, что ты придумал план, который дает нам надежду. Это так? – Его тревога снова прорвалась наружу.
– Высказал некоторые соображения.
– Какие?
– Такие, о которых никому говорить нельзя. Что, если Анлаф вышлет ночью людей, чтобы взять языка, и тот окажется посвящен в тайну? – Я улыбнулся. – Это серьезно осложнит задачу твоему Богу, если Тот намерен даровать нам победу.
– Он дарует, – заявил сын, стараясь придать голосу уверенность. – Завтра Господь сотворит для нас чудеса!
– Скажи это нашим воинам, – отозвался я, вставая. – Скажи, что ваш Бог на нашей стороне. Передай, пусть не жалеют сил и твердо рассчитывают на поддержку свыше.
Я выплеснул остатки вина на ковер. Этельстан, видимо, укрылся где-то в другом месте, и мне пора было возвращаться к своим людям.
Сын тоже поднялся.
– Отец… – робко проговорил он, потом вскинул на меня глаза, в которых застыли слезы. – Прости, я так и не смог стать сыном, какого тебе хотелось.
Я был поражен его горем, смущен тем неловким чувством сожаления, охватившим нас обоих.
– Как это не стал?! – возразил я. – Ты князь церкви! Я горжусь тобой!
– Правда? – удивленно спросил он.
– Утред, – назвал я его именем, которое в гневе отобрал. – Прости и ты меня.
Я раскинул руки, и мы обнялись. Никогда не думал, что снова обниму старшего сына. И вот я прижимал его к себе, причем так тесно, что ладони мои царапали золотое и серебряное шитье его облачения. На глаза навернулись слезы.
– Будь храбр, – молвил я, не выпуская его из объятий. – А после победы приезжай к нам в Беббанбург. Прочитаешь проповедь в нашей часовне.
– С удовольствием.
– Не робей и не теряй веры. И мы победим.
Мы расстались, и я, вытирая глаза, вышел из шатра, мерцавшего от горящих внутри свечей. Я шагал мимо лагерных костров, у которых ютились промокшие под дождем люди, слышал доносящиеся из шалашей женские голоса. Все шлюхи Мерсии следовали за войском, да и уэссекские, надо понимать, тоже. Залихватское пение раздавалось теперь у меня за спиной. Напились, решил я. Когда почти добрался до своих, пение перешло вдруг в яростные крики. Ночь прорезал вопль. Послышался безошибочно узнаваемый звон клинков. Снова крики. Из оружия при мне был только нож, но я повернулся и побежал в ту сторону, где происходил беспорядок. К месту, обозначенному внезапным сполохом, устремились и другие. Королевский шатер был объят огнем, пропитанная воском ткань ярко полыхала. Вопили уже все. Воины выхватили мечи, глаза их округлились от страха. Стражники у входа в шатер были мертвы, их тела озаряло пламя горящей материи. Телохранители Этельстана, приметные благодаря алым плащам, взяли шатер в кольцо. Другие сорвали пылающую ткань.
– Они ушли! – проревел кто-то. – Ушли!
Отряду воинов Анлафа удалось пробраться в лагерь. Именно они распевали, изображая из себя пьяных. Расчет строился на том, чтобы убить Этельстана и тем самым вырвать у армии сердце накануне битвы, но Этельстана в шатре не оказалось. Вместо этого убийцы нашли там епископа.
Этельстан подошел к остаткам шатра.
– Куда часовые смотрели? – сердито спросил он у одного из спутников. Потом заметил меня. – Лорд Утред, мои соболезнования.
Мой старший сын лежал мертвым. Изрубленный мечами, в обагренном кровью епископском одеянии. Тяжелый нагрудный крест украли. Его тело вытащили из горящего шатра, но слишком поздно. Я опустился на колени и коснулся его лица, совершенно нетронутого и странно умиротворенного.
Читать бесплатно другие книги:
