Хранить вечно. Дело № 3 Батыршин Борис

VIII

— Это здесь… выдохнула Татьяна и качнулась на подгибающихся коленях. Я подхватил её под локоть и сквозь грубую ткань куртки ощутил мелкую дрожь.

— Здесь. — повторила она почти шёпотом. — Дальше можно не искать. Вот прямо тут, я уверена…

И ткнула зажатым в руке прутиком «искалки» в крутую каменистую осыпь, сползающую от подножия скалы к воде. Странная это была осыпь: ни травинки, ни чахлого кустика между камнями, в отличие от таких же осыпей справа и слева по склону — они-то могли похвастаться пусть не слишком буйной, но всё же растительностью. А ещё цвет камней был другой, не светло-серый, как по всему берегу, а гораздо темнее — благодаря этому осыпь издали смотрелась как грязный потёк на светлом фоне. Другое тёмное пятно маячило метрах в трёхстах дальше по берегу и значительно выше — это «Старик Куйва» собственной персоной наблюдал за нами со своей скалы. Вдоль позвоночника пробежались ледяные коготки озноба, и я, воровато оглянувшись на спутников — не видят ли? — трижды сплюнул через левое плечо.

На берегах Сейдозера, в окружающих его ущельях и скальных отрогах, мы работали уже третьи сутки. НА второй день, к вечеру, мы обнаружили в одном из ущелий нечто загадочное: рядом с сейдами, там и сям пятнами лежащими на склонах, высилась желтовато-белая колонна, смахивающая на гигантскую восковую свечу, вроде гигантской свечи, а рядом с ней здоровенная, обтёсанная в форме куба, каменная глыба. На другой стороне отрога с севера угадывалась изрядных размеров пещера, а рядом с ней — каменная кладка, напоминающая замурованный склеп. Татьянины «искалки» живо отреагировали на находку — но, стоило приблизиться к загадочным объектам поближе, как прутики словно потеряли свою силу и безжизненно заколебались в Татьяниных ладошках, ставя жирный крест на нашем энтузиазме. Пришлось поворачиваться и тащиться вниз, к воде, откуда предстояло начать всё заново…

Р-р-р-гав! Гав! Р-р-р-гав-р-р-р…

Я обернулся. Наш четвероногий спутник застыл шагах в десяти позади нас, у края осыпи, словно не решаясь перейти поставить лапу на её камни.

— Ну что ты, ничего тут страшного… — я хотел погладить Алкаша, но пёс издал низкое горловое рычание и попятился. Ему тоже не нравилось это место — он постоянно озирался, рычал, подскуливал, а пару раз даже порывался выть, совершенно по-волчьи.

— Вот и Барченко в статье о прошлой экспедиции писал, что их собаки тоже пугались некоторых мест, вроде сейдов, заваленных пещер или дороги, выложенной каменными плитами. — сказала Татьяна. — Раз Алкаш так реагирует на эту осыпь, значит, с ней что-то нечисто. Похоже, мы нашли, что искали!

— Можешь ещё раз показать? — попросил я. — Ну, как прутики твои реагируют…

Когда мы вышли на подозрительную осыпь, оба «биолокатора» в её руках синхронно повернулись на девяносто градусов, указывая на её верхнюю часть. Татьяна охнула от удивления — ни разу ещё заветные прутики не реагировали так бурно.

— Хочешь, как вчера, меня на себе назад тащить? — сощурилась девушка.

— Так сильно устала?

— И даже ещё сильнее.

— Жаль, Евгения Евгеньевича нет. — посетовал Марк. Он снял куртку, сложил в несколько раз и положил на камень. Татьяна, благодарно кивнув, села. — Столько дней ковырялись впустую весь северный берег обшарили. А стоило ему уехать — так сразу и нашли! Обидно ему будет…

— Ничего, как-нибудь переживёт. — отозвался я. — Может, это вообще из-за него мы столько времени впустую потратили? Какие-нибудь помехи от него исходят... А что, столько времени со своей аппаратурой в подвале просидел — вполне мог чем-то таким пропитаться. Излучением каким-нибудь или аурой… нейроэнергетической! А теперь она Татьяниным «искалкам» мешает!

Я намеренно молол откровенную чушь, провоцируя собеседника на весёлый спор — но тот явно не собирался влезать в дискуссию. Сегодня Марк, воспользовавшись отсутствием начальства, отбывшего на разборки в базовый лагерь, отправился с нами. На хозяйстве мы оставили на второго пограничника и проводника-Ивашку. Тот, узнав, куда мы собираемся идти, устроил форменную истерику: хватал нас за руки, лопотал, мешая лопарские и русские слова, из которых мы разобрали только: «худо будет!», «Старик Куйва…» и «помрёте, однако!»

— Нашёл, о ком жалеть! — хмыкнул я. — Хоть денёк отдохнём от его занудства. Тань, ты посиди пока с Марком, а я местечко это вешками помечу, на кроки нанесу — и будем возвращаться. Сама-то дойдёшь или, правда, нести?..

Татьяна замолчала, прислушиваясь к своим ощущениям.

— Дойду, наверное. Шинели-то у вас всё равно нет, на чём нести собрался?

Марк тут же стал рассуждать, что носилки можно соорудить и из наших с ним курток, а я полез вверх по осыпи, зажав под мышкой связку прутьев с привязанными к ним с тряпками. Татьяна не ошибалась, я ясно это ощущал, и не спрашивайте, как — селезёнкой, печёнкой или другими какими-нибудь внутренними органами, отвечающими за пресловутое шестое чувство. Просто знал — это здесь.

Всё это я изложил спутникам, когда закончил возиться с вешками. Татьяна к тому времени уже немного передохнула — и предложила сразу после ужина отправляться в базовый лагерь, на Ловозеро, чтобы порадовать Барченко. Я не возражал, мне и самому нужно было побывать там. Отправив проводника Ивашку за оленями (Татьяна не вполне ещё восстановила силы, пеший переход был бы для неё слишком серьёзным испытанием), я запихнул в полевую сумку-планшет кроки со свежими, сделанными сегодня пометками. Пёс, довольный тем, что мы покинули страшное место, крутился возле Татьяны и выпрашивал подачку, А вот Марк сидел и дулся — я, на правах старшего, объявил, что он остаётся ждать нас в лагере. И пусть с утра, чтобы не терять времени даром, размечает место для будущих построек. Когда мы вернёмся — каждая минута будет на счету.

— Нашли, товарищ Коштоянц! За губой, в ельнике — стоянка! Сам обнаружил, и бойца там оставил, стеречь.

Вообще-то старшина-пограничник не обязан был докладывать. Но — почему бы не исполнить пустяковую просьбу красивой, вежливой, да ещё и образованной женщины? В Кандалакше, где он прослужил три с половиной года, (редкие поездки в Мурманск не в счёт) таких днём с огнём не сыщешь. Хотя, конечно, засматриваться на заезжую москвичку (или откуда она там?) — это для молодых, а при его годах и должности, вроде как, и несолидно…

Елена встала с бревна, старательно отряхнула юбку от налипшего мусора и клочков сухого мха.

— Что ж, ведите Семён Ефимыч, показывайте!

— Отведу, чего ж не отвести? — засуетился старшина. — Только вы бы того, переобулись, если есть во что. Берег тут заболоченный, башмачки свои изгваздаете!

— Ничего, я привычная. — Елена подхватила со дна лодки небольшой саквояж. — Да и переобуваться не во что, всё в лагере осталось. Ну, ведите, где там это ваше болото?

Остров Курга, самый крупный на Ловозере, имел в длину вёрст семь, и на треть состоял из болот — мелких, укрытых пластами мха, из которых то тут, то там, торчали серые, в чёрных пятнах лишайников, валуны. Оставшиеся две трети острова занимал редкий, хилыый лес, крошечные озёра, да торчала над ёлками да берёзами пологая верхушка горы Чёрная Варака. У её отрога, в жидком ельнике, покрывающем берега заливчика Летняя Курга (Ефимыч назвал его на местный манер, «губа») и была обнаружена неизвестно чья стоянка. Идти туда было недалеко, но старшина сделал изрядный крюк вдоль кромки болотины, стараясь избавить московскую гостью от необходимости прыгать по кочкам.

Оказавшись на месте, старшина отдал винтовку дожидавшемуся их бойцу, а сам, согнувшись в три погибели, стал исследовать кострище и почву вокруг. Елена смотрела на эту сцену, едва сдерживая улыбку — старшине сейчас не хватало увеличительного стекла на ручке да каскетки британского фасона, чтобы походить на сыщика из рассказов Конана Дойля.

— Человек пять тут было, и ушли они не меньше полусуток назад, угли в кострище холодные. — заявил он, закончив изыскания. — Это не местные, приезжие с материка. Следы оставлены не сапогами — подошвы рубчатые, а такой обуви тут отродясь ни у кого не было. И вообще, лопари и русские охотники-промысловики, стоянки свои совсем иначе устраивают. Пришлые это, так и запишите, товарищ Коштоянц!

И покосился на блокнотик, который Елена извлекла из саквояжа.

— Запишу. — она кивнула. — Семён Ефимыч, у меня к вам просьба. Скажите бойцам, чтобы не шумели — лучше всего, если даже разговаривать не будут. Это ненадолго.

— Слыхал, Федор? — старшина цыкнул на одного из пограничников. — Язык свой длинный прикуси, а ежели хоть словечко скажешь — в нарядах настоишься!

Женщина щёлкнула блестящими шариками, запиравшими саквояж, и на свет появились два куска медной проволоки со спиралями на одном конце и Г-образным изгибом на другом. Вслед за ними она вытащила две точёные деревянные рукоятки, вставила проволочки в них.

— И ещё… — она строго посмотрела на пограничников, с интересом наблюдавших за этими приготовлениями. — Пожалуйста, отойдите от меня шагов на пять, и постарайтесь не приближаться, пока не разрешу. Мне нужно сосредоточиться.

Маршрут чужаков, устроивших стоянку, прослеживался вполне отчётливо, и Елена шла по нему, как бладхаунд по кровавому следу подстреленного зверя. Идти пришлось не далеко — шагов двести через жидкий ельник, и они вышли к озеру. Западный берег едва просматривался в тумане километрах в трёх с половиной, но сейчас Елену заинтересовало другое — вдавленный в песок отпечаток чего-то вогнутого и будто, разделённого надвое острым ребром.

— Днище лодки? — спросила она, обращаясь к старшине. Тот присел на корточки и принялся ковырять песок пальцем.

— Оно самое и есть. — вынес он вердикт. — а у вас острый глаз, товарищ Коштоянц!

— Можно просто Елена. — улыбнулась женщина.

— Не положено. — старшина нахмурился. — Порядок должен быть, потому как служба!

— Как скажете, Семён Ефимыч. — Елена одарила его новой улыбкой. — Так здесь, значит, приставала лодка?

— Да, но только не лопарская дощанка. — старшина потыкал в отпечаток днища сапогом. — Видите: след гладкий, а посредине что-то будто врезалось в песок?

Женщина кивнула.

— Это киль. След этот оставлен днищем катера — их делают из фанеры или металла, потому и нет швов от досок.

— Разрешите, тащ старшина? — подал голос один из бойцов.

Ефимыч смерил выскочку сердитым взглядом.

— Ну, говори. Только коротко и по делу, не видишь, люди заняты?

— Я по делу. — кивнул пограничник. — По-моему, это след от гидроплана.

Старшина удивлённо вздёрнул брови, наклонился и ещё раз осмотрел песок.

— А почему след только один? От гидропланов два должны остаться…

— Это от поплавковых будет два следа — скажем, от тех, на которых мы на озеро прилетели. А тут след один, значит, причаливала летающая лодка, вроде немецкой «Дорнье-Валь». Я такую в кинохронике видел, про спасение команды дирижабля «Италия» — на ней ещё сам Руальд Амундсен летал.

— И что, спас? — шёпотом осведомился второй боец.

— Нет, погиб, пропал без вести. — помотал головой Сергеев. — А итальянских аэронавтов снял со льдины наш, советский ледокол «Красин». Разыскал их лётчик Чухновский, на таком же поплавковом «Юнкерсе», что нас сюда привёз.

— А ну, отставить посторонние разговоры! — прикрикнул старшина Ефимыч. — Так, говоришь, летающая лодка?

— Так точно, тащ старшина, она самая и есть.

— Вот и лопари говорили про лодку с крыльями… — он покачал головой. — А ведь, похоже, прав ты, Сергеев! Хвалю!

— Вы, видимо, хорошо разбираетесь в самолётах, молодой человек? — спросила Елена.

— Так Сергеев в аэроклубе занимался! — влез второй пограничник. — Он и в экспедицию попросился, чтобы к технике быть поближе. А его, вместо того, чтобы аэропланам хвосты крутить, посылают лес обшаривать!

— Боец Сергеев дал ценные сведения. — сказал старшина — Учись, Федор, а то всё бы тебе языком молоть. Ну да ничего, я тебя научу службу понимать: как вернёмся — три наряда, сортиры чистить.

Сергеев, услыхав вынесенный старшиной вердикт, сразу приободрился. Фёдор, наоборот, посмурнел.

Елена прошлась по берегу, вскарабкалась на торчащий из песка валун и принялась оглядываться. Словно заправский первооткрыватель, ухмыльнулся про себя старшина Ефимыч, разве что подзорной трубы не хватает.

— Здесь мы, кажется, уже всё осмотрели. — сказала она. Предлагаю перебраться на другой берег. Вряд ли те, кто прилетел сюда, ограничились одним только островом Курга.

Старшина хмыкнул и почесал затылок.

— Плыть-то тут изрядно, товарищ Коштоянц. А только эти, прилетевшие — как они на другой берег перебрались, если самолёт ихний тут стоял? Следов от лодки мы ведь так и не нашли…

— Резонно, товарищ старшина. Молодой человек… — она улыбнулась Сергееву, — помогите мне спуститься!

Она легко спорхнула с валуна — прямо в распростёртые руки обрадованного таким поворотом событий бойца. Фёдор, с завистью смотревший на товарища, заметил, что женщина отнюдь не сразу высвободилась из его рук, а дала подержать себя в объятиях. Вот так всегда: одних и начальство похвалило, и московскую барыньку довелось потискать — а другим, значит, сортиры чисти? Где, спрашивается, справедливость?

Елена тем временем снова извлекла из саквояжа свои медные загогулины. Наученные опытом пограничники поспешно сделали несколько шагов назад.

Поиски не затянулись. В десяти шагах от первого отпечатка старшина обнаружил ещё один след — словно в песок вдавилось что-то большое и округлое, совсем непохожее на дощатое днище лопарских посудин или острый киль летающей лодки. Скорее это смахивало на то, что здесь лежало какое-то морское животное вроде нерпы или тюленя, подумала Елена. Здоровенный такой тюлень, упитанный, с круглыми боками.

…Но разве в Ловозере водятся тюлени?...

Старшина присел на корточки и внимательно осмотрел загадочный отпечаток.

— Это резиновая лодка. — сообщил он. — Вроде наших ЛМН-1, которые для разведчиков. Я видел такую в Мурманске — только-только на заставу прислали. Нам тоже обещали дать, но пока что-то тянут…

Он ещё раз склонился к песку и чуть ли не обнюхал отпечаток. Потом пошарил вокруг и вдруг издал радостный возглас.

— След от ботинка! Его, правда, водой сильно размыло, но ещё можно различить — подошвы такие же, как те, у костра.

Он выпрямился и посмотрел на противоположный берег.

— Вот тут они и переправились: достали лодку из гидроплана, надули и поплыли. Только это трудное дело, товарищ Коштоянц: через озеро, в паршивой резинке, да впятером! Проще было бы гидроплан прямо там посадить, что ли…

Елена припомнила рассказ Алёши Давыдова — у них на озере в Альпах тоже была надувная лодка, привезённая на гидроплане.

— Вы, кажется, говорили, что на том берегу встречаются стойбища лопарей?

Старшина кивнул.

— Ну, вот вам и ответ. Прилетевшие, кем бы они ни были, не хотели себя обнаруживать, и предпочли кружной путь — долгий, зато сравнительно безопасный.

Ефимыч недоверчиво хмыкнул.

— Оно конечно, только я вот что вам скажу, товарищ Коштоянц: от лопарей в здешних краях не спрячешься, хоть ты до одури закружись. Пяйвей-то и Давыдка Кавнеев этих чужаков всё одно углядели, как те ни осторожничали!

— Так может, их и на том берегу видели? Так что, товарищ старшина, лучше и не спорьте, плыть всё равно придётся.

— Да я разве ж спорю? — Ефимыч пожал плечами. — Надо — значит надо, мы с понятием…

Она оценивающе взглянула в сторону западного берега озера, прячущегося за грядой мелких безлесных островков.

— Хорошо бы до вечера успеть. Только прикажите, товарищ старшина, своим бойцам привезти лодку сюда — что-то мне не хочется назад через болото тащиться.

IX

Несмотря на захватывающую дух красоту панорам Сейдозера, на его берегах и в бесчисленных ущельях, прорезающих горный массив Ловозерские тундры, царило нечто, для чего Яша даже слов подобрать не мог. Мутное, липкое, оно давило на мозг, угнетало и, если вовремя не опомниться и не убраться подальше, способно было вогнать в глубокую депрессию. Давыдов же словно ничего не замечал: карабкался со своими спутниками на каменистые осыпи, бродил вдоль берега да рассматривал с некоторым интересом, сейды, гигантские каменные «свечи», шары, покоящиеся на гранитных основаниях и замурованные склепы-пещеры — от одного вида ровно обтёсанных плит, уложенных, возможно, руками мифических гиперборейцев, Яшу пробирал озноб. Как эта мертвящая аура просачивалась через барьер флэшбэка, совершенно не затрагивая тех, кто находился там во плоти — оставалось только гадать. Хотя нет, кое-кого, всё же, затрагивало: например, пса, который всю дорогу места себе не находил и, как мог, пытался объяснить на своём собачьем языке, что бестолковым двуногим не следует здесь находиться, а наоборот, надо улепётывать изо всех сил. Или девушку, специалиста по биолокации — Сейдозеро вытягивало из неё жизненную энергию через прутики-искалки, а она-то, бедняжка, была уверена, что дело в обыкновенной, вполне безобидной усталости…

Когда Татьяна сказала «Это здесь», Яша вслушался в собственные ощущения — и отключился. Помнил только, что на этот раз всё продолжалось необычайно долго: сначала он вместе с Давыдовым и его спутниками плыл через озеро на лодке, потом отыскали место, где закончили работу вчера; затем девушка не меньше часа, восстанавливала «отпечаток» ауры, и только после этого они ступили на ту страшную осыпь.

А может то, что «там» длилось несколько часов, «здесь» промелькнуло для него за считанные секунды? Яша не знал — он ведь не просто заснул, а вырубился, и пришёл в себя нескоро, когда мозеровская «шайба» отбила час пополудни. Или всё это, включая испытанное на той осыпи, было лишь ночным кошмаром, в который плавно перетёк флэшбэк? Такое случалось с ним и раньше — правда, не с такой глубиной восприятия… Или другой вариант: это своего рода плата за то, что ему отчасти удалось наладить связь с альтер эго. Не понадобилось никаких записей и уж, тем более, видеороликов — говоря принятым в будущем языком, они обменивались пакетами информации, упакованной в видения. Надо было только заранее сформировать такой «пакет» в своём мозгу — и при очередном флэшбэке он улетал к Давыдову-Симагину, как электронное письмо улетает к адресату на другой стороне планеты, стоит только кликнуть мышкой на кнопку «отправить».

А значит — не всё так плохо, чёрт подери! Яша встал с постели (колени при этом противно скрипнули) и босиком потопал в ванную комнату. За контрастным душем последуют две чашки крепкого кофе и поездка в Ленинку, чтобы там поработать со статьями и отчётами тех, кто побывал на Сейдозере после Барченко — экспедиции Колбановского, 1923-го года, и состоявшейся три четверти века спустя «Гипербореи-97» под руководством Виталия Дёмина. Той самой, после которой интерес любителей неведомого и непознанного к этим местам вырос необычайно…

Но, как любят повторять в здешней навязчивой телерекламе, «И это ещё не всё!..» Покинув библиотеку, он сядет в машину и поедет на дачу, где в подвале ждёт своего часа установка, настроенная на «обмен разумов». Зачем всё это — и данные о настройках, и отчёты об экспедициях — понадобилось его альтер эго в далёком тысяча девятьсот тридцатом году, Яша толком не понял, флэшбэк порой давал смазанные, неопределённые картинки. Или… им сознательно придан такой вид? А что, вполне рабочий вариант — если предположить, что альтер эго намерено скрывает от него некоторые (а может, и все?) подробности своего плана?

Впрочем, какая разница? Он всё равно получит то, что ему нужно, и сможет использовать полученное для реализации своего замысла — каков бы этот замысел не оказался в конечном итоге. Яша даже не был уверен, что Давыдову требуются именно эти сведения, и оставалось лишь надеяться, что он правильно истолковал информацию, полученную во время недавнего флэшбэка.

Его несколько напрягала подобная неопределённость — как и необходимость слепо доверять партнёру. Яша осознавал, что любая неудача, как и недобрый умысел его визави (что бы это ни значило в подобной ситуации) может закончиться для него самого скверно — но другого выхода попросту не видел. Как он прочёл в одной детективной книжонке ещё во времена своей юности — «когда карты сданы, надо играть». Яша всем своим существом ощущал, что если в последний момент дрогнет, откажется продолжать эту игру, то будет сожалеть об этом всё то не такое уж долгое время, что неумолимая судьба и столь же неумолимая биология отмерят его нынешнему телу. И, раз уж появилась возможность переиграть обеих этих сумасбродных дам — будет форменной глупостью ею не воспользоваться.

Как известно, человек предполагает, а бог располагает — или тот, кто отвечает в Ловозерских тундрах за эту функцию. Скажем, «Старик Куйва» собственной персоной. В общем, его (или чьим ещё там?) попущением все планы отправились псу под хвост: сразу по прибытии в базовый лагерь Барченко припахал нас к поискам исчезнувшего Карася. Он бы и ночью заставил искать — особенно Татьяну, прибытия которой ожидал с особым нетерпением. Но дневные поиски и последовавший за ними переход нелегко дались девушке, и за дело она взялась только на следующее утро. Мы с Алкашом всюду её сопровождали, причём я в дополнение к привычному «браунингу» прихватил с собой мосинский карабин — мало ли что за звери здесь могут встретиться? Во время поисков на Сейдозере нам приходилось видеть и медвежьи следы, и волчьи. Хотя — на дворе конец мая, пищи достаточно, и хищник, даже самый отмороженный, не станет лишний раз приближаться к людям, от которых по всей округе разносятся запахи костров, бензиновой гари и ружейной смазки.

О нашей находке на Сейдозере было… не то, чтобы забыто — скорее, тему отложили до лучших времён. Барченко категорически заявил, что Карась необходим ему для завершения подготовительных работ — и двое суток мы с краткими перерывами на еду и сон, обыскивали окрестные леса и болота. Раза три Татьяна объявляла, что «искалки», вроде, среагировали на человеческий след, но попытки проследить неизменно приводили нас либо в трясину, либо к берегу озера. Да что там искалки — чуткий нос Алкаша и то ничего не уловил, хотя и получил «ориентиры» в виде рубашки и несвежих подштанников Карася, позаимствованных из его палатки.

А на третий день, после обеда, мы, отойдя километра на три с половиной к северу от лагеря, нос к носу столкнулись с поисковой группой, в которую входила Елена. С ними был и пропавший Карась — в полуобморочном состоянии и сквозной пулевой раной в плечо, которая сильно воспалилась и уже попахивало гнилью. Возглавлявший группу старшина пограничников рассказал, что в паре километров отсюда они наткнулись на место жестокой стычки. Три мёртвых тела, судя по одежде, принадлежали нашим соотечественникам. Тут же валялись гильзы от патронов 7,6254. Самих винтовок не было — вероятно, те, кто уничтожил эту группу, выбросили их в ближайшее болото.

По положению тел легко определили, в какую сторону велась стрельба — и действительно, обшарив мелкий ельник на краю полянки, обнаружили там человеческие следы и россыпь коротких медных гильз солидного калибра. Кроме того, там нашлись следы «волочения» — так старшина определил полосы примятого мха, образовавшиеся от того, что кто-то тащил человеческое тело.

И следы и обнаруженные в ельнике гильзы вызывали массу вопросов. Старшина отрапортовал, что точно такие следы они видели сначала на острове Курга, возле брошенной стоянки, потом на берегу, где причаливал неизвестный гидроплан. Да и за те двое суток, пока группа шла по следу чужаков, им не раз попадались отпечатки рубчатых подошв нерусских ботинок. В предъявленных же старшиной гильзах я без труда опознал гильзы от американских патронов .45 АСР. Судя по тому, что на месте боя их собрали не меньше полусотни, огонь вёлся не из пистолетов, а из автоматического оружия, скорее всего — из хорошо знакомых мне «Томми-ганов». Несколько гильз нашлись и возле мёртвых тел. «Добивали, видать… — сказал старшина. — Я потом трупы-то осмотрел — дырки все здоровенные, от этих самых патрончиков. Мириканские они, для «Кольта», мне такие на Гражданке попадались. И потом ещё, в Туркестане, когда басмачей гоняли..."

Обследовав с «искалками» театр боевых действий, Елена довольно быстро обнаружила две «дорожки отхода». Первой явно воспользовались нападавшие с «Томпсонами» — часть следов были глубоко вдавлены в мох, что указывало на тяжёлый груз у тех, кто их оставил. И действительно, пройдя по этому следу метров триста, Елена и пограничники наткнулись на свежую, не слишком даже старательно замаскированную могилу. Что ж, кем бы ни были погибшие — по крайней мере, один из них успел открыть ответный огонь — и отомстить за смерть, свою и своих товарищей.

Могилы раскопали. В них лежали не одно, а два тела — в «ненашей» одежде и тех самых ботинках с рубчатыми подошвами. Документов, каких-нибудь мелочей, позволивших бы опознать национальную принадлежность мертвецов, в карманах не оказалось, но тут один из бойцов по фамилии Сергеев проявил недюжинную смекалку: он снял с трупов куртки, и обнаружил на подкладках потёртые фабричные ярлычки с надписями латиницей. Одну из курток старшина прихватил с собой вместе с гильзами сорок пятого калибра — улики, объяснил он, по инструкции полагается. Трупы чужаков вместе с телами трёх их жертв оттащили в подходящую рытвину и завалили лапником; место нанесли на карту и отметили вешками и затёсами на стволах елей. Вообще-то, согласно той же инструкции трупы следовало забрать с собой на предмет дальнейших следственных действий, но силами трёх пограничников и Елены сделать это было затруднительно. Старшина подумывал о том, чтобы оттащить всех пятерых покойников к озеру и отправить одного из бойцов за лодкой, чтобы в ней отвезти тела в лагерь — но решил повременить, пока не будет обследована вторая «дорожка отхода».

Эта цепочка следов тянулась на юг, примерно в сторону базового лагеря экспедиции, до которого оставалось верст пять. Идти по ней смог бы любой новичок — глубокие следы, оставленные двумя парами сапог, пятна крови на мху и стволах деревьев ясно указывали на то, что оба были серьёзно ранены. Так и оказалось: не успели пограничники с Еленой пройти и полутора километров, как наткнулись на привалившегося к стволу ели Карася, рядом с которым остывал труп в обнимку с трёхлинейным карабином. На мой вопрос: «а не было ли у убитого каких-нибудь документов?» старшина замялся, но, когда я предъявил ему свой ГПУшный аусвайс (вот, кстати, и пригодился!) — вручил мне две корочки с такими же четырьмя буквами на оттисках печатей. Одно из удостоверений принадлежало мертвецу; по фотографии, вклеенной во второе, старшина после недолгих колебаний опознал одного из трёх погибших на поляне.

«Только с одного из товарищей смог снять документы… — сказал он. — Да и то, как ухитрился, под пулями-то? Храбрый, видать был малый: сам кровью истекал, а о долге не забыл!»

Я шёл по тропе вслед за Татьяной и трусящим возле неё Алкашом. Пёс был доволен — хозяйка возвращалась в лагерь, где можно будет подлизаться к дежурным по кухне и выклянчить остатки кулеша, сваренного к обеду. За моей спиной хрустели ветки под ногами нагруженных двумя парами носилок погранцов, а на языке вертелись слова из старой пионерской песенки:

…Коричневая пуговка валялась на дороге.

Никто не замечал ее в коричневой пыли.

Но мимо по дороге прошли босые ноги

Босые, загорелые протопали, прошли….

Что ж, картина трагедии, разыгравшейся в прибрежном ельнике, пожалуй, вырисовывается. Четверо сотрудников ОГПУ и находившийся при них Карась решили сделать привал, но забыли об осторожности — и были внезапно атакованы пятёркой неизвестных.

…Ребята шли гурьбою из ближнего лесочка,

Последним шел Алешка и больше всех пылил.

Случайно иль нарочно, того не знаем точно,

На пуговку Алешка ногою наступил….

В последовавшей скоротечной стычке нападавшие разменяли двух своих на троих чекистов. Но, видимо, оставшиеся в живых не слишком стремились разделить участь погибших спутников — поскольку дали уйти двум тяжело раненым противникам. После чего, прикопали тела своих и отправились назад, туда, где они припрятали лодку — и дальше, через озеро, к дожидавшемуся гидроплану.

…А пуговка не наша — сказали все ребята,

И буквы не по-русски написаны на ней.

К начальнику заставы бегом бегут ребята,

К начальнику заставы, скорей, скорей, скорей!..

Тоже, кстати, характерный признак эпохи. Это в наши дни любой, прочитавший богомоловский «Момент истины» или одну из повестей Маклина, где описывается, как готовили к заброске в немецкий тыл британских коммандос, известно, что одежду и обувь надо брать неприятельскую — а со своей, если уж придётся ею воспользоваться, непременно надо спороть фирменные ярлычки. Здесь же, в пасторальном 1930-м до таких изысков пока не додумались.

…«Рассказывайте точно», — сказал начальник строго,

И карту укреплений перед собою раскрыл:

«Среди какой дороги, и у какой деревни

На пуговку Алешка ногою наступил?»…

Во этой стройной картине оставалось лишь два неясных момента. Первое: как Карась оказался с ГПУшниками? Выяснить это у него самого мы не могли: воспалившаяся рана дала сильнейший жар, он бредил, просил пить, порывался встать — и встал бы, если бы оставалось хоть немного сил. Очевидно было, что если немедленно не оказать парню нормальную медицинскую помощь, долго он не протянет — и уж точно, ни о каких расспросах прямо сейчас не могло быть и речи.

…Четыре дня искали, четыре дня скакали

Бойцы по всем дорогам, забыв еду и сон,

На пятый повстречали чужого незнакомца,

И строго осмотрели его со всех сторон.

А пуговки-то нету у левого кармана

А сшиты не по-русски широкие штаны,

А в глубине кармана — патроны от нагана

И карта укреплений советской стороны…

И второе, самое важное: что это были за люди, в нерусской одежде и обуви, вооружённые американскими пистолетами-пулемётами, которые прилетели на Ловозеро на гидроплане, и явно подбирались к нашему лагерю? И подобрались бы — не натолкнись они случайно на чекистов…

Вот так шпион был пойман у самой у границы.

Никто на нашу землю не ступит, не пройдет.

В Алешкиной коллекции та пуговка хранится,

За маленькую пуговку — ему большой почет!

Вот только мы шпионов так и не поймали — и это нехорошо, особенно если учесть, что перед стычкой с ГПу-шниками они вполне могли добраться до базового лагеря и всё там как следует рассмотреть. Охраны-то там, почитай не было, Барченко всех, кого мог, сдёрнул на поиски Карася. Вполне могли разнести там всё вдребезги и пополам — но, видимо, не имели такой задачи.

Что касается нашей пропажи, то бедняга Карась хоть и нашёлся, но он отнюдь не в том состоянии, чтобы его возвращение обрадовало Александра Васильевича. Даже если парень останется жив и сохранит руку, работать, или хотя бы связно излагать свои мысли он сможет ещё нескоро. Но — «маємо те, шо маємо», как говорят наши малороссийские небратья. Или здесь они пока ещё братья?..

Х

Страницы: «« « 345678910 » »»