Повелитель войн Корнуэлл Бернард
– Мои соболезнования, – повторил Этельстан.
Какое-то время я не мог вымолвить ни слова, но потом справился с собой:
– Государь, мы с ним сегодня заключили мир.
– Тогда завтра мы объявим войну, – произнес Этельстан сурово. – Беспощадную войну. И отомстим за его смерть.
Завтра Господь сотворит для нас чудо? Вот только мой старший сын был мертв, и пока я шагал к своим людям, свет лагерных костров расплывался у меня перед глазами.
* * *
Рассвет. Среди деревьев пели птицы, как если бы начинался совершенно обычный день. Дождь за ночь ослабел, хотя, когда я вылез из шалаша, меня встретила морось. Суставы ныли, напоминая про возраст. Иммара Хергильдсона, молодого дана, которого я спас от петли, рвало рядом с потухшим костром.
– Пил ночью? – спросил я, пинком отогнав собаку, норовившую подъесть блевотину.
Он только потряс головой. Вид у него был бледный и испуганный.
– Ты будешь стоять в «стене щитов», – сказал я ему. – Ты знаешь, что делать.
– Да, господин.
– Им тоже страшно, – продолжил я, кивнув на север, где за невысоким холмом находился лагерь врагов.
– Да, господин, – неуверенно отозвался дан.
– Главное, следи за низкими ударами копья, – напомнил я ему. – И не опускай щит.
За ним отмечалась такая склонность во время тренировок. Человек во второй шеренге противника колол копьем на уровне щиколотки или лодыжки, и естественной реакцией Иммара было опустить щит, но тем самым он открывался для удара мечом в горло или в грудь.
– С тобой все будет хорошо, – пообещал я.
Мой слуга Алдвин принес мне кубок с элем:
– Господин, есть хлеб и бекон.
– Поешь. – У меня самого аппетит пропал.
Подошел мой сын, теперь уже единственный. Лицо у него тоже было бледным.
– Это был Ингильмундр, – сообщил он.
Выходит, это Ингильмундр проник в наш лагерь и убил моего старшего сына.
– Откуда известно?
– Его узнали.
Вполне понятно и логично. Ингильмундр, высокий красивый норманн, давший Этельстану клятву верности, изображавший из себя христианина и получивший земли в Вирхелуме, вступил в тайный союз с Анлафом. Под покровом темноты он повел отряд воинов. Ингильмундр знал армию Этельстана, говорил на нашем языке и пришел среди ненастной ночи, чтобы убить короля, в надежде обезглавить и устрашить нас. Вместо этого убил моего сына и сумел улизнуть в разразившемся хаосе.
– Это плохой знак, – пробормотал я.
– Добрый, отец.
– Почему добрый?
– Нанеси он удар несколькими минутами раньше, ты бы погиб.
Я провел бессонную ночь, размышляя об этом.
– Мы с твоим братом помирились вчера, – сообщил я Утреду.
Мне вспомнились наши объятия и то, как он молча плакал у меня на плече.
– Я был плохим отцом, – негромко сказал я.
– Нет!
– Теперь слишком поздно, – отрезал я. – Мы убьем Ингильмундра. И убьем жестоко.
Я был в штанах и рубахе. Алдвин принес лучшую мою кольчугу фризской работы с тяжелыми звеньями и кожаной поддевкой, отделанную по вороту и по подолу золотыми и серебряными кольцами. Я унизал руки широкими браслетами. Эти сверкающие трофеи прошлых побед выдадут врагу мой статус военного вождя. Я сунул ноги в громоздкие сапоги, подбитые железными подковками и с золотыми шпорами на пятках. Застегнул легкий пояс, расшитый серебряными квадратиками. На нем на правом моем боку висел сакс Осиное Жало. Потом наступил черед тяжелого пояса с золотыми волчьими головами. На нем слева держался Вздох Змея. Шею обернул шарфом из редкого белого шелка, подарок от Бенедетты, а поверх его надел толстую золотую цепь. На ней на уровне сердца висел серебряный молот, а рядом с ним золотой крест, который дала мне как оберег итальянка. Застегнул на плече черный как ночь плащ, потом нахлобучил самый красивый мой боевой шлем, с серебряным волком на гребне. Я потоптался на месте, затем прошел несколько шагов, чтобы тяжелый доспех сел как следует. Алдвин, сирота из Лундена, смотрел на меня во все глаза. Я был военным вождем – военным вождем Беббанбурга, военным вождем Британии, и парень видел славу и мощь, не догадываясь о страхе, что сосал у меня под ложечкой, насмехался надо мной, добавлял хрипоту в мой голос.
– Сновгебланд под седлом?
– Да, господин.
– Приведи его. И еще кое-что, Алдвин.
– Что, господин?
– Держись позади «стены», как можно дальше. Там будут летать стрелы, так что не подходи на расстояние выстрела. Если понадобишься, я тебя позову. А теперь приведи коня.
Моей дружине раньше прочих воинов Этельстана предстояло попасть через мост на поле боя. Король попросил меня встать на правом фланге, непосредственно у большего из потоков. По нашим расчетам, самая ожесточенная битва должна разыграться на левом крыле, где Анлаф спустит с поводка своих диких норманнов, но правому флангу тоже достанется: кто бы нам ни противостоял, он будет норовить прорвать нашу «стену щитов» и выйти в тыл боевой линии Этельстана.
Эгила с его людьми я поставил прямо у реки, потом выстроил в четыре шеренги беббанбургских воинов. Слева расположил своих Ситрик. Далее, в растянутом центре линии, Этельстан поместил мерсийцев, а левое крыло, где ожидалась атака норманнов Анлафа, доверили пяти сотням западных саксов.
Дождь порывами налетал с запада, сыпал две-три минуты, потом прекращался. Я выдвинул свою линию на пятнадцать шагов. Враг пока не показывался. Я предположил, что Анлаф строит своих за невысоким гребнем, пересекавшим долину, чтобы вывести их единой наводящей ужас массой. Пока мы ждали, я велел воинам в последней шеренге выкопать саксами ямы и нарезать полосы мокрого дерна. Каждая яма примерно две ладони в ширину и три в длину. Все их прикрыли срезанным дерном. Враг наблюдает за нами, пусть даже мы его не видим, но я сомневался, что лазутчики поймут, что мы делаем. А если и поймут, идущие в атаку бойцы будут видеть только наши щиты и клинки. Когда ямы выкопали и тщательно замаскировали, мы отступили на пятнадцать шагов.
Я сидел на Сновгебланде позади строя. Эгил и Ситрик тоже были верхом, и оба держали по дюжине воинов за «стеной щитов», дабы использовать их в качестве подкрепления. У меня в резерве находились Финан с двадцатью дружинниками. Этого было крайне мало, чтобы заткнуть треснувшую «стену», но вся армия Этельстана растянулась в тонкую линию. Еще при мне остались две дюжины стрелков с охотничьими луками. Мне не хотелось отвлекать слишком много. Стрелы вынудят врагов втягивать головы и поднимать щиты, но в столкновении «стен щитов» исход боя решают именно клинки.
Сам Этельстан разъезжал вдоль строя в сопровождении епископа Оды и шести конных воинов. Выглядел король величественно. Коня его покрыли алой попоной, золотые шпоры блестели, уздечка сверкала золотом, а шлем увенчан золотой короной. Поверх сияющей кольчуги он набросил алый плащ, на груди висел золотой крест, ножны меча были целиком из золота – дар, полученный его отцом от Альфреда. Этельстан обращался к войску, и мне вспомнилось, как его дед делал то же самое при Этандуне. Мне показалось, что, произнося эту речь, Альфред волновался сильнее, чем собственно идя в бой. Как сейчас вижу его: худой мужчина в поношенном синем плаще, он говорил высоким голосом, с трудом подбирая нужные слова. Этельстан держался более уверенно, фразы давались явно легко. Когда он приблизился к нашим порядкам, я выехал ему навстречу. Я вел Сновгебланда осторожно, чтобы не попасть в ямы, потом склонил голову перед королем.
– Добро пожаловать, государь, – сказал я.
Король улыбнулся.
– Лорд Утред, вижу, на груди у тебя крест, – громко произнес он, кивком указав на золотое украшение Бенедетты. – И эта языческая побрякушка тоже?
– Государь, эта побрякушка, – ответил я так же громко, – была со мной в большем числе сражений, чем я могу сосчитать. И во всех мы победили.
Мои люди разразились криками, и Этельстан не прерывал их. Потом он напомнил, что они дерутся за свои дома, за жен и детей.
– А прежде всего, – закончил он, – мы сражаемся за мир! Мы идем в бой, чтобы изгнать Анлафа и его свору с нашей земли и преподать скоттам урок, что вторжение в нашу страну не принесет им ничего, кроме могилы!
Я обратил внимание, что он не взывает к христианам, отдавая себе отчет, что здесь, на правом крыле, за него воюют норманны и даны.
– Помолитесь, – сказал король, – и деритесь так, как вы это умеете. И ваш бог поможет вам, сохранит вас и вознаградит. Как и я.
Воины разразились одобрительными криками, а Этельстан посмотрел на меня с вопросом: как, мол, я справился. Я улыбнулся:
– Спасибо, государь.
Он отвел меня немного в сторону от строя.
– Твои норманны не переметнутся? – вполголоса спросил он.
– Это тебя беспокоит?
– Это беспокоит моих людей. И да, меня тоже.
– Они будут верны, государь, – отрезал я. – И если я ошибаюсь, то Беббанбург твой.
– Если ты ошибаешься, мы все покойники.
– Они не подведут, клянусь.
Король посмотрел мне на грудь:
– Крест?
– Женская ворожба, государь. Эта вещь принадлежит Бенедетте.
– Тогда я буду молиться, чтобы эта ворожба сберегла тебя. Всех нас. Стеапа готов, поэтому все, что остается, – это надежно сдерживать противника.
– И победить, государь.
– Это тоже, – согласился он. – Это тоже.
Затем Этельстан развернул коня и поскакал обратно вдоль строя.
В тот миг враги и появились.
* * *
Сначала мы их услышали.
Раздался глухой рокот, от которого сотрясалась, казалось, вся пустошь. Это был звук огромного военного барабана. В него ударили троекратно, и третий раз послужил сигналом всему войску бить мечами о щиты. Противники кричали, и все это время барабан стучал, словно сердце какого-то незримого чудовища. Большинство моих воинов сидели, но теперь они поднялись, разобрали щиты и вглядывались в дорогу, исчезающую за невысоким гребнем.
Звук нарастал, но враги все еще не появились. Сначала мы увидели над гребнем их штандарты – длинную линию флагов с изображением орлов, соколов, волков, секир, воронов, мечей и крестов.
– У нас скотты, – сообщил Финан.
Голубые флаги шотландцев развевались на левом неприятельском крыле, и это означало, что в атаку на мою «стену щитов» пойдут люди Константина. Парящий сокол Анлафа реял у врага справа, подтверждая наши предположения, что главный удар будет нацелен на наш левый фланг.
– Судьба милостива к нам! – обратился я к своим воинам. – Она посылает нам скоттов! Сколько раз приходилось нам их бить? Они увидят, что здесь беббанбургские волки, и перепугаются!
Перед боем мы несем чушь, несусветную чушь. Мы говорим нашим людям то, что они хотят услышать, но что произойдет, решают боги.
– Поменьше лучников, возможно? – пробормотал Финан.
Скотты использовали стрелков, но не слишком много. Я поднял голову к небу и увидел, что на западе собираются тучи. Быть может, снова пойдет дождь? Ливень ослабит угрозу со стороны лучников.
– Уверен, что твой сын должен стоять в первом ряду? – спросил Финан.
Я поставил сына – единственного, как вновь с болью осознал, сына – в центре строя моих людей.
– Он обязан находиться там, – отрезал я. Обязан, так как ему предстояло стать следующим владетелем Беббанбурга и люди должны видеть, что их вождь готов делить с ними опасности. Было время, когда там, во главе и в центре «стены щитов» моих воинов, стоял я, но возраст и здравый смысл убедили теперь держаться позади линии. – Он обязан находиться там, – повторил я. А потом добавил: – Но я поставил рядом с ним надежных людей.
Вскоре я забыл про грозящую сыну опасность, так как на линии горизонта показался противник.
Первой появилась конница: длинная разрозненная цепь из примерно сотни всадников. Некоторые несли треугольные норманнские штандарты. За ними шла «стена щитов». Могучая стена, перегородившая долину щитами всех цветов, где чернощитники Страт-Клоты соседствовали с шотландцами Константина, а над стеной робкое солнце отражалось от целого леса наконечников копий. Враги остановились на вершине холма, стуча по щитам и выкрикивая оскорбления, и я понимал, что все мои воины до единого пытаются подсчитать их число. Это, конечно, было невозможно, так как построился неприятель плотно, но, по моим прикидкам, нам противостояла не менее чем пятитысячная рать.
Пять тысяч! Я в ужасе смотрел, как эта орда колотит по щитам и выкрикивает гадости. Я напомнил себе, что Гутрум привел под Этандун почти столько же воинов, но мы побили их. И у его людей, как у Овейна из Страт-Клоты, были черные щиты. Знак ли это? Мне вспомнилось, что после боя кровь была почти не видна на брошенных черных щитах.
– По виду шесть шеренг, – произнес Финан. – Может, семь.
У нас имелось только три нормальных да куцая четвертая. А строй противника еще уплотнится по мере того, как линия станет подходить к сближающимся потокам. Недостаточно перебить первую шеренгу «стены щитов» – чтобы победить, нам понадобится прорвать все шесть, семь рядов, или сколько их там будет. В горле у меня пересохло, под ложечкой заныло, а в правой ноге задергалась мышца. Я коснулся серебряного молота, обвел глазами небо в поисках знамения, ничего не нашел и стиснул рукоять Вздоха Змея.
Враги опустили нижний край круглых щитов на землю. Щит тяжелый, и держащая его рука устает намного раньше той, что орудует мечом. Противники продолжали бить клинками и древками копий по щитам.
– Они не двигаются. – Финан говорил, потому что нервничал. Мы все нервничали. – Ждут, что мы атакуем их?
– Надеются, – буркнул я.
Разумеется, они хотели, чтобы мы пошли в атаку на них, преодолевая пологий склон по сырой пустоши. Но даже если Анлаф счел Этельстана дураком, раз тот согласился на это поле боя, он понимал, что мы останемся внизу. Их командиры разъезжали перед строем, подбадривали воинов. Мне было прекрасно известно, о чем они говорят. Посмотрите на врагов! Посмотрите, как их мало! Какие они слабаки! Мы легко сметем их! Подумайте о добыче, которая вас ожидает! Женщины, рабы, серебро, скот, земли! Воины отвечали радостным ревом.
– В строю у шотландцев много копий, – заметил Финан.
Я не слушал. Думал про Скульд, норну у подножия Иггдрасиля, гигантского ясеня, поддерживающего мир. Ножницы Скульд остры. Она обрезает ими нить нашей жизни. Некоторые верят, что Скульд покидает Иггдрасиль и во время битвы парит над сражением, решая, кому жить и кому умереть. Я снова вскинул голову, будто ожидал увидеть в небе седовласую женщину с огромными крыльями и ножницами, блестящими на солнце, но все, что предстало моим глазам, – это громоздящиеся серые тучи.
– Иисус милосердный, – пробормотал Финан. Я посмотрел вперед и увидел, что по пологому склону к нам скачут всадники.
– Не отвечать! – воззвал я к своим дружинникам. Приближающиеся воины были глупцами, жаждущими поединка. Они ехали дразнить нас и искать славы. – Поставьте щиты, отдыхайте! – приказал я. – И не отвечайте им!
Среди этих задир был Ингильмундр. В правой руке он держал Косторез, свой меч, лезвие его блестело. Заметив меня, ярл свернул в нашу сторону.
– Лорд Утред, пришел умереть? – крикнул он. Его конь, вороной жеребец, подошел совсем близко к спрятанным ямам, но в последний момент норманн повернул, чтобы проскакать вдоль строя моих воинов. Выглядел он великолепно: кольчуга отполирована, плащ белый, упряжь сверкает золотом, шлем увенчан вороновым крылом. Улыбаясь, Ингильмундр указал на меня Косторезом. – Лорд Утред, выходи и дерись!
Я отвернулся и стал глядеть через реку, нарочито не замечая его.
– Смелости не хватает? Но деваться некуда! Сегодня ты умрешь. Все вы умрете! Вы овцы, разжиревшие для убоя. – Он заметил треугольное знамя Эгила с орлом и перешел на норвежский. – А вы, норманны, думаете, боги одобрят вас сегодня? Они отплатят вам болью, муками и смертью!
Кто-то в строю Эгила громко испустил газы, что вызвало бурный смех. Потом норманны начали бить о щиты, и Ингильмундр, отчаявшись раздразнить кого-то для поединка, повернул коня и поскакал к мерсийским отрядам, стоявшим слева от нас. Там тоже никто не поддался. Мерсийцы стояли молча, оперев щиты на землю и смотрели на дразнящего их врага. К нам подъехал всадник с черным щитом Овейна. Он посмотрел, не сказал ничего, потом сплюнул в нашу сторону и поехал прочь.
– Считал нас, – предположил Финан.
– Много пальцев ему не понадобилось.
Долго нам еще придется стоять? Казалось, прошла целая вечность, но жизнью клянусь, я не мог сказать, были это всего несколько минут или час. Никто из наших не принимал вражеского вызова, Этельстан это запретил, так что молодые дураки насмехались над нами и горделиво гарцевали на своих скакунах, а мы просто ждали. Небо заволокло тучами, с моря налетел дождь. Кое-кто из моих людей сел. По кругу ходили фляги с элем. К нашим рядам подошел мерсийский священник. Некоторые из моих воинов вставали на колени, и он касался их головы и шептал молитвы.
Анлаф, очевидно, надеялся, что мы пойдем на него, но ему следовало понимать – мы не настолько глупы. Чтобы атаковать его линию, нам пришлось бы растягивать свою, заполняя расширяющийся промежуток между реками, и наш строй станет еще менее глубоким. Да к тому же и наступать вверх по склону! Это означало, что битву следует начинать ему, но Анлаф тоже ждал в расчете, что численность его воинства напугает нас еще сильнее.
– Ублюдки перестраиваются, – сообщил Финан.
Я увидел, что скотты на крайнем левом фланге противника пришли в движение. Части воинов из центра первой шеренги приказали отойти на края, тогда как другие заняли их места.
– Шустрые, да? – воскликнул я. Потом обратился к Эгилу: – Свинфилькьяс!
– Вижу! – отозвался тот.
Свинфилькьяс – это то, что мы называем «свиное рыло», потому что этот строй похож на кабанью голову. Вместо того чтобы ударить своей «стеной щитов» о нашу, противник собрал самых сильных и умелых бойцов в три группы, и по мере приближения к нам группы эти примут форму клина и попытаются пройти через нашу «стену», как клыки вепря через плетень. Если затея удастся, натиск будет коротким и яростным, оставив зияющие бреши в нашей линии, которые шотландцы расширят, проникая в тыл этельстановой армии. Константин наверняка знал, что замысел Анлафа состоит в прорыве нашего левого фланга, но ему хотелось получить свою долю славы, вот он и строил самых могучих своих воинов «свиным рылом» в расчете разметать моих людей и разбить наше правое крыло прежде, чем норманны сломают левое.
– Верьте в Бога! – раздался голос, и я увидел, что это скачущий со стороны мерсийцев епископ Ода обращается к моим людям. – Если Бог за нас, кто против нас?[6]
– Половина из них язычники, – напомнил я, когда он приблизился.
– Один да защитит вас! – воззвал прелат, теперь на своем родном датском. – И Тор да ниспошлет могучую молнию, дабы развеять этот сброд! – Он остановил коня рядом с моим и улыбнулся. – Так лучше?
– Неплохо, лорд епископ.
– Мне жаль твоего сына. – Ода понизил голос.
– И мне, – уныло отозвался я.
– Это был отважный человек.
– Отважный? – переспросил я, припомнив страх сына.
– Он бросил тебе вызов. Это требует храбрости.
Мне не хотелось говорить о сыне.
– Лорд епископ, когда начнется бой, держись далеко позади, – посоветовал я. – Норманнам нравится пускать в ход стрелы, а ты – завидная мишень.
На нем было архиерейское облачение, расшитое крестами, но я заметил блеск кольчуги, выглядывающей из-за ворота.
Ода усмехнулся:
– Когда начнется бой, я буду рядом с королем.
– Тогда позаботься о том, чтобы он не лез в первый ряд.
– Мои слова его не остановят. Он приказал принцу Эдмунду держаться позади.
Эдмунд, сводный брат Этельстана, был его наследником.
– Эдмунду следует биться, – заметил я. – Этельстану доказывать нечего. Эдмунду – есть.
– Это отважный молодой человек, – сказал Ода.
Я буркнул себе под нос. Мне не нравился Эдмунд. Но, по правде говоря, я знал его только дерзким юнцом, а люди теперь хорошо о нем отзывались.
– Ты заметил, что скотты перестроились? – поинтересовался Ода.
– Этельстан послал тебя, чтобы ты у меня об этом спросил?
Епископ улыбнулся:
– Верно.
– Лорд епископ, они образуют три свинфилькьяса. – Мне не требовалось объяснять значение этого слова Оде, дану по рождению. – И мы намерены истребить их.
– Ты говоришь убежденно.
Ему хотелось поддержки.
– Я испуган, лорд епископ. Как всегда.
Эти слова заставили его скривиться.
– Но мы победим! – заявил он, хотя и без особой уверенности. – Твой сын уже на небесах. И хотя Господу и так известно, что стоит сегодня на кону, твой сын приведет Ему еще больше доводов. Мы не можем проиграть! Небо на нашей стороне!
– Ты твердо знаешь? – спросил я. – Разве священники не говорят сейчас шотландцам то же самое?
Он пропустил эти вопросы мимо ушей. Руки его теребили уздечку.
– Чего они ждут?
– Дают нам достаточно времени, чтобы мы их посчитали. И напугались.
– Это работает, – едва слышно проронил он.
– Передай королю, пусть не переживает за свой правый фланг. – Я коснулся молота, надеясь, что не ошибся. – Что до остального? Молись.
– Беспрестанно, лорд, – пообещал он, потом протянул мне руку, и я пожал ее. – Да пребудет с тобой Бог.
– И с тобой, лорд епископ.
Ода поскакал обратно к Этельстану, сидевшему на коне в середине нашей линии в окружении дюжины воинов. Он напряженно смотрел в сторону противника, и я заметил, как он непроизвольно дернул поводьями. Лошадь испуганно попятилась, но король потрепал ее по холке. Я повернул голову и поглядел, что его встревожило.
Враги подняли щиты и опустили копья.
И наконец двинулись вперед.
* * *
Шли враги медленно, продолжая колотить клинками по щитам. Неторопливость эта объяснялась желанием сохранить «стену» плотной, а строй ровным, насколько возможно. Но они тоже нервничали. Даже когда у тебя численный перевес, когда ты занимаешь выгодную высоту, когда победа почти предопределена, страх все равно пробирает до костей. Резкий удар копьем, падение секиры, острая кромка меча способны убить даже в миг торжества.
Мои люди встали и сбились поплотнее. Щиты клацали, соприкасаясь. Первая шеренга состояла исключительно из воинов, предпочитавших сражаться мечом или секирой. Копейщикам отводился второй ряд. Третий ряд должен был метнуть копья, а потом схватиться за мечи или топоры. Четвертая шеренга осталась сильно прореженной – людей на нее не хватило.
Я ослабил Вздох Змея в подбитых сафьяном ножнах, хотя если мне придется спешиться и примкнуть к «стене щитов», то пущу в ход Осиное Жало, свой сакс. Я вытащил его, поглядел, как солнце играет на лезвии длиной всего лишь с мое предплечье. Острие меча отточено, как игла, режущая кромка вполне могла послужить бритвой, а изломанная тыльная сторона была толстой и прочной. Вздох Змея был благородным оружием, мечом, достойным военного вождя, тогда как Осиное Жало – ловким убийцей. Я помню восторг, с коим вонзил Осиное Жало в брюхо Ваормунду под лунденскими воротами Крепелгейт – как он охнул, потом пошатнулся, а жизнь вместе с кровью утекла из него по клинку. Та победа обеспечила Этельстану трон. Я посмотрел налево и увидел короля, сидевшего на коне близ своих мерсийских войск, – отличная мишень для лучников и копейщиков. Епископ Ода держался рядом с Этельстаном, бок о бок с его знаменосцем.
Мое знамя с волчьей головой нес Алдвин. Он качал им из стороны в сторону, давая подходящим скоттам понять, что им предстоит иметь дело с воинами-волками из Беббанбурга. Эгил поднял свой флаг с орлом. Его брат Торольф занимал место в центре первой шеренги: высокий, чернобородый, с боевой секирой в правой руке. От противника нас теперь отделяли три сотни шагов, и я хорошо различал синий крест на стяге Константина и красную руку Домналла, сжимающую другой крест, а на левом фланге строя виднелось черное знамя Овейна.
– Шесть шеренг, – произнес Финан. – Да еще чертовы лучники.
– Отослать конных назад, – приказал я. – И сомкнуть ряды.
Обернувшись, я подозвал к себе Рэта, младшего брата Алдвина.
– Принеси мой щит.
Позади Рэта, на дальней стороне моста, я видел людей, которые вышли из Сестера посмотреть на битву. Глупцы. Этельстан запретил им приходить, но такие запреты всегда бесполезны. Страже у ворот полагалось не выпускать зевак, но караульные набирались из стариков или раненых, и возбужденная толпа легко их смяла. Некоторые из женщин даже принесли с собой младенцев, и, если наша армия побежит, в разразившейся панике у этих людей не будет шансов добраться до спасительного города. Были тут и священники, вздымавшие руки в мольбе к пригвожденному Богу.
Рэт спотыкался, таща тяжелый щит. Я спешился, принял у мальца щит, а ему передал поводья Сновгебланда.
– Отведи его за мост, – велел я. – Но следи за моим сигналом! Конь может потребоваться мне снова.
– Да, господин. Можно мне сесть на него верхом, господин?
– Давай!
Мальчишка взобрался в седло, ухмыльнулся мне и двинул пятками. Ноги у него были коротковаты, чтобы достать до стремян. Я шлепнул скакуна по крупу, потом встал в четвертую шеренгу.
Снова ожидание. Я слышал крики врагов, видел лица поверх обода щита, блеск клинков, нацеленных убить нас. Шотландцы не перестроились пока в «свиное рыло», желая нас удивить. Командир ближнего к реке отряда размещал самых крупных своих парней в середине первой шеренги. В самом центре располагались трое верзил с секирами – именно им предстояло занять место на острие клина. Все трое орали, разинув рты, глаза под кромкой шлема горели. Они столкнутся с воинами Эгила. Двести шагов.
Я посмотрел налево и увидел, что норманны Анлафа замыкают длинную линию наступающих. Это задумано с целью убедить нас, что самый мощный удар будет нанесен по нашему левому крылу? По мере того как враги вступали в промежуток между соединяющимися реками, линия укорачивалась, число шеренг росло. Я видел Анлафа, едущего верхом позади своих людей. Шлем его блестел серебром. На черном знамени парил белый сокол. Ингильмундр держался в центре, под флагом с летящим вороном. Клинки стучали о щиты, крики становились громче, большой военный барабан отбивал свой наводящий жуть ритм, но союзники все еще не спешили. Они хотели запугать нас, заставить посмотреть в глаза надвигающейся смерти. Хотели заполучить нашу землю, наших женщин, наше серебро.
Сто шагов, и из-за строя противника взметнулись первые стрелы.
– Щиты! – заорал я, хотя в этом не было необходимости, так как первая шеренга уже присела, накрывшись щитами, тогда как вторая положила свои щиты поверх них, а третья дополнила стену. Стрелы падали с отчетливым глухим стуком. Некоторые угодили в щели. До меня донеслось ругательство, вырвавшееся у раненого, но никто не упал. Две стрелы ударили в мой щит, одна чиркнула по железному ободу. Наклонив щит, я увидел из-под нижнего края, что враги ускоряют шаг. Справа от меня образовывался свинфилькьяс, для чего люди в передовой шеренге выдвигались вперед. Другое «рыло» формировалось напротив меня, нацеленное прямо на моего сына. Четвертая стрела стукнулась о нижний край щита, отскочила и пролетела буквально в дюйме от шлема.
Ни разу мне не приходилось стоять в заднем ряду «стены» с тех пор, как я стал олдерменом, но сегодня мои дружинники ожидали видеть своего командира в тылу. Я был стар, и им хотелось меня защитить. Это создавало сложности, потому как воины уже озирались, опасаясь, не попала ли в меня одна из тех стрел, что сыпались по всему фронту линии Этельстана. В центре, где норманны с островов готовились напасть на мерсийцев, помчалась вскачь лошадь, круп которой заливала кровь от вонзившихся стрел. Мне ненавистно было находиться позади «стены». Вождь должен стоять впереди, и я наполнился вдруг уверенностью, что Скульд, парящая над полем и выбирающая жертвы норна, покарает меня, если я останусь в тылу.
Прежде я убрал Осиное Жало в ножны, решив, что сакс мне не понадобится, но теперь вытащил его.
– Расступись! – гаркнул я. Будь я проклят, если позволю моим людям встречать свинфилькьяс без меня. Я протолкался через шеренги, приказывая воинам разойтись, и втиснулся между сыном и Вибрундом, здоровяком-фризом с секирой на утяжеленном свинцом топорище. Я присел, выставив перед собой щит, и приготовил Осиное Жало.
– Отец, не место тебе здесь, – пробормотал сын.
– Если погибну, позаботься о Бенедетте, – отозвался я.
– Конечно.
Рев прокатился по строю противника, заметившего меня в первом ряду. Убить военного вождя означает снискать репутацию. Я смотрел поверх кромки щита и видел злость, страх и решимость на бородатых лицах. Эти люди жаждали моей смерти. Они хотели славы, хотели, чтобы в шотландских залах исполняли песни про гибель Утреда. Потом полетели копья, «свиное рыло» издало боевой клич.
И битва началась.
Глава пятнадцатая
Копья, летящие из задних шеренг скоттов, стучали о наши щиты. Мне повезло: копье ударило в верхнюю половину щита с такой силой, что острие показалось через ивовую доску, но под весом древка вывалилось и упало мне под ноги, когда я поднялся, чтобы встретить натиск «свиного рыла». Шотландцы набегали орущей ордой, рты и глаза широко раскрыты, секиры подняты, тяжелые копья готовы колоть. И тут они достигли места, где мы нарыли ям.
На острие клина бежал настоящий великан, с бородой поверх окольчуженной груди, с оскаленным щербатым ртом, глазами, устремленными прямо на меня, в порубленном шлеме с серебряным крестом. На щите его красовалась красная рука Домналла, а лезвие секиры сверкало. Он вскинул топор, явно намереваясь поднять мой щит, а потом нанести удар острием, насаженным на верх топорища, но правая его нога ухнула в одну из ям.
Я видел, как расширились у него глаза, когда он споткнулся. Верзила повалился на свой щит, поскользнувшись на сырой земле, и стоящий справа от меня Вибрунд взмахнул своей утяжеленной секирой и раскроил противнику шлем и череп. Ярко брызнула первая кровь. Остальная часть «свиного рыла» пришла в беспорядок. По меньшей мере трое упали, и другие налетели на них, спотыкаясь и размахивая щитами, чтобы удержать равновесие. Мои люди выступали вперед, кололи и рубили. Вражеский клин превратился в мешанину из крови, трупов и корчащихся раненых. Задние ряды шотландцев напирали, толкая передних, и все больше воинов падали. Один юнец, с рыжим пушком вместо бородки, устоял на ногах и оказался вдруг напротив меня. Насмерть перепуганный, он свирепо заорал и рубанул с правой руки наотмашь, попав по моему щиту. Мальчишка позабыл всю науку, потому как в яростном замахе сместил все тело влево, уведя за собой и щит, и мне не составило труда вонзить Осиное Жало ему в живот. Кольчуга у него была старая и ржавая, со стянутыми бечевкой прорехами. Видимо, ему достался доспех от отца. Я придержал противника щитом, рванул клинок вверх, потом провернул его и высвободил. Парень рухнул у моих ног, издавая наполовину стон, наполовину визг. Сын рубанул саксом, и звук оборвался.
Секира обрушилась на мой щит с такой силой, что расщепила ивовую доску. Я увидел край недавно заточенного лезвия, показавшегося в разломе, и решил, что оружие зажало. Подтянул щит, таща за собой секирщика, и снова ткнул Осиным Жалом снизу вверх. То не был расчет, просто отработанный за годы навык, облегченный беспорядком во вражеских рядах. Корчась в агонии, шотландец дернул секиру, я повернул щит, и топор высвободился. Я ударил железным умбоном ему в лицо, потом ударил мечом в пах. Все это произошло за время, потребное на два или три вдоха, а атака скоттов уже захлебнулась. Тела убитых и раненых мешали тем, кто еще оставался на ногах, а любой упавший увеличивал мрачную кучу-малу. Люди позади нее узнали о прикрытых травой ямах, видели кровавое месиво перед собой и потому стали осторожнее. Они не выкрикивали больше оскорбления, но пытались обогнуть мертвецов. Сомкнуть щиты уже не получалось, и это заставляло нападающих быть осмотрительнее. Осторожность вселяет в человека тревогу, и наш противник утратил единственное преимущество атакующего в «стене щитов» – энергию подпитанного страхом остервенелого натиска.
– Копья! – крикнул я с целью подтянуть больше копейщиков в нашу первую шеренгу.
Скотты уже не давили, а лишь подбирались к нам, осторожно обходя ямы, а также убитых и умирающих товарищей, и это делало их уязвимыми для наших насаженных на ясеневые древки наконечников копий.
Первая шеренга скоттов сильно пострадала: почти вся она полегла, образовав кровавое препятствие для людей позади. Наступающие следом воины предпочитали не лезть через мертвых и раненых на мою нетронутую «стену щитов», а выждать. Они выкрикивали ругательства и били клинками о щиты, но лишь немногие пытались напасть на нас, да и то отступали, встреченные копьями. Я заметил Домналла. С перекошенным от ярости лицом, он строил новую первую шеренгу. Тут кто-то ухватил меня за ворот кольчуги и потянул назад. Это был Финан.
– Дурак старый! – прорычал он. – Умереть решил?
– Да они побеждены!
– Это же скотты! Их можно победить, только перебив. Они придут снова. Эти ублюдки всегда возвращаются. Предоставь молодежи разбираться с ними.
Ирландец выволок меня за «стену щитов», где продолжали падать стрелы, но особого вреда не причиняли, потому что лучникам приходилось стрелять поверх своих, и они били с перелетом. Я посмотрел налево и убедился, что строй Этельстана держится твердо по всей линии, хотя правое крыло Анлафа, от которого мы ожидали главной атаки, до сих пор медлит.
– Где Этельстан?! – Я видел лошадь без всадника с приметной попоной, но самого короля не наблюдалось.
– Валяет дурака, как и ты, – ответил Финан. – Встал в мерсийскую «стену».
– С ним все будет в порядке. У него телохранители, и сам он хорош.
Я наклонился, сорвал пучок жесткой травы и обтер лезвие Осиного Жала. Я обратил внимание, как один из моих лучников окунул наконечник в коровью лепешку, потом наложил стрелу на тетиву и пустил поверх «стены щитов».
– Прибереги стрелы до тех пор, пока ублюдки снова в атаку не пойдут, – посоветовал я ему.
– Что-то они не очень рвутся, а? – произнес Финан, и в тоне его прозвучало нечто вроде упрека.
Он был прав. Шотландские войска предприняли решительную попытку смять мою «стену щитов», но выкопанные нами ловчие ямы смешали их ряды, а потом пришел и ужас от понесенных потерь. Самые лучшие и яростные из их воинов занимали место на острие клиньев, и уже по большей части лежали мертвыми. Остальные бойцы осторожничали, ограничиваясь угрозами, и не спешили нападать снова. Мои дружинники, ободренные успехом, насмехались над противниками, побуждая их подойти и погибнуть. Константин в тылу скоттов сидел на сером коне, облаченный в свой ярко-синий плащ. Он наблюдал за нами, но армию вперед не гнал. Я предположил, что король хотел прорвать мою линию и показать Анлафу, будто способен победить без помощи свирепых норманнов из Ирландии, но попытка не удалась.
Скотты осторожничали, и их примеру следовала и остальная часть линии Анлафа. Враги не смогли ни сломить моих людей, ни прорвать строй более многочисленных мерсийских войск, и теперь они отступили и держались вне расстояния удара копьем. Неприятели орали, время от времени некоторые бросались вперед, но отходили, когда мерсийцы отражали атаку. Ливень из стрел ослабел, а копья метали только изредка. Первый натиск получился таким яростным, как я того и ожидал, но с его неудачей запал у врага словно выдохся, и битва, едва начавшись, замерла по всей протяженности фронта. Это показалось мне странным. Первое столкновение «стен щитов» обычно бывает самым яростным, воины выплескивают накопившийся гнев, пытаясь взломать строй противника и прорваться через его ряды. Люди, движимые страхом, стараются покончить с боем как можно скорее. Затем, если первая жестокая схватка не приводит к прорыву «стены», неприятели отходят, чтобы перевести дух и прикинуть, как лучше подступиться к врагу, и нападают снова. Но на этот раз враг ударил, получил отпор и быстро отошел, держась вне досягаемости наших копий. Союзники продолжали грозить, сыпать оскорблениями, но повторять атаку не торопились. Потом я заметил, как вражеские воины постоянно поглядывают направо, на пологий склон, где собрались в отдалении внушающие страх норманны Анлафа.
– Он совершил ошибку, – заявил я.
– Константин?
– Анлаф. Рассказал воинам о своих планах, и они не горят желанием умирать.
– А кто горит? – сухо отозвался Финан, но вид у него по-прежнему был недоуменный.
Читать бесплатно другие книги:
