Хранить вечно. Дело № 3 Батыршин Борис

VII

Если бы не краснофлотец, который помог ему спуститься на поплавок, а потом, по сходням сойти на наплавной пирс — Бокий нипочём не смог бы преодолеть эти два с половиной десятка шагов, отделяющие покачивающийся на воде ТБ-1 от суши. Почувствовав под ними твёрдую землю, он испытал острейшее желание сесть прямо тут, и лишь усилием воли подавил этот приступ слабости. Окружающие должны видеть в нём — как и во всех высших чинах ОГПУ — хотя бы тень Железного Феликса.

К счастью рядом уже пофыркивал старенький автомобиль, марку которого он даже не попытался определить, хотя, обычно делал это машинально. Подоспевший адъютант раскрыл дверцу, помог патрону сесть на заднее сиденье и устроился рядом, не произнеся ни слова. Похоже, он так и ждал его тут с того самого момента, когда начальник Спецотдела вместе с другими членами экипажа торпедоносца поднялся по лёгкой лесенке на крыло и скрылся в недрах корпуса гидроплана. И только когда они выгрузились из машины и поднялись на второй этаж здания, над крышей которого полоскался на ветру зелёный вымпел Морпогранохраны. В здании располагался штаб Мурманской базы, и здесь высокому визитёру отвели, как и полагается в подобных случаях, отдельный кабинет с приёмной. Бокий вошёл, но не стал садиться за стол, а устроился на потёртом кожаном диване в углу, и адъютант всё так же молча подал папку с поступившими депешами

Пробежав глазами верхнюю, Бокий сразу потребовал к себе начальника базы. Положение, занимаемое им в иерархической структуре ОГПУ, позволяло отдавать подобные распоряжения — хотя в ином случае Глеб Иванович предпочёл бы проявить вежливость и сам прошёл бы в его кабинет. Но ноги не держали совершенно, и он чувствовал, что попросту недостанет сейчас сил оторвать своё истерзанное жёстким откидным сиденьем седалище от восхитительно мягкого дивана. Бокий не так уж часто пользовался воздушным транспортом, а потому перелёт от Мурманска до мыса Чёрный, воздушный бой (из которого он запомнил лишь тупой треск, с которым осколки зенитных снарядов пробивали кольчугалюминий фюзеляжа), и возвращение на базу вытянули из него остатки душевных и физических сил. На то, чтобы разыскать начальника базы уйдёт, пожалуй, четверть часа. За это время он успеет хлебнуть обжигающего, очень сладкого чая из заранее приготовленного адъютантом термоса, проглотить пару бутербродов с колбасой и хоть немного перевести дух. Но сначала — Бокий ещё раз пробежал глазами депешу. Полтора часа назад состав, на котором везли Блюмкина и сопровождавших его медиков прибыл в Кандалакшу. Прибывших разместили в заранее отведённом доме, наладили охрану, и ГПУшный чин, отвечающий за транспортировку «объекта» перевозки, интересуется — отправлять ли того дальше по маршруту (хорошо хоть не написал «по этапу — усмехнулся про себя Бокий) или дожидаться дальнейших распоряжений?

Он ненадолго задумался, потом черкнул несколько слов карандашом прямо на бланке телеграммы и подозвал адъютанта. Пусть «объект» пока подождёт — от него не убудет, а самому Глебу Ивановичу, прежде чем принимать решение, что делать дальше, нужно сперва разобраться в обстановке.

Начальник Мурманской базы Морпогранохраны уже знал о гибели Алксниса. На его петлицах красовался один ромб, на два меньше, чем у Бокия, и он гадал, не собирается ли тот переложить на него самого ответственность за всё, что творилось здесь в течение этих суток.

Но после первых же слов он немного успокоился — похоже, московского гостя интересовали сейчас вещи, не связанные с поиском виновных.Перво-наперво тот обратился к заместителю командира 62-й эскадрильи, прибывшему одновременно с начальником базы. После гибели комэска тот принял эскадрилью — вернее то, что от неё осталось после атаки на британские корабли — и теперь растолковывал московскому гостю, что выполнить его распоряжение о подготовке прямо сейчас, немедленно, бомбардировщика для срочного перелёта в Кандалакшу невозможно при всём желании. Из эскадрильи вернулись назад только две машины, в фюзеляжах и плоскостях которых немало пробоин и осколков от пуль — с крейсера по ним, кроме зениток, лупили ещё и два пулемёта «Виккерс». Третий «Юнкерс», у которого загорелся один из двигателей, хоть и сумел уйти, но, пролетев почти полсотни километров, вынужден был совершить посадку возле крошечной рыбацкой деревушки, не отмеченной на полётных картах.Сейчас, как торопливо пояснил начальник морбазы, туда направляется сторожевик СК-1, чтобы оказать помощь экипажу. Так что заезжему начальству могут выделить, разве что, одномоторный МР-1 — да и то, не раньше, чем через полтора часа, поскольку машина неисправна и раньше взлететь никак не сможет.

Ругаться, требовать, угрожать арестом и прочими репрессиями было бесполезно, это Бокий сразу понял. Он только поинтересовался, что там с «Таймыром», и удалось взять в плен англичан — и получил ответ, но нет, никаких сведений на этот счёт не поступало, по-видимому, на ледоколе вышла из строя рация. Пусть МР-1 готовят к вылету, распорядился начальник Спецотдела, и немедленно — немедленно, вы слышите? — отправляют на поиски «Таймыра». Ах, на МР-1 нет рации? Да, действительно, он как-то упустил это из виду… Ну, ничего, пусть разыщет, сообщит, когда вернётся. Сейчас архиважно как можно скорее прояснить судьбу пленных англичан и организовать их переправку сюда, в Мурманск — это под вашу личную ответственность, товарищи… Да-да, понятно, что в кабину самолёта-разведчика кроме пилота влезут, максимум, двое. Значит, надо как можно скорее отремонтировать один из гидропланов минно-торпедной эскадрильи и вывозить пленных уже на нём. Что? Рискованно? Может, стоит напомнить, что вы служите в Красном Воздушном флоте, а не швейцаром в ресторане «Метрополь»? Вот и отлично, об исполнении доложите немедленно… А вы, товарищ начбазы, передайте, если это вас не затруднит, конечно, на железнодорожную станцию, чтобы срочно готовили паровоз с моим вагоном. До Кандалакши тут езды часа три, не больше — заодно хоть немного смогу отдохнуть, а то после второго за сутки перелёта голова решительно откажется соображать…

— Барченко объявил, что откладывает пробный запуск установки на сутки. — сказала Елена. Она пришла с совещания в штабной палатке, куда меня не позвали по причине отсутствия в базовом лагере. Сутки напролёт мы, выкладываясь сверх человеческих сил, монтировали на Сейдозере башню — «Юнкерс», доставлявший её части, приводнялся прямо на девственной глади Сейдозера, перепугав и возмутив до глубины души обитавшие на его берегах здесь семейства лопарей. Процессом руководил Гоппиус; он изо всех сил подгонял и строителей и помощников, то есть нас — и в итоге работы были закончены на сутки с лишним раньше намеченного срока, о чём мы с Евгением Евгеньевичем и прибыли доложить лично, одолев тропу через перешеек за рекордные пятьдесят три минуты. Он — верхом на знакомом уже олене, которого вёл под уздцы проводник Ивашка Ковуйпя, я — быстрым шагом вслед за ними обоими. И вот, пожалуйста! Стоило ли, спрашивается, торопиться?..

— Из Кандалакши по радио сообщили, что прибывает Бокий. — продолжала женщина. — Собственно, он уже вылетел четверть часа назад, на «Юнкерсе». И с ним — сам угадаешь кто, или подсказать?

— Чего тут угадывать-то? Тоже мне, бином Ньютона…

В самом деле, играть в угадайку было незачем — не прошло и четырёх суток, как Елена передала со своим курьером в Москву требование доставить в лагерь экспедиции Блюмкина. Оставалось удивляться, что неповоротливая обычно машина советской администрации сработала на этот раз так оперативно.

— А ему самому-то что тут понадобилось? — недовольно буркнул Марк. Мы с Еленой по взаимному согласию просветили его касательно роли Бокия в нашей истории, и теперь он юноша вздрагивал при каждом упоминании его имени. Семья Марка Гринберга натерпелась в своё время от ЧК и, хотя он сам носил теперь в кармане корочки внештатного сотрудника ОГПУ, а в кармане миниатюрный «Кольт» с подарочной гравировкой, он всё равно реагировал на упоминание руководителей этой организации весьма болезненно.

Елена пожала плечами.

— Пути начальства, особенно, такого высокого, неисповедимы. Знаю только, что Бокий участвовал в рейде против английских кораблей, и сразу после возвращения в Мурманск отправился в Кандалакшу. Полагаю, хочет лично поучаствовать в эксперименте.

О баталии, состоявшейся возле мыса Чёрный, мы уже знали — как и о том, что посланный приказом Бокия МР-1 отыскал-таки выбросившийся на камни «Таймыр». Ледокол был жестоко избит снарядами британского крейсера, треть команды выбыла из строя, однако радист сумел починить радио и сообщить о состоянии судна. В том числе — и о том, что на борту ледокола находятся пленные англичане, числом восемь голов. Один из них, правда, уже умер, поскольку ещё до того, как попасть на «Таймыр» успел получить пулю в живот, но остальные — живы-здоровы, хотя и не сказать, чтобы веселы.

Обидно. — сказал я. Всё, вроде, готово, завтра с утра планировали начать — а тут такой пердимонокль. Знаю я это начальство, хоть чекистское, хоть ЖЭКовское. Все они одинаковы: как появятся, немедленно потребуют ввести в курс, потом примутся придираться ко всяким мелочам, и в итоге дело затянется ещё суток на трое. Это если повезёт.

Бурчал я, пожалуй, зря: кому-кому, а мне было хорошо известно, что Бокий, как мог, подгонял Барченко и Гоппиуса. Он и прилетает-то, наверное, для того, чтобы всемерно ускорить работы над проектом.

— Есть ещё информация. — снова заговорила Елена. — Вроде бы, Бокий оставил в Кандалакше своего адъютанта с приказом всемерно ускорить переброску..м-м-м… подопытных сюда, на Сейдозеро. А так как самолёт у нас остался только один, то на это потребуется не меньше пяти рейсов. С учётом отдыха экипажа и технического обслуживания — суток трое. Так что торопиться некуда.

Я кивнул. Татьяна права, если исходить из того, что Барченко с Гоппиусом запустят свою адскую шарманку только когда под рукой будет всё — от спецкурсантов, готовых поделиться своей «паранормальной аурой», до зеков, готовых к совсем иному употреблению. Однако, по моим сведениям, Гоппиус собирался произвести пробное включение установки, а для этого «человеческий материал» ему не понадобится. На это у меня и был расчёт: когда в лагерь доставят два с половиной десятка заключённых, то с ними прибудет и конвой, и стрелки охраны — а это ещё сильнее усложнит то, что нам предстоит провернуть…

Марк выпрямился и, прежде чем посмотреть на меня, кивнул Елене. Это было чуть заметное движение, но я его уловил.

…Заговор? Только этого сейчас мне не хватало…

— Тебе не кажется, Алексей… — медленно сказал он, — что пора уже рассказать нам, что ты на самом деле задумал? Нет, мы с Еленой Андреевной тебе, конечно, полностью доверяем, но не хотелось бы действовать вслепую. Итак?

…Точно, заговор и есть! И ведь никуда не денешься. Я до последнего откладывал этот разговор — но, похоже, дальше уже некуда…

— Значит, вы оба считаете, что пора? — Я в упор посмотрел на Марка (он не выдержал, и отвёл глаза), потом на Елену. Ответом мне был задорный, с хитринкой взгляд — настоящий вызов, и уж конечно, она-то прятать глаза не собиралась.

— Значит, считаете, что пора? — повторил я. — Учтите только, это будет звучать, как полный бред и фантастика, похлеще Уэллса или Алексея Толстого — но поверьте, так всё оно и есть. Слушайте — и не говорите потом, что вас не предупреждали.

Всё повествование — вместе с некоторыми техническими деталями, а так же подробным описанием трёх последних флэшбэков, во время которых мы с «дядей Яшей» худо-бедно, но сумели согласовать свои действия — ушло около часа. Под конец физиономия у Марка сделалась совсем уж озадаченной — когда я закончил, он пробормотал что-то типа «теперь всё ясно…», заявил, что ему надо хорошенько это обдумать, и сделал попытку улизнуть. Я поймал его за рукав и не отпускал до тех пор, пока он не поклялся самой страшной из клятв, что ни слова не скажет Татьяне. Поклясться-то он поклялся, но потом посмотрел на меня исподлобья, поверх очков, и сказал — не спросил, не попытался возразить, а просто сказал: «Как же так,ведь она там тоже будет…»

Я не нашёлся что ответить, и он ушёл.

— Ты и правда думаешь, что это у вас получится? — спросила Елена. «У вас — относилось, надо полагать ко мне и моему «контрагенту», которому предстояло ждать часа «Х», сидя в лабораторном кресле, опутанным проводами и с дурацкой алюминиевой шапочкой на голове.

— А что, у меня есть варианты? — огрызнулся я. Не люблю бесцельных вопросов — особенно, когда нервы и без того на пределе.

Она всё поняла правильно. Улыбнулась, подсела ближе, так, что плечи наши соприкоснулись, и провела рукой по моей щеке. От этой ласки мне немедленно сделалось легче.

… А ведь если всё пойдёт так, как я — мы! — задумали, я её больше никогда не увижу…

Знаешь, я не хотела говорить при Марке… — тихо сказала Елена. — Бокий вместе с Блюмкиным привёз из Кандалакши ещё и Нину. Ну, помнишь, которая чувствовала смерть? Она потом ещё вешалась у вас в коммуне…

Такое, пожалуй, забудешь! Видимо, удивление, причём далеко не радостное, отразилось на моей физиономии, потому что она поспешила добавить:

— Честное слово, Лёш, я не знала, а то бы предупредила раньше. Видимо, Барченко ещё раньше передал заявку насчёт неё, вот и воспользовались случаем отправить её и Блюмкина вместе, одним транспортом. Только не спрашивай, зачем она Александру Васильевичу, сама гадаю.

— Ну, это-то как раз самое простое. — заявил я преувеличенно бодро. — Помнишь, он говорил, что для генерации потока нейротической энергии понадобятся усилия всех шестерых, включая и тебя?

О том, что появление Нины, о котором я уже успел узнать, показалось мне куда более зловещим знаком, я решил пока умолчать.

Елена, чуть помедлив, кивнула. Похоже, моя показная уверенность её не убедила.

— Что ж, возможно, ты и прав. А сейчас — давай прогуляемся немного по берегу, хорошо? У меня к тебе ещё несколько вопросов. Например — как вы собираетесь…

Я вздохнул и поплёлся за ней следом.

VIII

Самолёт с Бокием и Блюмкиным на борту приводнился прямо на Сейдозере, чтобы не терять времени на пешие переходы от базового лагеря до «рабочего», как члены экспедиции называли теперь между собой лабораторный барак и окружающие его палатки возле скалы со «стариком Куйвой». Задержка всё же случилась — примерно на сутки, в течение которых прибывшему начальству поставили отдельный командирский шатёр, продемонстрировали аппаратуру решётчатую башню — фоне каменной стены со хтоническим угольно-чёрным силуэтом высотой с Исаакиевский собор она выглядела не такой уж большой. Начальник Спецотдела выразил желание подняться на верхнюю площадку сооружения по узкой винтовой лестнице — и примерно четверть часа обозревал оттуда окрестности, выслушивая пояснения сопровождавшего его Барченко по поводу предстоящего эксперимента. После чего они отужинали в штабной палатке в обществе Гоппиуса, и Бокий отправился к себе — судя по потрёпанному виду и тёмными кругами под глазами, последние несколько суток дались ему нелегко. Мы с Еленой весь вечер наблюдали за этими перемещениями, сменяя друг друга — и успели заметить, что Блюмкина и прибывших вместе с ним врача и фельдшера разместили в палатке рядом с шатром Бокия. К нашему удивлению, ни возле этой палатки, ни возле апартаментов чекиста охраны не выставили. Видимо, в этом медвежьем углу, в окружении учёных и пограничников, Бокий полагал себя в полной безопасности.

Что ж, скоро ему придётся об этом пожалеть.

— Что, прямо так взял и вызвал к себе? — спросил я.

Елена пожала плечами.

Не забывай, я являюсь сотрудницей ОГПУ, даже корочки имеются. И не внештатной, между прочим, как некоторые!

Тут уж я не смог удержаться.

— Значит, товарищу Бокию срочно понадобилась помощь психолога? А что, самое оно! Снять нервное напряжение в общество красивой, незакомплексованной женщи… ой!

— Ещё услышу подобные пошлости — не так взвоешь! — посулила она. — К твоему сведению, я всё ещё считаюсь осведомителем, приставленным к Барченко для тайного наблюдения за его проектом. Вот Бокий и решил расспросить меня лично. Для полноты впечатлений, так сказать…

— А я думал, это он тебя ко мне приставил, чтобы наблюдать за моей загадочной особой. А заодно — Агранов, чтобы наблюдать за затеями самого Бокия. Ты, дорогая моя, сама-то ещё не запуталась в этих раскладах?

— Не дождёшься. — она продемонстрировала типичную улыбку роковой женщины. — но, Барченко, конечно, знает, что я шпионю за ним. Но это уже не имеет значения, так ведь?

— Что верно, то верно. — согласился я. — Всё так или иначе, решится в ближайшие дни. Либо Бокий и его шайка встанут к стенке, либо они сначала успеют прихлопнуть нас. А потом всё равно встанут к стенке, потому как у Агранова у них достаточно компромата, чтобы разделаться с тремя членами коллегии ОГПУ, а заодно с несколькими командармами — или кто там сейчасКорк с Петерсоном?

— Петерсон — не помню, кажется, дивизионный интендант, аКорк комкор. Командарм — слишком даже для командующего войсками Московского округа, не говоря уж о каком-то там коменданте Кремля.

— Шутишь, да?

Я ухмыльнулся. Уж кого-кого, а кремлёвского коменданта никак не стоило называть «каким-то там». Бывший латышский стрелок, начальник «особого поезда» Льва Троцкого, участник разгрома Врангеля в любом случае, был фигурой, с которой стоит считаться.

— Впрочем, пёс с ними, у расстрельной стенки все равны, хоть комбриги, хоть комкоры, хоть даже маршалы. С Бокием-то что будем делать? Влезет ведь в самый неподходящий момент и поломает всю игру. Я-то рассчитывал пригрозить Гоппиусу стволом и перехватить управление установкой, как это сделал Блюмкин в его московской лаборатории...

— Да, Глеб Иванович — это тебе не Гоппиус, «Браунингом» его не запугаешь. — согласилась Елена. — Ну, ничего, у меня другое средство имеется, проверенное.

И продемонстрировала стеклянный пузырёк со знакомыми белыми шариками.

— Для верности — две штуки. Он проспит всю ночь и утро. Даже если его сумеют разбудить, дикая головная боль гарантирована, и вы с Марком сможете сработать без помех.

— А ты уверена, что Барченко не отложит опыт, если Бокий не появится в лаборатории?

— Скорее уж, Александр Васильевич сделает это, если вы двое опоздаете. Из кое-каких его оговорок я поняла, что он сам не рад присутствию Бокия и воспользуется любым поводом, чтобы обойтись без его опеки.

— Хм… пожалуй. — Я кивнул. — Гоппиус тоже дал понять, что не московского гостя ничего хорошего.

Пузырёк скрылся за отворотом рукава её блузки.

— В любом случае, счёт у вас пойдёт на минуты. Малейший срыв — и нам всем конец.

— Ну, это мы, как говорят в Одессе, будем поглядеть…

— Тогда я пошла?

Вопрос прозвучал самую чуточку по-детски — словно пятиклассница, сделав заданные уроки на завтра, просит позволения у мамы пойти поиграть с подружками.

— Иди, и за нас с Марком не беспокойся. Помни, твоё дело завтра — отвлекать Барченко, а уж мы сделаем всё, как надо.

И улыбнулся, стараясь выглядеть увереннее. Больше ведь её некому приободрить, так?

…Кто бы меня самого приободрил…

Утро началось рано, в половину шестого. Вряд ли многие в лагере крепко спали этой ночью — нервы у всех были на взводе в ожидании пробного пуска установки. Я вышел из палатки при полном параде, чего со мной не случалось ни разу за всё время экспедиции: выглаженная с вечера юнгштурмовка, коммунарский кепи с красной звёздочкой, шоферские бриджи с кожаными леями. На ногах — ботинки, к которым прилагались жёсткие, негнущиеся краги — и то, и другое остатки былой роскоши, привезённые из Германии. На боку в деревянной коробке висел верный «Браунинг» — проходя по лагерю, я ловил на себе недоумённые взгляды. Ничего, друзья-товарищи, коллеги, переживёте. Имею полное право, как здесь принято говорить.

Марк с Татьяной дожидались меня возле барака-лаборатории, куда к половине седьмого утра подтягивалось всё население лагеря — Гоппиус ещё вчера объявил, что пробное включение установки состоится в восемь-тридцать, вот люди и торопились занять лучшие места, а пока — негромко переговаривались, делясь ожиданиями. Барченко пока не было. Елена тоже отсутствовала — ещё вчера мы договорились, что она с самого раннего утра постарается держаться возле начальника экспедиции. Ожидаемо не было Бокия — похоже, шарики всё же подействовали! Гоппиус же, похоже, вовсе не покидал на ночь лабораторию, устраняя последние огрехи.

. Мои друзья снарядились для решающего дня примерно так же, как и я — с той лишь разницей, что у девушки вместе форменных коммунарских полугалифе была юбка из тёмной шерсти, да «Кольты» свои они не стали нацеплять на ремни, а благоразумно рассовали по карманам, благо, размер позволял.

На правах доверенного помощника Гоппиуса я прошёл внутрь. В лаборатории, кроме Евгения Евгеньевича было ещё двое его ассистентов — судя по красным глазам, ни один из троих ночью не покидал лабораторию, а если и урвал часок-другой сна — то прямо здесь, на брошенном прямо на пол в углу матраце. Гоппиус недовольно уставился на мой «Браунинг», покачал головой и хотел что-то сказать — но в последний момент передумал и смолчал.

Здесь же оказался и Егор-пирокинетик — сидел на стуле у стеки. Физиономия у него была невыспавшаяся и явственно недовольная. Причина недовольства была тут же, рядом, на соседнем стуле — Шина Шевчук собственной персоной Выглядела она скверно — в каком-то бесформенном платье, всклокоченная, с неизменными чёрными кругами впалых глазниц. Остальные присутствующие в лаборатории, включая самого Гоппиуса то и дело бросали на ней взгляды — настороженные, тревожные, а то и просто испуганные, — и отводили глаза. Похоже, здесь Нине тоже не рады… как, впрочем, везде и всегда. Любопытно только, откуда Барченко её вытащил? Хотя — теперь это уже неважно.

Примерно полчаса я помогал «коллегам» — протирал шкалы, переставлял без особой необходимости с места на место стулья. Улучив момент, присел даже в знаменитое кресло и едва удержался от того, чтобы примерить алюминиевую шапочку с проводами. Точная копия этого кресла стояла в углу, уже подключённая к оборудованию; по словам Гоппиуса это был резервный экземпляр, на случай выхода из строя основного.

Листок с тщательно переписанными настройками я спрятал в нагрудный карман. Параметры питания, положение многочисленных рычажков, тумблеров, реостатов, которые надлежало выставить, показания приборов, соответствующие финальным настройкам… Если я напортачу, ошибусь в одной-единственной мелочи — мне, моему сознанию, скорее всего, кирдык.

…нет, нельзя об этом думать. Инженер я, в конце концов, или где? Своими руками собрал в двадцать первом веке такую же установку — и, между прочим, заставил её работать!..

Гомон, доносящийся с улицы, стал громче. Я вышел наружу — через толпу, подобно океанскому лайнеру, расталкивающему скопившуюся в порту в водоплавающую мелочь, всякие там яхты, буксиры и баркасы, двигался Барченко. В кильватере у него шла Елена, а за ней — «дядя Яша» собственной персоной, поддерживаемый под локоток дюжим фельдшером. Я пригляделся — руки у него были стянуты ремнём, глаза — перепуганные, жалкие, умоляющие. Увидав меня, он вздрогнул и тут же отвёл взгляд. Опознал своё собственное тело? Вряд ли, не в том он сейчас состоянии.

…Ничего, парень, потерпи. Это скоро кончится, и ты снова станешь Алёшей Давыдовым шестнадцати с небольшим лет от роду. Если повезёт, конечно — и тебе, и всем нам…

Я встретился глазами с Еленой — и она чуть заметно качнула готовой в ту сторону, где метрах в двухстах от лаборатории стояли жилые палатки, и среди них — палатка Бокия. Я кивнул в ответ, сделал знак Марку с Татьяной, и мы вдвоём стали выбираться из толпы.

Я опасался, что полог окажется зашнурованным изнутри, и придётся резать завязки, озираясь, не видит ли кто столь наглого вторжения в обитель высокого чекистского начальства. Но — обошлось; оставив Татьяну стоять на стрёме, мы беспрепятственно проникли внутрь.

Большой армейский шатёр, предназначенный для размещения штабных служб, был внутри разделён примерно брезентовойперегородкой. Здесь мы на несколько секунд задержались — извлекли из карманов заранее позаимствованные у Елены шёлковые чулки (надо было видеть выражение её лица, когда я обратился с этой просьбой!) и многократно отрепетированными движениями натянули на головы. Я извлёк из коробки «Браунинг» — Яша уже сжимал свой пистолетик в кулаке — и я стволом пистолета отодвинул в сторону полог, отделяющий предбанник от личных апартаментов начальника Спецотдела ОГПУ.

Мы вошли внутрь; Бокий сидел, уронив голову на скрещенные руки, за раскладным походным столом — похоже, он и проспал так всю ночь, срубленный лошадиной дозой снотворного, содержащегося в белых шариках. Кожаная большая кобура с «Маузером» висела тут же, на спинке стула, но владелецне сделал попытки к ней потянуться — да что там, он вообще не шевелился, только всхрапывал, и крупно вздрагивал всем телом. Когда мы вязали ему руки заранее приготовленным куском провода в гуттаперчевой изоляции, он сделал попытку прийти в себя — продрал глаза, уставился на нас мутным взглядом — и вдруг громко икнул. На этом диалог и закончился, потому что я ударил его рукояткой «Браунинга» правее макушки, вполсилы, с расчетом кратковременного рауша — в точности по заветам старшего лейтенанта Таманцева из «Августа 44-го».

Я стащил с головы Еленин чулок и вложил «Браунинг» в коробку, оставив, на всякий случай, крышку незащёлкнутой. Потом снял со спинки стула ремень Бокия с висящей на нём кобурой и извлёк пистолет. Это оказался модифицированный «Маузер», отличающийся от своего предшественника лишь немного укороченным стволом. Такие пистолеты, получившие жаргонное название «Маузер-боло», выпускались в Германии на заводе «Маузерверке» по заказу Советской России и, в отличие от знаменитой модели С96 не комплектовались деревянной кобурой-прикладом. "Маузеры-боло" поступали, по большей части, в ОГПУ, где доставались сотрудникам выше среднего ранга, частенько — в качестве наградных. Как, например, этот конкретный экземпляр — слева на плоской коробке магазина имелась серебряная табличка со впаянным в неё бронзовым мечом на фоне лаврового венка и латинской цифры «»десять, а так же витиеватой гравировкой: «Т. Бокию Г.И. за беспощадную борьбу с контр-революцией от Коллегии В.Ч.К. — О.Г.П.У.»

Орудуя затвором, я выбросил из магазина все десять патронов. Теперь надо было что-то сделать с самим пистолетом — если разобрать его и рассовать по разным углам шатра то Бокий при всём желании не сможет восстановить оружие достаточно быстро.

— Валим отсюда, скорее! — Марк тоже избавился от чулка и теперь запихивал в карман галифе свой «бэби-кольт». — Нас, наверное, уже ищут. Как бы Барченко не распсиховался и кипиш не поднял…

— Ничего, успеем. — отозвался я.— Пока он Гоппиуса расспросит на предмет готовности оборудования, полчаса пройдёт, не меньше.

Марк, тем не менее, прав, времени возиться с разборкой нет. Я быстро огляделся и подсунул «Маузер» под стоящий в углу ящик. Неподвижное тело Бокия мы запихнули под походную койку, слегка задекорировав получившийся тайник свесившимся с койки одеялом — если войдут то, по крайней мере, лежащий не сразу бросится в глаза. Впрочем, входить-то как раз некому — население лагеря, за исключением двух постовых-пограничников (один у начала тропы, ведущей к перевалу, другой — возле пирса с «Юнкерсом») скопилось возле барака-лаборатории.

— Слушай, я хотел спросить: — заговорил Марк вдруг Марк. Мы уже вышли из «покоев» начальника Спецотдела и я немного отодвинул полог, проверяя, нет ли кого снаружи, в опасной близости к шатру. — Зачем понадобилось прятать лица чулками этими дурацкими? Он всё равно видел, как мы одеты, и теперь опознает без проблем!

Я хмыкнул.

— Да чего он видел-то? Небось, в себя прийти не успел, так и не понял, что происходит! Или решил, что это за ним эти самые зомби… мертвяки то есть явились. И вообще — не парься, а? Если всё пройдёт как надо — он уже не будет представлять для нас опасности.

— А если не пройдёт?

— Тогда нам будет уже на всё наплевать.

— Прошу вас, барышня… — пророкотал Барченко. То ли от волнения, то ли от крайней усталости — насколько мне было известно, он не спал, по крайней мере, две последние ночи — голос Барченко звучал ниже обычного. Нина, чья кожа в тусклом свете электрических лампочек выглядело мертвенно-бледной с зеленоватым оттенком, а чёрные круги вокруг глаз занимали, казалось, половину лица, создавая жутковатое впечатление только что выкопанного из могилы трупа, послушно опустилась на лабораторное кресло.

— Почему именно Шевчук, Александр Васильевич? — спросил Гоппиус. По-моему, его трясло. — Я полагал… я, кажется, докладывал, что наилучшие показатели в плане концентрации энергии демонстрирует Давыдов?

Это была чистая правда: в течение недели Евгений Евгеньевич собирал будущих «доноров» (его собственное выражение!) в лаборатории — группами по два, три человека, а то и всех шестерых — и тщательно замерял уровни нейроэнергетического потока. А поскольку я, на правах доверенного помощника, помогал ему обрабатывать и фиксировать данные, то знал, что самые оптимистические показатели он получил, когда в кресле находилась именно моя скромная персона. По замыслу Гоппиуса я должен был сконцентрировать на себе нейроэнергию всей шестёрки, а дальше за дело возьмётся установка. Приборы обработают и промодулируют поток и с помощью башни (так и хотелось ввернуть — «башни-излучателя»!) направят его в заранее выбранную точку скальной стены, располагающуюся точно над найденной Татьяной каменистой осыпью — той самой, на которую так бурно реагировал в своё время Алкаш. Сейчас пёс дожидался девушку за дверьми лаборатории и, судя по то и дело доносящемуся снаружи тревожному тявканью, изрядно волновался. Впрочем, как и все остальные.

— Я помню, Евгений Евгеньевич. — ответил Барченко. — И собирался последовать вашим рекомендациям, но тут открылись некоторые обстоятельства. Дело в том, что мне удалось, наконец, правильно истолковать одну место в Книге Порога, над которым мы работали с Карасём, когда он пропал. И помог мне, представьте, вот этот господин — у него, оказывается, тоже имеются соответствующие способности, хотя и не так ярко выраженные!

— Но мы сначала должны хорошенько изучить её нейроэнергетическую ауру… — Гоппиус смотрел на своего патрона поверх очков, отчего взгляд его сделался беспомощным. — Нельзя же вот так, с ходу, похерить все результаты исследований!

— Можно! — рыкнул Барченко. — Указания, содержащиеся в Книге, не допускают иного толкования. Проводником потока энергии должен быть человек именно с такими, как у Шевчук, способностями! Нам невероятно повезло, что она попала в группу — иначе все усилия пропали бы даром, а мы так и не поняли бы, в чём ошиблись.

— И давно вы это выяснили? — спросил Гоппиус. Он уже сдался под неистовым напором своего шефа, но дотошность исследователя всё же требовала прояснить кое-какие детали.

— Буквально вчера, Евгений Евгеньевич. Простите, не смог поставить вас в известность, вы были заняты калибровкой аппаратуры. И если бы не мистер Кроули…

Как же, занять он был — ухмыльнулся про себя я. — Барченко просто знал, что Гоппиус упрётся рогом, и ему до смерти не хотелось устраивать склоку. Другое дело — сейчас, когда всё готово и отступать уже поздно.

— В этом гримуаре — потому что, джентльмены, ваша Книга Порога ни что иное, как гримуар, то есть книга, содержащая магические процедуры и колдовские заклинания для вызова духов или демонов — говорится, что гиперборейцы, запирая на долгие тысячелетия Порог, использовали несколько иной вид нейротической энергии… — снисходительно пояснил оккультист. Он говорил, по-английски, но и Барченко, и Гоппиус (не говоря уж о стоящих рядом со мной Елене и Мраке) прекрасно всё понимали.

— …я бы рискнул даже назвать её некротической — так что, при всём уважении, господа жидовские комиссары, вы сейчас готовитесь открыть врата в преисподнюю!

И Кроули, надменно вздёрнув подбородок, посмотрел на Гоппиуса, а потом на Марка — характерная внешность этих двоих не оставляла сомнений в их происхождении.

— Можно, я его прямо сейчас пристрелю? — шёпотом спросил Марк. Он стоял рядом со мной, держа руку в кармане галифе — и я знал, что пальцы его сжимают сейчас рукоять «Кольта».

— Остынь. Успеется.

А ведь он может, подумал я. Кроули — отъявленный нацист, а Марку из моих рассказов кое-что известно о грядущем Холокосте. Хотя, нельзя не признать, что Кроули вот именно сейчас в чём-то прав — мы все, собравшиеся здесь, сейчас готовы открыть именно что врата ада — хотя далеко не все это понимают.

…Но ведь незнание не освобождает от ответственности, не так ли?..

— Ладно, хватит дискуссий! — Барченко громко откашлялся и повернулся к нам. — Прошу вас, товарищи, подойдите к Шевчук и станьте полукругом, как можно ближе. Лучше всего взяться за руки.

Я сделал шаг вперёд и стиснул пальцы Марка. В другую ладонь мне впились острые наманикюренные коготки Елены.

— И вы, мистер Кроули тоже, если не затруднит... — Барченко посмотрел на англичанина, замершего в шаге от кресла со скрещенными на груди руками. — Мы начинаем.

IХ

Этой ночью он не ожидал флэшбэка. Всё сказано, решено, подготовлено — так зачем? У его альтер эго там, в 1930-м хватает забот, и любой неверный шаг грозит такими последствиями, что о них не хочется даже думать.

Яша долго ворочался, не в силах заснуть. Да, конечно, все эти обмены разумов сказались на почти шестидесятилетнем Симагинском теле не просто благотворно — чудодейственно, оно словно сбросило два десятка лет — если судить по первым ощущениям, вогнавшим его в панику. Но… годы выстраивают человека под определённый ритм, последовательность мелких событий, ощущений, звуков, и стоит что-то нарушить, как привычный жизненный ритм даёт сбой, и бессонница становится первым проявлением этого. Так, сегодня Яше болезненно не хватало медных звуков, издаваемых кабинетной мозеровской шайбой — часы остались в московской квартире, а каминные в замысловатом бронзовом корпусе ходики, которые отсчитывают время здесь, на даче, нужного эффекта не производили.

Впрочем, это долго не продлится. С утра он встанет, позавтракает (хотя нет, пожалуй, стоит ограничиться кружкой кофе) приведёт себя в порядок и спустится по скрипучим ступенькам в подвал-лабораторию. Там всё готово ещё с вечера — подключены разъёмы, расправлены жгуты проводов, выставлены настройки на аппаратуре и даже пыль стёрта с сиденья того самого кресла. Останется только сесть, снять с подлокотника алюминиевую полусферу, утыканную проводами, надеть на голову и произвести необходимые манипуляции на клавиатуре ноутбука, на который заведено всё управление установкой. А если что-то пойдёт не так (он не отвергал и такую возможность) Иван, дождавшись, когда он пропустит контрольный звонок, сам заедет на дачу. Это произойдёт — если, конечно, произойдёт, чего никак не хотелось бы, — только через сутки, а сейчас…

Он рывком сел на постели. За окошком — темень, лишь ветер подвывает в верхушках мачтовых сосен, окружающих коттеджный посёлок, да изредка взлаивает соседский барбос. Тишина… тишина и томительное ожидание утра, когда всё должно решиться.

А чего он, собственно, ждёт? Синхронизации по времени то, что они задумали, не требует — стоит альтер эго на «той стороне» включить установку доктора Гоппиуса, как она сработает и здесь — при условии, что сам Яша будет сидеть в кресле, и аппаратура будет нормально функционировать. Две точки на разных мировых линиях закоротятся, и соединивший их поток энергии послужит проводником, по которым и будет осуществлён обмен разумов.

Решено — ждать больше незачем. Заснуть всё равно не удастся — он чувствует себя на удивление бодрым, полным сил и, что гораздо важнее, решимости выполнить задуманное. Яша встал, оделся, сварил кофе и с кофейником в руках спустился в подвал. Подкатил к лабораторному креслу сервировочный столик, где рядом с кофейником стояла пластиковая бутылка минералки и плоская стеклянная бутылка с коньяком — он отлично помнил, что ему нужно было тогда, в первые минуты после вселения в новое тело…

Что ж, вроде бы, всё готово? Блоки питания негромко гудят, светодиоды на панелях перемигиваются — цвет зелёный, сигнализирующий о том, что всё в порядке и аппаратура работает штатно. Пора?

Ах да, дневник! Он поспешно поднялся наверх, вытащил из «дипломата» толстую тетрадь, исписанную почти целиком, и положил её на стол в кабинете, на самое видное место. Вот теперь действительно всё.

Яша снова спустился в подвал. Отчаянно хотелось помолиться, но он подавил в себе этот порыв. Нарочито медленно уселся в лабораторное кресло, водрузил на голову «шапочку, на ощупь нажал кнопку на виске — хитрое изделие отозвалось электронным писком, на экране ноутбука выскочило сообщение о готовности.

Вот теперь действительно пора.

Он глубоко вдохнул, несколько раз сжал и разжал кулаки, подавляя нервную дрожь — и, вытянув руку, нажал клавишу «Enter».

— Товарища Бокия ещё нет. — заметил Гоппиус. Подождём? Я пошлю кого-нибудь поторопить…

— Чтобы он распорядился дожидаться — и мы потеряли ещё два часа? — глаза Барченко сделались неистовыми за толстыми стёклами очков. Евгений Евгеньевич, вы же сами видите: наши доноры на пике, если потянем немного — они растеряют концентрацию, и мы не наберём и половины требуемой мощности! Нет уж, включайте, и прямо сейчас!

— Но товарищ Бокий…

— Товарищу Бокию мы объясним, что это было пробное включение, а всё самое важное состоится во время следующего сеанса. Собственно, так оно и есть — сейчас мы попробуем нащупать Гиперборейский Порог, приоткрыть, так сказать одну из створок двери — чуть-чуть, совсем немного, только чтобы заглянуть одним глазком на ту сторону…

Я покосился на остальных доноров — все стояли, сцепившись руками, и не сводили глаз с начальства. Напряжение в лаборатории стремительно набирало градусы — казалось, воздух вот-вот заискрится от небывалой концентрации нервной энергии.

— Хорошо, но ответственность…

— Целиком и полностью на мне. — Барченко скривился, ему не по душе была осторожность коллеги. На брылястом бульдожьем лице проступило недоумённое: «как вы можете думать о пустяках в такой момент?..»

Гоппиус повернулся к панели и принялся с сухими щелчками перебрасывать тумблеры. Установка загудела, в её недрах что-то заискрило, засветились катодные лампы. К нервной электризации, и так достигшей немыслимого предела, прибавился резкий запах озона. Я крепче сжал ладони Марка и Елены.

— Сейчас… — глухо произнёс Гоппиус. — Пять секунд… четыре… три…

На счёт «один» гудение установки перешло в пронзительный вибрирующий вой. Поле зрения стремительно сузилось до тоннеля — и сужалось дальше, пока не стянулось в ослепительную точку. Все прочие чувства словно отключились; единственной ниточкой, ещё связывающей меня с реальностью, оставалась боль от Елениных ногтей, впившихся в мякоть ладони. Всё остальное заменил стремительный вихрь — он проносился сквозь меня, проникая снизу, через ступни и вырываясь наружу откуда-то из макушки… или наоборот? Неважно главное, что по пути он выдувал силы, словно мощным насосом выкачивал, и я ощущал, как то, что учитель Лао и прочие наши инструктора называли «аурой» стремительно съёживается, превращается из воздушного шарика в мячик для пинг-понга, потом в орех, потом…

Всё прекратилось сразу, вдруг. Мы по-прежнему стояли, взявшись за руки, только вот колени подгибались, не держали веса тела. Я обвёл взглядом «доноров» — Нину даже не дрожит –тело сотрясают судороги, она не сводит пронзительного взгляда с Барченко. Егор побелел, руки у него крупно дрожат. Татьяна намертво вцепилась в рукав Марка — тот не двигается, замер, словно соляной столб, только беззвучно шевелит губами, на лбу крупные капли пота. Елена, кажется, вообще никак не отреагировала, только кожа на лбу и щеках стала неестественно бледной, пергаментной, будто она враз постарела лет на десять. То же самое и с лицами остальных, одного только Кроули я разглядеть не мог — он прикрыл лицо ладонями, согнулся, плечи сотрясаются… от рыданий? Не слишком подобающее поведение для того, кто считался первым лицом европейского сатанизма всего двадцатого века.

В лаборатории не было ни одного окна, но звуки легко проникали сквозь тонкие дощатые стены. Они и навалились на нас, разом, вдруг, будто кто-то включил мощные динамики — оглушительная какофония из восторженных, испуганных воплей, заполошного, с явственными нотками паники, лая Алкаша, аплодисментов. И фоном ко всему этому — низкое, переходящее в инфразвук, шмелиное гудение, только каждый из издававших его шмелей был, наверное, размером с быка…

Барченко настежь распахнул сходную дверь и замер в проёме, отгораживая нас от дневного света — грузная фигура с расставленными ногами и раскинутыми в стороны руками.

— Получилось! — закричал он. — У нас всё получилось!

Где-то там, снаружи, заглушая все прочие голоса, победно гудели гигантские шмели.

Вслед за Марком и Татьяной я вышел из барака-лаборатории. Уж не знаю, нарочно ли Гоппиус распорядился поставить здание так, чтобы единственный выход смотрел точно на скалу с Порогом, или это получилось случайно, а только первое, что мы увидели — это огромный провал в каменной стене. По краям он был оконтурен чем-то багровым, а внутри плясали, свивались в спирали и снова рассыпались светящиеся ленты, составленные из мириад пульсирующих разноцветных точек. Именно они и издавали этот шмелиный гул — теперь он стал ещё громче, поглотив все прочие звуки, и пульсировал в висках, внутри черепа, отдаваясь даже в глазные яблоки.

…Инфразвук? А, плевать…

— Значит, он действительно существует?..

Елена наконец отпустила мою многострадальную ладонь. Сейчас она стояла рядом со мной, на крыльце — на лице не осталось и следа жутковатой пергаментности, бросившиеся в глаза в первые секунды после…

После чего? Что это, вообще, было? А, плевать… главное — у нас получилось!

…Чему ты радуешься, болван? Или забыл, что пять минут назад сказал Кроули? Так он был прав, если что — вот они, врата в Ад…

Я кивнул, не в силах издать ни звука. Во рту, в горле — вся пустыня Сахара, глаза немилосердно режет, словно и под веки сыпанули песочку.

А где остальные? Марк с Татьяной — вот они, остановились, отойдя от крыльца всего на несколько шагов. Егор-пирокинетик держится рядом с ними, и все трое не отрываясь, смотрят на пульсирующее на скале адское нечто.

Алкаш заходится в лае. Он прижался к ноге Татьяны, хвост не просто поджал — вытянулся вдоль живота. Да, пёс, ты прав: по сравнению с этой чертовщиной «чёрный старик Куйва» — не более, чем безобидное граффити. Могу представить, что сейчас творится у лопарей, наблюдающих всё это через озеро…

Барченко, пошатываясь, ковыляет вверх, к осыпи — собравшиеся перед бараком люди почтительно расступаются, давая ему дорогу. Нина идёт рядом и, кажется, держит учёного за руку. А где Гоппиус, неужели не пожелал даже выглянуть, полюбоваться на дело рук своих?

Я обернулся. Ну да, вон он, делает вид, что возится с приборами. Понимает, что ему, быть может, предстоит отправиться туда вслед за Барченко — и, похоже, не горит желанием. Что ж можно понять, у меня самого при виде этой штуки по спине пробегает холодок, и колени предательски слабеют…

Кроули стоит рядом с Гоппиусом и борется с желанием выглянуть наружу. А ведь насчёт адских врат он, похоже, ляпнул отнюдь не ради красного словца, и теперь вдруг осознал, что вот они, открылись — и он совсем рядом, в какой-то сотне шагов, и что будет дальше — не сможет теперь подсказать ни Книга Порога, ни его собственное оккультное учение «Телема».

Я встряхнулся — как собака, всем телом, сбрасывая с себя остатки наваждения. Марк и Татьяна уже пришли в себя, опомнились, и глядят на меня выжидающе.

— Ну, что застыли? — удивительно, но я сумел-таки заговорить. — Оружие к бою! На всё про всё у нас минуты три, пока Барченко не опомнился. Марк, Таня — бегом за Блюмкиным. Он, надо полагать, в медицинской палатке, здесь я его не видела. Елена, постой у дверей. И никого не пускай, хорошо?

Я ожидал язвительной реплики, но она только кивнула и достала из-за отворота кожанки (и когда это успела её надеть?) «Браунинг №1». Я последовал её примеру, выдернув свой пистолет из коробки, и шагнул внутрь, не забыв захлопнуть за собой дверь. Гоппиус обернулся — и увидел уставленное прямо в лицо ему дуло. Конечно, размерчик не тот, что у «Кольта 1911», но когда он смотрит прямо в физиономию, то диаметр его разрастается до габаритов железнодорожного тоннеля…

— Власть переменилась, Евгений Евгеньевич. — я позволил себе усмешку, надеюсь, в меру гадкую. — Сейчас вы отходите от аппаратуры, ни к чему не прикасаясь, и садитесь вон туда, в уголок, прямо на пол. Руки я вам, уж извините, свяжу, так нам обоим будет спокойнее.

Гоппиус пытался что-то сказать, но вместо этого издал какое-то сдавленное, жалобное мычание. Я быстро стянул ему запястья заранее припасённым куском провода.

— Теперь вы, мистер Кроули!

Я говорил по-русски, но чёрный маг всё понял. Он подошёл и послушно протянул руки.

— Теперь оба сидите очень-очень тихо — и тогда, если повезёт, доживёте до вечера.

Дверь распахнулась, в лабораторию вошла Татьяна. За ней в двух шагах шёл Блюмкин — Марк поддерживал его под локоть. Елена пропустила ивсех троих внутрь и последовала за ними. Последним в помещение прошмыгнул Алкаш — и тут же забился под стол, рыча оттуда на весь мир, ставший в одночасье таким пугающим и неуютным.

Я вытащил из-за стойки с приборами ещё одно лабораторное кресло — точную копию первого. Нашарил на полке жгуты проводов и принялся по одному подключать их к клеммам. Никаких штыковых разъёмов — приходится откручивать гайки, наматывать медные жилки, потом снова затягивать.

А минуты стремительно утекают. Сколько их ещё должно пройти, чтобы Барченко надоело любоваться на Гиперборейский Порог, и он вернулся в лабораторию? А ведь ещё есть пирокинетик Егор, которого я совершенно упустил из виду — если он решит, что мы задумали что-то скверное, запросто может пустить в ход свой огненный талант, и тогда нам всем тут мало не покажется…

…так, последняя гайка затянута. Делаю знак Марку — усадить «дядю Яшу» в кресло, проверяю положение ручек, тумблеров, стрелок на шкалах многочисленных приборов. Елена стоит у двери, слегка приоткрыв её стволом пистолета, и смотрит наружу. Так, с этой стороны пока можно ничего не опасаться.

— Кх-х… Давыдов, что всё это значит? Что вы задумали?

Ого, у Гоппиуса прорезался голос?

— Сейчас сами всё увидите. Вы, главное, не делайте резких движений, а то вон, собака нервничает…

Алкаш уже справился со своими собачьими страхами, вылез из-под стола и теперь вместе с Татьяной стережёт пленников. Вид у пса действительно не слишком приветливый — шерсть на холке дыбом, верхняя губа подрагивает, обнажая здоровенные жёлтые клыки.

— Да, но как же…

— Каком кверху. Или вам ещё и рот заткнуть?

Гоппиус замолкает — глаза его, уставленные на меня полны страха пополам с удивлением.

…Не ожидали, Евгений Евгеньевич? Я, признаться, и сам не очень-то ожидал…

Всё. Время вышло. Теперь — только вперёд. «Гоу! Гоу! Гоу!» — как кричат сержанты-десантники в голливудских боевиках, когда по одному выталкивают солдат в открытый люк самолёта, за которым ничего, кроме прочерченной трассерами бездны, и единственная надежда за спиной, в собственноручно уложенном и туго, как полагается, затянутом парашютном ранце.

Х

Если я чего и опасался всерьёз — так это рецидива потери памяти, который случился со мной при том, первом «обмене разумами». Хотя, насколько мне было известно, «дядю Яшу» минула чаша сия — придя в себя у меня на даче, он ясно и отчётливо помнил всё. Но беспокойство никуда не девалось — наверное, потому, что для меня сейчас даже частичная амнезия стала бы подлинной катастрофой. Справится Марк или нет — это ещё бабушка надвое сказала, несмотря на то, что я в деталях, несколько раз подряд, объяснил ему и заставил повторить всю последовательность действий. Любая ошибка здесь могла стоить нам очень дорого, и меня по-настоящему пугала мысль выпустить ситуацию из-под контроля, и ремни, стягивающие мои запястья и лодыжки, ничуть не прибавляли уверенности.

Наверное, это было написано у меня на физиономии, потому что Марк, положив руку на рубильник (в другой руке у него был пистолет) состроил успокоительную мину — «ничего, мол, обойдётся, до сих пор сколько раз обходилось, вот и сейчас…» — и дёрнул эбонитовую ручку вниз в тот же миг, когда я крепко зажмурился.

Не было ничего — я просто открыл глаза и увидел затылок стоящего возле контрольного щита Марка. А потом и того, на кого он смотрел -самого себя, спецкурсанта Давыдова во втором лабораторном кресле, установленном напротив, шагах в пяти от моего. Сидящий тоже пошевелился, издал негромкий стон, открыл глаза и дёрнул руку к лицу, чтобы протереть глаза, никак не желающие разлипаться. Но ремни, которыми мы предусмотрительно обездвижили моё бывшее тело, держали крепко, а потому Алёша Давыдов — на этот раз действительно он, а не самозванец, овладевший его телом — ограничился ещё одним стоном.

Дальнейшее было расписано буквально по движениям. Елена оторвала взгляд от входной двери (из-за неё по-прежнему доносился многоголосый гул) и шагнула к полкам. Взяла блестящую коробочку стерилизатора — я заметил, что пистолет она при этом положила на полку, — извлекла оттуда шприц, ампулу, умелым движением обломила её хвостик и погрузила иглу в прозрачную жидкость. Я дождался, когда она закатает парню рукав — Алёша смотрел на неё безумными глазами, даже сделал попытку отстраниться, — и сделает укол куда-то в сгиб локтя, после чего наклонился к своему правому запястью и, орудуя зубами, ослабил стягивающий его ремень.

Усаживая «дядю Яшу», Марк затянул его гораздо слабее, чем у второго «пациента», и мне без труда удалось справиться с обеими пряжками. Я встал и сделал несколько шагов к креслу Давыдова. Марк, увидав это, поднял удивлённо брови — согласно не раз оговоренной процедуре, я должен был спокойно сидеть и не рыпаться, пока они не приступят ко второму, заключительному этапу действия. Но я вдруг понял, что хочу посмотреть на прежнюю свою оболочку вблизи — тем более, что вернувшийся в неё подросток уже опустил веки глаза и, кажется, вот-вот отрубится. Посмотреть настоящему Алёше Давыдову в глаза я бы, наверное, не решился — слишком много неприятностей я доставил ему, слишком много проблем ему ещё предстоит — и, тоже по моей вине. Пусть даже и неумышленной.

А пока — я заглянул в небольшое зеркало, висящее в простенке между двумя шкафами. И снова потрясения не случилось — видимо, я достаточно подготовил себя к тому, что увижу, а поэтому помятая физиономия Блюмкина воспринималась, как должное. В остальном последствия «обмена разумов» никак не сказались на моём визави — разве что, непривычная слабость, ощущаемая в каждой мышце, разительно контрастировала с состоянием прежнего моего тела, которое я, как мог, старался поддерживать в форме.

Впрочем, двигаться и совершать осмысленные действия эта слабость не мешала. И даже какого-то сколько-нибудь заметного искажения масштабов окружающего пространства не наблюдалось — ну да, ведь мы с «дядей Яшей» были примерно одного роста, насколько я мог судить не прежним нашим встречам… Я снял с плеча Алёши Давыдова коробку с «Браунингом» — для этого пришлось расстегнуть пряжку на её ремешке — и перекинул через плечо. Что ж, всё правильно: оружие после десяти с лишним лет перерыва возвращается к законному владельцу, который сделал его частью истории.

Утвердив деревянную кобуру на положенном месте, на левом бедре, я наклонился и извлёк из-за своей бывшей краги метательный нож — о нём я, признаться, напрочь забыл, когда планировал свои действия. Нож этот не принадлежал Блюмкину, это было сугубо моё, собственное приобретение — но забрать его туда, куда отправится моё «я» спустя считанные минуты, всё равно не получится. Алёше Давыдову оставлять нож тоже не стоит — порежется ещё…

Дверь с треском распахнулась — Алкаш с рычанием отпрыгнул в сторону и припал к земле, оскалив клыки. На пороге лаборатории стоял Бокий, всклокоченный, босой, в распахнутом френче, из-под которого виднелась несвежая исподняя рубаха. Левой рукой он опирался на косяк — ноги, похоже, плохо держали — а правой ходуном ходил «Маузер-боло». Ствол его смотрел куда-то между Еленой и Марком, который замер, глядя на чекиста остановившимися глазами, напрочь забыв, по-видимому, о «Кольте», кургузый ствол которого едва высовывался из сжатых пальцев.

«…Отыскал всё-таки, сволочь, успел подумать я, и где только патроны раздобыл, я же их с собой унёс?..» — и тут события понеслись со скоростью горной лавины. Елена сильно, двумя руками, оттолкнула Марка — тот, не устояв, полетел на пол, «психологиня», перепрыгнув через его ноги, кинулась к полке, где рядом с коробочкой стерилизатора поблёскивал пистолет. Укороченный ствол «Маузера-боло» вильнул следом за ней и…

Бац!

Бац!

Бац!

Грохот «Маузера», оглушительный в этом замкнутом пространстве, безжалостно стеганул по барабанным перепонкам.

Бокий промахнулся — руки ещё дрожали после лошадиной дозы снотворного, и все три пули ушли в стену, по счастью, не задев ни Елену, ни застывшего со связанными руками на стуле Гоппиуса, ни тонкую аппаратуру. Бокий ощерился, перехватил рукоять пистолета обоими руками и…

Времени нащупывать защёлку кобуры, вытаскивать «Браунинг» и орудовать затвором, досылая патрон, у меня не было. Нож, который я так и не успел засунуть за голенище сапога, серебряной рыбкой мелькнул в воздухе — и угодил моему противнику в лицо. Удар пришёлся тупой стороной — навык пользования метательным ножом больше мышечный, а «дядя Яша», похоже, никогда не упражнялся в этом искусстве. Тем не менее, цельнометаллическая, лишённая даже обмотки, рукоять рассекла кожу над правым глазом — от неожиданности он отшатнулся и следующие два выстрела ушли в потолок. На этот раз в ответ пальбе что-то стеклянно задребезжало в недрах установки Гоппиуса.