Хранить вечно. Дело № 3 Батыршин Борис
Агранов вскрыл поданный адъютантом конверт — для этого он воспользовался бронзовым ножиком для разрезания бумаг, входившим в вычурный письменный прибор вместе сбронзовой же чернильницей, спичечницей и пресс-папье. Изделия не были антикварными, подобно многим, украшавшим столы лубянских коллег Якова Сауловича. Подарок уральских рабочих — массивную подставку из малахита венчал маленький бюст Железного Феликса, а на каждом из предметов красовался литой выпуклый медальон «5 лет ЧК-ГПУ». Точно такой же имелся на серебряном подстаканнике, а так же на нагрудном знаке, украшающем китель хозяина кабинета.
Разрезанный конверт полетел в корзину для бумаг. Агранов раскрыл картонную папку с надписью "Махаон" и положил сверху донесение, пробежал его ещё раз глазами — и задумался. Новости не радовали: агент сообщал, что попытка похищения Карася провалена. Яков Саулович поморщился и сделал на полях пометку — впредь присвоить «объекту» псевдоним и в впредь пользоваться им, не прибегая к фамилиям. Его упущение — надо было с самого начала проинструктировать Махаона» на этот счёт.
Итак, непредвиденная случайность — опергруппа захватила «объект», но при отходе, на привале подверглась нападению. Причём нападавшие, как выяснилось позже, прилетели на озеро в неопознанном гидроплане, высадились на большом острове в северной части озера и двигались по берегу на юг, к базовому лагерю экспедиции Барченко.
Нападавших было до пяти человек; вооружены американским оружием и имели одежду и обувь иностранного образца. В результате стычки опергруппа была уничтожена, но и чужаки понесли потери. Особо «Махаон» отмечал, что они не имели по-видимому, цели отбить Карася — когда тот предпринял попытку бегства с места боя, пришельцы не пытались организовать преследование, хотя и имели такую возможность. Скорее всего, их целью был лагерь экспедиции; однако, потеряв в стычке до двух человек убитыми (возможно, ещё были и раненые) от первоначального намерения они отказались и отошли к гидроплану, каковой и забрал их с озера.
Гидроплан при этом был замечен местными жителями, о чём те сообщили в лагерь экспедиции; посланная на поиски группа, в состав которой входил и сам «Махаон», обнаружила следы стоянки гидроплана на острове Курга и место, где прилетевшие переправились через озеро. В результате тут же организованного поиска, было обнаружено место стычки, тела убитых оперативников и чужаков (схема с местом временного захоронения прилагается), а так же сбежавший Карась. К сожалению, он тяжело ранен, пребывает в состоянии сильнейшего душевного расстройства, в связи с чем не в состоянии давать показания. В связи с этим принято решение не эвакуировать его по воздуху, а организовать лечение на месте, для чего из Кандалакши был переброшен самолётом военный хирург с фельдшером, а так же принадлежностями и медикаментами, необходимыми для операции. Особо следует отметить, что документы двух из пяти погибших оперативников достались, по-видимому, нападавшим. Удостоверения трёх других удалось изъять, приняв меры к тому, чтобы прочие члены экспедиции их не увидели. Сопровождавшим «Махаона» пограничникам разъяснено о недопустимости разглашения факта присутствия сотрудников ГПУ, в связи с чем с них взята надлежащая подписка…»
Второе донесение не было запечатано в конверт, хотя тоже имело в правом верхнем углу штамп «Совершенно секретно». Впрочем, это относилось к любой почти что бумаге, попадавшей в этот кабинет — кроме, разве что, газет, которые адъютант приносил своему патрону каждое утро и аккуратной стопкой складывал на журнальном столике в углу. В донесении сообщалось, что начальник Спецотдела ОГПУ Глеб Бокий в сопровождении порученца сегодня утром вылетел на самолёте в Ленинград; там он распорядился прицепить к пассажирскому поезду «Москва-Мурманск» спецвагон, на котором они оба уже вечером покинули город.
Агранов посмотрел на часы. Три часа ночи — Бокий прибудет в Мурманск через два с половиной часа, если, конечно, не сойдёт где-нибудь по дороге. Скажем, в той же Кандалакше, откуда его самолётом доставят прямо в лагерь Барченко…
Что ж, партия, очевидно, переходить в эндшпиль. Яков Саулович неплохо играл в шахматы, а потому нередко мыслил в соответствующих терминах. Строгие понятия, выработанные в этой игре за многие века, способствовали ясности мысли и помогали вычленять из происходящего ключевые моменты — чтобы точнее планировать собственные, неважно, ответные или упреждающие, действия.
— Значит, вы успели его допросить?
Для того, чтобы побеседовать наедине, нам с Еленой пришлось отойти от палаток шагов на двести. Барченко, перепуганный похищением Карася и несостоявшимся нападением, хотел было вообще запретить членам экспедиции покидать лагерь, вот и пришлось нам прогуливаться по берегу — так, чтобы оставаться на виду у часового-пограничника, и, вместе с тем, вне зоны действия его слуховых рецепторов. Ушей, проще говоря, а они у этих молодых парней, бдящих после вражьей вылазки на постах со всем своим комсомольским энтузиазмом, ох, какие чуткие…
— Допросом это назвать сложно… — Елена покачала головой. — Когда мы собирались возвратиться в лагерь — помнишь, я попросила тебя отправить Ефимыча за носилками?
Я кивнул. Предъявленное мной удостоверение с грозной четырёхбуквенной аббревиатурой возвело меня в глазах пограничников в ранг начальника нашей маленькой группы. И когда Елена шепнула мне, что неплохо бы раздобыть что-то поприличнее пары жердей и шинели для тяжело раненого Карася, я, недолго думая, отправил в лагерь старшину в сопровождении ещё одного бойца — носилок требовалось двое, чтобы доставить ещё и тело оперативника. Идти, если без сковывающей передвижение ноши, здесь было всего ничего, неполных три с половиной километра, и я рассчитывал что погранцы обернуться часа за полтора. А сам пока решил разжечь костерок — вскипятить чай в солдатском котелке и соорудить из имеющихся в вещмешке невеликих запасов пару-тройку бутербродов с тушёнкой. Котелком этим я разжился ещё в Москве, во время подготовки к экспедиции; имея привычную форму «боба», он был спаян из красной меди и весь былпокрыт толстым слоем зелёной патине — отчистив её, я обнаружил на боковине крышки выдавленную в металле дату: «июнь 1913» и буквы — СОЗ. Сестрорецкий оружейный завод, ну, конечно…
Пока вода весело булькала в этом предмете военного антиквариата (в покинутом мной 2022-м году реконструкторы или коллекционеры военной старины заплатили бы за такой артефакт хорошие деньги), Елена присела рядом с накрытым шинелью Карасём и стала тихо его о чём-то спрашивать. Я хотел присоединиться к беседе, но она сделала жест — «не мешай, мол», и я остался на своём месте, возле костерка. И вот, теперь пришло время удовлетворить своё законное любопытство.
— Поначалу Карась вообще не произнёс ни единой сколько-нибудь связной фразы. — говорила Елена. — Он сильно страдал от боли, жар вызвал помутнение сознания, но я не хотела колоть морфий, хотя у меня и был с собой шприц и одна ампула — ведь тогда он вообще ничего не рассказал бы. В итоге я поняла, что обычными расспросами не добьюсь ничего, только время зря потеряю — и решила прибегнуть к гипнозу.
— Так вы и это умеете? — удивился я. Елена усмехнулась.
— Я, если ты не заметил, вообще девочка способная. А в вашей коммуне у меня были отличные учителя — да и твоё присутствие, дорогой, не прошло бесследно. Не вдаваясь в подробности — я погрузила его в гипнотический транс по методу учителя Лао, и только тогда он начал говорить нормально.
— Вот уж не думал, что он и с вами занимается… — я всё не мог опомниться от этой новости: моя подруга и любовница, оказывается ещё и гипнозом владеет! — Не удивлюсь, мадам, что вы заодно научились читать мысли или, скажем, левитировать!
— Тогда бы меня не выпустили из Москвы, дорогой. — в её глазах плясали ехидные чёртики. — Ты будешь уже слушать, или и дальше станешь обижаться, что я посмела от тебя что-то скрыть? Как ребёнок, честное слово…
— Буду. — обиженно (всё-таки обиженно!) буркнул я. Положительно, спорить с этой женщиной невозможно.
— Ну вот… — она враз сделалась серьёзной. — исходя из моего опыта, в состоянии транса он должен был пробыть около получаса, после чего, лишиться сознания надолго. Если помнишь, так оно в итоге и произошло.
Действительно, в какой-то момент Елена подозвала меня и продемонстрировала впавшего в беспамятство собеседника. Он так и не пришёл в себя — ни пока мы дожидались старшину с носилками, ни когда волокли его на себе в лагерь. Я даже начал опасаться, а не склеил ли Карась ласты, но нет — дыхание было ровным, руки тёплыми. В себя он пришёл лишь наутро, после лошадиных доз каких-то препаратов, вколотых экспедиционным врачом. К обеду на самолёте из Кандалакши прибыл военврач в сопровождении ассистента, нагруженного блестящими коробками и кожаными несессерами, полными медицинских инструментов самого зловещего вида — и они оба взялись за раненого всерьёз.
За полчаса, подаренные гипнотическим трансом, Карась успел рассказать довольно много, прежде чем отрубился окончательно. Рассказанное почти целиком относилось к его работе с Барченко, точнее — к тому, что они на пару сумели выудить из той самой книги уже здесь, на Ловозере, в течение последней недели. Собственно, я и так догадывался, почему они целыми днями сидят вдвоём в палатке, выходя только для приёма пищи. И радовался, что меня отпустили на Сейдозеро, с Татьяной, а не заставили работать паранормальным усилителем — видимо, поиски места для установки «башни» (её части уже были доставлены из Питера по железной дороге и ждали своего часа в Кандалакше, в одном из станционных пакгаузов под крепкой охраной) начальник экспедиции счёл более важной задачей, нежели копание в древнем фолианте.
Несмотря на усилия Елены, рассказ Карася изобиловал белыми пятнами — то ли он сам не понимал толком прочитанного, то ли для того, чтобы извлечь эти сведения из его памяти требовались дополнительные усилия. Ясно было одно: хочу я этого или нет, но теперь мне придётся добраться каким-то образом до рабочих тетрадей Барченко, в которые он заносил все, что они с Карасём извлекли из древней страшной книги, ради обладания которой было пролито столько крови. Не самая приятная перспектива — но иного способа получить ясную картину того, что ждёт нас, когда Александр Васильевич учинит свой эксперимент, я не видел.
…Одно хорошо: на палатке начальника экспедиции нет замка, а значит отмычки (я на всякий случай прихватил их с собой, собираясь в эту экспедицию) мне, скорее всего, не понадобятся…
Всё оказалось даже проще, чем я ожидал. Этим же вечером Елена напросилась под каким-то пустяковым предлогом в гости к Барченко. Дождалась, когда учёный предложит гостье чаю, улучила момент — и бросила в его кружку крошечный белый шарик, мгновенно растворившийся в горячей воде. Дождалась, когда хозяин палатки заснёт, уложила его на походную койку — и вышла наружу, не забыв зашнуровать входной клапан. «Александр Васильевич работает. — сказала она часовому, охранявшему наш «административный квартал», состоящий из палаток Барченко и Гоппиуса, палатки с хозяйством радиста, рядом с которой тарахтел под брезентовым навесом дизель-генератор, и большого армейского шатра, где располагался медпункт. — Он просил передать, чтобы до утра ни в коем случае его не беспокоили, разве что случится что-то из ряда вон выходящее…»
Я дожидался Елену за нашей с Марком палаткой. Мой напарник всё ещё торчал на Сейдозере и, вероятно, проклял всё на свете, так что мне удалось избежать лишних расспросов — он уже неплохо меня выучил и догадался бы, что Лёха Давыдов опять что-то задумал.
— Можешь без опаски копаться в его вещах, дорогой. напутствовала она меня. — После этого шарика он проспит до обеда, а когда проснётся — будет часа два мучиться головной болью. Это если он не пил сегодня вечером; в противном же случае, проваляется до вечера. Свои записки Барченко держит в деревянном ящике, в углу палатки — он при мне убирал их туда. Ящик запирается на висячий замок. Справишься?
Правая рука, действуя независимо от моего сознания, нырнула в карман куртки. Всё в порядке отмычки на месте. Нож тоже — за голенищем сапога, так что извлечь его можно двумя пальцами и сразу пустить в ход. Ножен с парой ремней, чтобы пристёгивать их к левому предплечью, я так и не смастерил, хотя и не раз собирался.
— Справлюсь.
…Ну что ты будешь делать? Видно, не судьба мне свернуть с сомнительной тропки профессионального взломщика…
— Не думала, что мы будем делать с добытой информацией?
Я сам не заметил, как перешёл с Еленой на «ты» — то есть она и раньше так ко мне обращалась, но я предпочитал более уважительное «вы». Но, видимо, последние события сломали какую-то преграду, окончательно поставив нас на одну ступеньку.
— Пожалуй, копию стоит отослать в Москву, Агранову. Если с нами что-то случиться…
Она не закончила фразу, да это было и ни к чему. Всё и так понятно: Барченко заигрался с силами, к которым людям лучше вообще не прикасаться, и кто теперь скажет, чем обернётся его неудача — не только для заговорщиков и их оппонентов, но и для всех обитателей Земли. Ставки в этой игре были куда выше, чем высокие кресла на Лубянке и в Кремле, выше даже, чем мировое господство, о котором вообще-то никто и никогда не задумывался — нет, на кону в этой игре стояло само существование рода людского.
Жаль только одному из ключевых игроков не хватает времени задуматься над этим…
— Кстати, как ты связываешься со своим боссом? — поинтересовался я.
Елена чуть заметно усмехнулась, услыхав этот очевидный американизм.
— Ну, это проще простого. Один из пилотов завербован ГПУ, с ним и передаю сведения в Кандалакшу. Ну а там — в зависимости от срочности, либо с курьером в Москву, либо по радио. Текст сообщения шифрую здесь, сама, так что прочесть их никто не сможет.
— Бокий, если мне память не изменяет, заведует шифровальным отделом. — припомнил я. — Так что я на месте Агранова не был бы столь уверен.
Она пожала плечами.
Пока, насколько мне известно, проколов не было. И вряд ли теперь будет — чтобы расколоть шифр такой сложности, нужно время, а всё так или иначе, решится в ближайшие несколько дней.
Я кивнул, соглашаясь со своей женщиной.
… «Своей»? Ох, парень, не будь так самоуверен…
— Сейчас бы Марка сюда… — я выглянул из-за угла палатки, прикидывая, как бы понезаметнее прошмыгнуть мимо часового к резиденции Барченко. — С его талантом стоять на шухере — то, что доктор прописал!
В палатку Барченко заберёшься через заднюю стенку. — сказала Елена. — Только потом, когда выберешься наружу — не забудь ликвидировать следы подкопа. И вот ещё что: прикрути перед уходом «летучую мышь», пусть думают, что Александр Васильевич уснул. А то заглянут, увидят, что он спит, не сняв сапог и верхней одежды — и подумают, чего не надо…
«Летучей мышью» тут называли обыкновенную семилинейную керосиновую лампу.
Так может, мне заодно и сапоги с него снять? — ухмыльнулся я. — А что, мне не трудно.
Она улыбнулась и ласково потрепала меня по щеке.
— Иди уже… шпион!
ХI
Навесной замок, чьи дужки были продеты в петли большого, крашенного в зелёный цвет дощатого ящика (по-моему, Барченко позаимствовал его у авиаторов) не просопротивлялся отмычкам и минуты — всё же, приобретённый опыт взломщика давал о себе знать. «Летучая мышь» давала ровный жёлтый свет, и различать при нём каллиграфический почерк Барченко не составляло особого труда. Я наскоро пролистал извлечённые из сундука тетради. Сам автор записей уютно похрапывал на походной койке, прикрытый, маскировки для, рыжим одеялом из верблюжьей шерсти — и я надеялся что он, как и обещала Елена, проспит так хотя бы до утра. А если кто-нибудь заглянет в палатку, да хоть тот же Гоппиус — то я сижу, никого не трогаю, примус починя… то есть с бумагами работаю. А начальник экспедиции, притомившись от дневных забот, решил немного прикорнуть. Нет-нет, будить не надо — видите, устал человек, пусть поспит, скоро утро, предстоит ещё один длинный, полный трудов день…
Пробежав глазами первые несколько страниц текста, я убедился, что Барченко сохранил ностальгические чувства по своим литературным упражнениям, которым он предавался ещё до Революции. Выбранная мною тетрадь была заполнена в стиле, далёком от научных отчётов — зато прекрасно подходящим для фантастической повести. Впрочем, этим грешили многие из адептов «альтернативной науки» начала века, оформляя свои изыскания в виде литературных произведений, и сам Александр Васильич ярчайший тому пример. Он придерживался стиля, характерного для Луи Буссенара, и мне довольно долго пришлось продираться сквозь безупречно выстроенные словесные периоды, чтобы уяснить главное, то, ради чего я, собственно, и забрался в чужую палатку.
Если вкратце, то Барченко полагал — и, мало того, нашёл в добытой нами книге подтверждение своей теории! — что обитатели древней Гипербореи заставили покинуть наш мир некие силы, с которыми они не смогли справиться. Возможно, это были объединившиеся человеческие племена, вооружённые примитивным оружием из бронзы и железа, но зато многочисленные и полные жизненной силы.
Я в задумчивости перелистнул несколько страниц. Где-то я уже это читал — о древних, мудрых и, главное, нечеловеческих обитателях Земли, несмотря на всё своё могущество, не устоявших перед ордами дикарей, наших далёких предков. Победы давались им ценой огромных жертв, племена платили десятками, сотнями жизней за одного гиперборейца — но прежних хозяев Земли было слишком мало, и в итоге им пришлось уступить. Отступая, они приняли меры к тому, чтобы иметь возможность однажды вернуться — для этого и был создан Порог, запечатанная загадочными силами грань между этим миром и тем, куда ушли недорезанные нашими пращурами носители древнего знания.
Знакомый сюжет, не так ли? Магацитлы из «Аэлиты», древние, последовательно сменяющие одна другую расы мадам Блаватской, гиперборейцы из цикла «Тайный город» Вадима Панова — это уже наши дни… Значит, все эти фантазии, которые мы привыкли воспринимать, как общее место, всё же имеют под собой реальное основание — и наша экспедиция сейчас в нескольких шагах от того, чтобы прикоснуться к нему?
…А стоит ли — прикасаться? «Не пей из копытца, Иванушка, козлёночком станешь»…
На то, чтобы одолеть тетрадь от корки до корки у меня ушло часа полтора. Барченко, как и говорила Елена, не проснулся — разве что, время от времени громоподобно всхрапывал да ворочался с боку на бок, отчего походная раскладная койка отчаянно скрипела, и я всерьёз опасался, как бы она не развалилась под такой экстремальной нагрузкой. Но — ничего, обошлось; часам к четырём пополуночи (за маленькими, затянутыми целлулоидом и закрытыми брезентовыми клапанами-шторками окошками было совсем светло) я дочитал последнюю страницу, и откинулся на спинку складного парусинового стула…
«…Запечатывая Порог гиперборейцы не могли не принять меря на тот случай, что однажды, спустя многие тысячелетия, им придётся вернуться в этот мир. Для охраны Порога было оставлено несколько избранных — обитатели Гипербореи давно уже научились перемещать сознания из одного тела в другое, и поместили своих Стражей в представителей новой расы, и сделали всё, чтобы их бренная плоть могла бы сохраняться очень, очень долго. Решение было вполне разумным: если бы избранные умирали, передавая миссию по наследству своим детям или ученикам — то где гарантия, что те, являющиеся во всех смыслах обитателями нового мира, сохранили бы лояльность прежним его хозяевам? Так что оставалось только надеяться, что Стражи, вооружённые тайными знаниями ушедшей расы, дождутся своих хозяев по ту сторону Порога.
И, надо сказать, избранные вполне справлялись со своей задачей. Эпохи меняли одна другую, воздвигались и рушились царства, из тундры приходили кочевники с боевыми нартами и доспехами, сделанными из распиленных оленьих рогов. Свистели стрелы с наконечниками, вырезанными из бивней последних мамонтов; кровь людей, смешиваясь с кровью оленей, пропитывала мхи и растапливала снег. С берегов Северного Океана наползали, а потом отступали ледники; юные, полные энергии народы яростно враждовали между собой за места, не затронутые очередным обледенением, и в этих кровавых усобицах под нож нередко шли не только все чужаки, но и предавалось огню всё их наследие. В итоге, воспоминания о гиперборейцах почти стёрлись из памяти новых хозяев планеты. Но только «почти» — обрывки этих знаний хранились в родовой памяти шаманов, и время от времени выплёскивались в виде новых культов, в которых исчезнувшие гиперборейцы представали то в виде могучих и милостивых богов, то в виде злобных созданий, этим богам противостоящих.
Хуже было то, что время не щадило и самих Стражей. Да, по людским меркам они жили долго, практически вечно — но древние тайные знания не всегда спасают от прилетевшей в спину стрелы или ножа, воткнутого под рёбра. Примерно к 1200-му году от Рождества Христова Стражей осталось всего трое. И тогда они, понимая, что могут погибнуть, не дождавшись заветного часа распечатывание Порога Гипербореи, вынуждены были сделать то, чего так опасались гиперборейцы: доверить свою миссию обитателям нового мира. Проще говоря — людям.
Ни у одного из Стражей не было детей. Изменяя человеческие тела так, чтобы они могли принять чуждые им разумы, гиперборейцы заодно лишили избранных возможности оставить потомство. То ли они сочли, что избранных нельзя отвлекать от их главной миссии, то ли дело в чём-то другом, но факт остаётся фактом: у хранителей Порога Гипербореи не было прямых, по крови, наследников. А значит — их надо было искать среди людей.
К тому времени в странах Европы и Востока имелось множество тайных обществ, в основном, религиозного или оккультного направления. Почти все они, так или иначе, использовали в своих практиках понятия тайных знаний, доступных лишь достигшим высших степеней посвящения; знания эти, а так же связанные с ними ритуалы и артефакты, бережно хранили и передавали из поколения в поколение «посвящённых». Инструмент, таким образом, был — и Стражам осталось только применить его к своим целям, что и было сделано в течение последующих трёх десятилетий…
Последний из Стражей погиб в 1236-м году от Рождества Христова в испанской Кордове, при штурме города Фердинандом Кастильским. К тому времени в Европе уже насчитывалось не менее трёх десятков членов тайного ордена «Новые Стражи». Организации этой как бы и не существовало — её адепты все до единого, входили в состав других секретных и не очень обществ, орденов и союзов, и особенно много их было среди тамплиеров, чей орден стремительно набирал силу по всей Европе. И именно тамплиерами были трое Высших Стражей, которые только и были допущены до главной святыни, Книги Порога, составленной последними истинными Стражами в назидание своим преемникам...»
Я посмотрел на часы — ого, уже половина пятого! Скоро лагерь начнёт просыпаться, так что имеет смысл валить, пока меня тут не застукали. Да ивряд ли я сумею выудить из записок Барченко ещё что-нибудь — во всяком случае, за оставшиеся полчаса, которые я могу себе позволить. Но что-то заставило мою руку — честное слово, без всякого участия с моей стороны! — снова открыть тетрадь.
«… первые лет сто-сто пятьдесят «Новые Стражи» действительно занимались только тем, что берегли «Книгу Порога» да поддерживали существование собственной организации при помощи хорошо известных к тому моменту методов: ритуалов, степеней посвящений и, главное, тайны.Раз в полвека, выполняя завет своих предшественников, они навещали Сейдозеро — чтобы убедиться в том, что не нашлось никого, кто покусился бы на Порог. Для этого служил один из описанных в «Книге Порога» ритуалов, и сложность заключалась в том, что для его проведения требовалось как минимум, трое. Даже сейчас добраться до Ловозерских тундр — задача не из рядовых, и можно представить себе, насколько тяжело и рискованно это было в четырнадцатом от Рождества Христова столетии! Следовало ехать в Швецию, потом сушей или на рыбацких посудинах, следуя вдоль северного побережья нынешней Норвегии, добираться до Варангер-фьорда. Лежащие вокруг него земли — если можно назвать так голые скалы, тундру да болота с жиденьким редколесьем, где кое-как перебивались десяток-другой десятков лопарских семейств. Новгородцы, как и подданные короля Норвегии собирали с них дань ещё с тринадцатого века –Но после многих споров, частенько заканчивающихся кровопролитием датский король Кристиан IV (Норвегия была в Унии с Данией с 1380-го года) запретил пускать русских данщиков в Финнмарк. Кольский воевода в ответ велел гнать датских данщиков взашей с Мурмана, так что миром в этих краях не пахло до 1826-го года, когда Российская Империя и шведско-норвежское королевство не договорились о проведении границы.
Но — другого пути для посланцев Новых Стражей не было. Приходилось нанимать в проводники лопарей-колта, обитавших на Нявдемском погосте и уже оттуда добираться до Сейдозера, преодолевая по пути массу трудностей и ежеминутно рискуя встречей с хищным зверьём и не менее хищными лихими людьми, которые нет-нет, да и захаживали в эти дикие края — взять свою, разбойничью дань моржовыми шкурами, рыбьим зубом и пушниной с безответных лопарей…
В путь отправлялась группа, состоящая не менее, чем из десяти человек, и считалось большой удачей, если вернуться удавалось хотя бы половине. Увы, такое случилось лишь два раза за последующие пятьсот лет — гораздо чаще бывало так, что не возвращался никто. Каждая группа оставляла послание для тех, кто придёт по их следам через полвека — на куске пергамента, который каждый раз запечатывали в бронзовый пенал и прятали его в основании одного из сейдов. Насколько можно судить, только дважды случилось так, что ни одному из посланцев не удалось добраться до Порога…
Последняя «экспедиция» состоялась в первой половине девятнадцатого века, и в ней погибли два из трёх «Высших стражей». Тот, что сумел вернуться в Европу тоже долго не протянул — тяготы путешествия и последствия полученных в пути ран — но успел перед смертью спрятать Книгу Порога. Сообщать о тайнике, где теперь покоилась реликвия, братьям низших ступеней посвящения, поскольку подозревал некоторых из них в связях с набравшими тогда большую силу масонами. С этого момента следы древнего фолианта теряются — чтобы всплыть меньше чем через сто лет благодаря усилиям торговца древними еврейскими книгами и свитками Якуба Султан-заде. Под этим именем работал в Турции и на Ближнем Востоке Яков Блюмкин — разведчик, террорист и искатель приключений…»
А ведь Барченко действительно неплохо пишет, отметил я. Немного причесать текст — и его вполне можно положить в основу мистического триллера. Может, я так и сделаю — если всё же сподоблюсь вернуться в свой двадцать первый век? А что, старый мой приятель Игорь Перначёв с руками оторвёт, он такие истории весьма уважает — особенно если довести сюжет до логического финала.
...Жаль, я сам пока ещё не знаю, что это должен быть за финал…
«…но миссия Стражей Порога заключалась не только в том, чтобы проверять, не добрался ли до него кто-нибудь чужой. Гиперборейцы ясно понимали, что за несчётные века их изгнания на Земле может случиться всё, что угодно — и, возможно, сопротивление её новых хозяев будет куда упорнее и страшнее, чем натиск некогда сокрушивших их племён. А значит — надо обратить их силу против них же самих!
Такой способ был — и именно описание необходимых для него действий и составляло большую часть Книги Порога. Когда приблизится долгожданный час, говорилось в ней, Стражи должны — нет, не распечатать, а лишь приоткрыть дверь между мирами — и переслать на ту сторону некоторое количество человеческих особей. А, поскольку пересечь Порог, отделяющий нас от того места (Межмирья? Другой Вселенной? Иного измерения?), давшего приют гиперборейцам, люди могут только в виде трупов — то и пленников следовало предварительно убить, а потом поднять, вдохнув в их мёртвые тела ужасное подобие жизни. В таком состоянии «немёртвые» должны стать послушными исполнителями воли своих новых хозяев — и после соответствующей обработки хлынуть через Порог в обратном направлении, имея единственную цель: расчистить место под солнцем для коренных гиперборейцев.
Людям же (неважно, обычным обитателям планеты, или Стражам) эти немёртвые создания подчиняться не будут ни в коем случае — разве что в очень небольшом количестве и ограниченное время. Потому и создавать их следовало небольшими группами, по четыре-пять особей, и тут же отправлять через Порог. Там их соответствующим образом изменят, вооружат грозным гиперборейским оружием и сведут в штурмовые отряды, призванные вернуть планету её прежним хозяевам, претендующим на свои древние владения...»
На этом «художественное изложение» того, что Барченко узнал из Книги Порога, заканчивалось. Наскоро просмотрев остальные тетради, я понял, как Александр Васильевич организовал свою работу: с помощью ясновидца-Карася он извлекал из книги законченные, осмысленные фрагменты, заносил их в виде разрозненных, зачастую, заметок в одну из тетрадей. После чего обрабатывал и записывал в тетрадь, которую я держал в руках. Логично было предположить, что имеются куски, ещё не подвергшиеся подобной обработке, и я довольно быстро их разыскал. Времени у меня не оставалось совершенно, лагерь постепенно просыпался, снаружи доносились уже утренние звуки — стук топора на кухне, шаги, стук топора на кухне, брёх Алкаша, шаги, плеск воды в жестяном походном рукомойнике — а потому пришлось лишь наскоро проглядеть эти черновые записи.
Как выяснилось, риск того стоил. Наскоро пробежав один из черновиков (по счастью снабжённый комментариями) я, наконец, осознал, как именно Гоппиус собирается использовать свою установку, и зачем подключать её к башне, части которой вот-вот начнут доставлять по воздуху из Кандалакши. Последний кусочек мозаики встал на своё место — к добру ли, к худу ли, но я теперь понимаю, что делать дальше.
А ведь, пожалуй, венский букинист, наложивший на себя руки после поверхностного знакомства с Книгой Порога, был прав: лучше всего было ещё тогда предать огню эти напитанные злом и смертельной угрозой страницы. После чего — прикончить всех, кто на свою беду прикоснулся, хотя бы кончиком пальца, к их содержимому. Но уже поздно, да и не тянет меня по примеру несчастного Эрлиха лезть в петлю. «Мы пойдём другим путём» — как сказал один студент-первокурсник, узнав о казни своего старшего брата-террориста. Хотя, не уверен, что наш путь окажется (как в итоге, оказался и путь Володи Ульянова) менее кровавым и губительным.
…Честное слово, лучше бы тогда, на берегу альпийского озера, мы согласились на предложение Марио и рванули в Америку. И уж теперь-то мои спутники наверняка со мной согласятся — стоит им только узнать то, о чём я раньше мог только догадываться, а теперь знаю наверняка…
— Вот, примерно так всё и было задумано. — закончил я. Елена зябко повела плечами.
— Ужас какой! Неужели Барченко с Гоппиусом всё это знают, но продолжают работать?
— Получается, что так. Первыми Порог преодолеет четвёрка «мертвяков» — Барченко, как я понял, рассчитывает, что поток нейротической энергии башни сможет пробить в нём брешь…
Мои собеседники замолчали. Видимо, в воображении обоих возникла ода и та же картина — чёрный провал на фоне каменистой осыпи, и цепочка зомби — покачивающихся, со свисающими до колен руками — один за другим исчезают в нём, пересекая таинственный Порог Гипербореи.
…Агония мира, народов крики, крах великих идей,
Печатает шаг легион безликих, давно забытых людей.
Напрасны надежды живущих в мире, что смогут нас удержать,
Стократно погибнув под стягом Мессира, на смерть уже наплевать!
Я знаю, за мной из своих чертогов наблюдает мой Господин,
Но нас слишком мало, врагов слишком много — и вот я уже один!
Но, вспомнив про нас и про наши беды, он устало взмахнёт рукой —
И до горизонта встают андеды, и вновь бросаются в бой!... — вполголоса промурлыкал я.
— «Андеды» — это по-английски будет «не мёртвые?» — так же негромко осведомилась Елена.
— Они самые. Как наши, то есть, барченковские мертвяки — уже не живые, но и не сдохли окончательно, поскольку могут ходить и даже убивать других.
…Любопытно, она не спросила, где я взял слова. Или ей попросту неинтересно?..
— Это что откуда? — Марк поспешил восполнить упущение собеседницы. Он прибыл в базовый лагерь только сегодня утром, а место «вечного дежурного» на сейдозерской стоянке временно занял один из Гоппиусовских лаборантов.
— А, забей, к делу не относится. Так, песенка и песенка…
В самом деле, не объяснять же ему про старинных моих друзей-игровиков, сочинивших эту песню ещё в начале нулевых, когда ролевое сообщество переживало период увлечения «Вархаммером»?
…И вновь покинув сосновые ящики, мы гибель мирам несём,
И нашему мёртвому барабанщику по барабану всё!.. —
Мне вспомнились барабанщиков коммуны имени Ягоды — как выстраивались они на правом фланге нашего голоногого строя, каквесело отбивали дробь…
Меня передёрнуло. Н-да… та ещё аналогия…
— А мертвяки не кинутся на самого Барченко, как это было в прошлый раз? — опасливо поинтересовался Марк.
— Не должны. — ответила за меня Елена. — С четверыми Барченко в состоянии управиться, проверено. А вот что он будет делать дальше?
Я пожал плечами.
— Есть у меня на этот счёт некоторые мысли. Понимаете, когда гиперборейцы создавали Стражей, они каким-то образом переместили сознания нескольких своих соотечественников в тела обычных людей — то ли пленников, то ли слуг, в книге это не уточнялось. А Гоппиуса при должных настройках может сработать аналогичным образом. Собственно, она уже так сработала, и даже дважды — только Гоппиус об этом пока не знает.
Елена с Марком по очереди кивнули. Они двое только и знали о том, кто я такой и откуда здесь взялся — равно как знали и о непростой судьбе Яши Блюмкина, занявшего после серии перемещений моё старое (во всех смыслах, хе-хе!) тело и пребывающего сейчас в двадцать первом веке. Частично в курсе этих событий была ещё и Татьяна, но я решил пока не посвящать её в свои планы. Девчонка и так выматывается по-чёрному со своей биолокацией, надо хоть немного её поберечь.
— Значит, Александр Васильевич хочет переместить чьё-то сознание в одного из гиперборейцев? — спросил Марк.
— Спроси, чего полегче. А вообще-то логичное предположение — если верить его записям, на гиперборейцев ограничения в плане управления «мертвяками» не распространяются, да и через Порог они могут проникать в обе стороны невозбранно. Может, Барченко именно это и задумал?
— А где он возьмёт трупы? Надо же из кого-то делать «мертвяков»?
— А погранцы на что? — хмыкнул я. — Нет, я не в том смысле, чтобы пустить их в расход — прикажет Барченко старшине Ефимычу лопарей наловить, да и вся недолга…
— Глупостей не говори! — Елена недовольно поморщилась. — Вчера вечером прилетел гидроплан из Кандалакши, так пилоты… — она выразительно взглянула на меня, не желая, видимо, упоминать при Марке о своём агенте, — …так пилоты рассказывали, что на станцию прибыл этап из трёх примерно десятков заключённых. Сейчас их держат в станционном пакгаузе, под серьёзной охраной, и…
Она снова помедлила.
-…и пилоты говорили, что зэков хотят перебрасывать небольшими партиями по пять-шесть человек сюда, к нам, по воздуху. Объявлено, что будто бы в качестве рабочих, на стройку, башню возводить и здание для размещения лабораторного оборудования — но теперь-то я понимаю, зачем они на самом деле понадобились!
— Как хотите, а это место существовать не должно! — Марк решительно рубанул ребром ладони по воздуху. — Барченко с Гоппиусом готовы распечатать Порог, и им даже в голову не приходит, что это может закончиться страшной бедой! А если такая сила попадёт в руки его покровителей из ОГПУ — вы хоть примерно представляете, к чему это может привести? И не только для нашей экспедиции — для людей вообще, для всего человечества!
Я недобро сощурился. Марк говорил именно то, чего я от него ожидал.
…ловись, рыбка, большая и маленькая…
— Призываешь уничтожить Порог?
— Да, и как можно быстрее! — в глазах моего собеседника читалась отчаянная решимость. — Можно ведь, наверное, что-нибудь подкрутить в установке Гоппиуса — так, чтобы поток нейротической энергии не распечатал его, а разрушил?
Я вздохнул. Хорошо всё-таки иметь сугубо гуманитарное образование — можно не задумываться о том, что принято называть «трудностями технической реализации».
— Может, и можно, только вот я не знаю, как — но обещаю, что попробую разобраться. Гоппиус наверняка привлечёт меня к монтажу установки, и вот тогда…
— А жаль всё же запечатывать Порог насовсем. — посетовала Елена. — Очень удобное было бы, например, для ссылки… пожизненной. И никаких тебе побегов, как и затрат на содержание ссыльных!
Сказано было серьёзным тоном, но я заметил замелькавших в её глазах озорных чёртиков.
— Пожизненной? В виде зом… то есть «мертвяков»? Это вы смешно пошутили, Елена Андре…
Договорить я не успел. Пронзительно завыла сирена — она была установлена на коротком столбе посредине нашего» административного квартала», и чтобы привести её в действие, требовалось провернуть г-образную с деревянной рукоятью, ручку. Я вскочил — в лагере бестолково метался народ, а с востока на лагерь накатывалось комариное жужжание авиационных моторов.
ЧЕТВЁРТАЯ ЧАСТЬ . Дробь мёртвого барабанщика. I
Как хорошо известно всякому, хоть сколько-нибудь осведомлённому в морском деле, покраска на военном корабле (а "Таймыр", безусловно, оставался именно военным кораблём, хоть и проходил по ведомству погранохраны) никогда не начинается и никогда не заканчивается. Процесс этот перманентный — ржавчина и солёная вода опасные враги корабельной стали, так что конец ему может положить только гибель судна, неважно, в бою, от "неизбежных на море случайностей", или же по списании на иголки. Вот и сейчас матрос второй статьи Григорий Сушков возил кистью по очищенному от облупившейся старой краски фальшборту широкой кистью. Прочие инструменты его труда — жестяная банка до половины наполненная свинцовым суриком и ещё одна кисть — лежали тут же, на палубе, на подстеленной ветошке. Видно было, что работал он старательно — на веснушчатой физиономии то тут, то там красовались красно-коричневые пятна, не имеющие отношения к природной пигментации Гришкиной кожи.
Рядом, на чугунном кнехте устроился трюмный машинист «Таймыра». Он сменился с вахты полчаса назад и решил проветриться на полубаке после духоты машинного отделения, с которой не справлялись никакие вентиляторы.
После рейса на Шпицберген «Таймыр», не заходя в Мурманск, проследовал в Белое море, в Архангельск — там предстояло высадить сменившихся вахтёров, после чего — ледокол встанет в док на переборку машин и замену пера руля.
Гришка пристроил кисть на банку с краской, встал и потянулся, разминая затёкшие от длительного сидения на корточках ноги.
— Слышь, Мироныч, а ты на этом мысе Чёрный бывал когда-нибудь?
— А чего я там не видал? — отозвался машинист. — Проходили мимо много раз, сейчас уж и не упомню сколько, а чтобы высадиться да побывать — на кой оно?
Матрос оглядел фронт работ. До обеда, кровь из носу, нужно управиться. Боцман обязательно придёт проверить, и если заметит огрехи, то будет худо. Но… до обеда ещё полтора часа, никуда этот фальшборт не убежит, а тут — и ветерок, вроде, тёплый, и язык почесать есть с кем…
— А чего ж мы сейчас туда идём?
— Так радио с метеостанции на мысу поймали. — ответил Мироныч. Он, перед тем, как отправиться на полубак, успел перекинуться порой фраз с судовым радистом, и теперь с удовольствием демонстрировал молодым матросам свою осведомлённость. — Что-то там случилось, а что — разобрать не смогли, потому как помехи в эфире какие-то особенно зловредные, пёс их знает.... А потом они и вовсе замолчали и отвечать перестали — вот с нами из Архангельска связались, велели зайти, выяснить, что и как. Может, им помощь требуется?
— Ну, раз помощь — тогда конечно… — согласился Гришка, почуявший, что наклёвывается тема для нового героического письма в родную деревню. — А идти-то далеко?
— Не… — машинист помотал головой. — Сейчас мы аккурат насупротив маяка острова Большой Олений — «на траверзе» это называется, учись, салажня! Отсюда до мыса Чёрный ещё верст шестьдесят винтить. Машина у нас исправная, уголь отменный, шпицбергенский, куда там английскому кардифу! Восемь с половиной узлов на лаге, как одна копеечка — к седьмой склянке будем на месте.
Текущее время на «Таймыре» отсчитывали, как и на всяком военном корабле, ударами колокола, называемыми «склянками». Отсчёт вёлся с ноля часов тридцати минут пополуночи, и каждые полчаса отмечались ударом в небольшой бронзовый колокол, называемый «рындой». Семь склянок, таким образом, соответствовали половине пятого утра.
— Погода бы не испортилась … — матрос с беспокойством посмотрел вдаль. На горизонте действительно копились тёмно-серые дождевые тучи.
— Не… — механик снова покачал головой. — Конец мая, штормов в этих краях почитай, что и не случается. Покачает, разве слегка, ну так это дело обычное. А как придём — укроемся за мысом Чёрный от ветра, там бухта удобная.
— Ну, раз так, тогда ничего! — матрос снова взялся за кисть и принялся размахивать ею туда-сюда с удвоенным рвением. Энтузиазм объяснялся просто: на полубаке, видимости собеседников, возник боцман, а попадаться ему на глаза за праздными разговорами вместо порученного ответственного дела Гришке не хотелось. Мироныч что, ему боцман не начальство, а вот собственный загривок жаль — боцман мог сгоряча и подзатыльником попотчевать. Так что брызги кирпично-красного сурика летели из-под жёсткой щетины кисти во все стороны, и едва не угодили на робу Мироныча. Впрочем, на этой детали гардероба было такое количество машинного масла и угольной пыли, что ей вряд ли могло что-то ещё повредить.
— Ты, салага, кисть целиком в краску-то не макай! — покровительственным тоном посоветовал механик. — Ты прежде ею в борт потычь, чтобы получилась бобышечка. А енту бобышечку уже в сурик и окунай! А ежели всю кисть, то потёки получаются и разбрызгиваешь зазря, сплошной перевод народного добра выходит, а это непорядок. Вот и рожа вся в краске — и так-то ты конопатый, а будешь и вовсе весь рыжий, хоть на бакен задницей втыкай, для заметности!
И оскалил коричневые от табака зубы, довольный своей незамысловатой шуткой.
Гришка осклабился в ответ, проводил взглядом боцмана (убрался-таки, дракон!), ткнул кистью в борт и окунул получившуюся «бобышечку» в банку с суриком. Разговоры — дело, конечно, хорошее, но до обеда фальшборт всё-таки надо закончить.
Зимой 1925-го года авиастроительная фирма «Супермарин» получила от Министерства авиации Великобритании заказ на разработку и постройку летающей лодки, предназначенной для патрулирования и дальней морской разведки. Несколькими годами ранее инженеры этой фирмы создали весьма удачный транспортный самолёт-амфибию «Сван», который и лёг в основу нового гидроплана. Радикальных изменений вносить не требовалось, лишь слегка изменить проект пол сугубо военные функции — а потому был подписан контракт на сборку прототипа прямо с чертёжной доски. Уже в марте того же года опытный цельнодеревянный экземпляр летающей лодки, получившей название «Саутгемптон» совершил первый полёт.
Новый самолёт был построен по бипланной схеме с трёхкилевым оперением, обычным для британских тяжёлых машин. Фюзеляж, обшитый алюминиевыми пластинами, мог вместить в перегрузочном варианте до дюжины человек, считая пятерых членов экипажа. Внутри имелось даже место для подвески гамаков и крошечный камбуз — «Саутгемптон» был предназначен для долгих полётов над морем, и следовало позаботиться о некотором комфорте для авиаторов.
Машина получилась вполне удачной; два радиальных двигателя «Нэйпир» мощностью в пятьсот лошадиных сил каждый обеспечивали стоузловую скорость, а шестьсот галлонов топлива в двух баках под верхним крылом давали практическую дальность более восьмисот морских миль. Из вооружения новый гидроплан нёс три пулемёта винтовочного калибра в двух огневых точках — одна на носу, у штурмана, и ещё две за крылом — и тысячу фунтов бомб. Военные сочли такие характеристики вполне достаточными для патрульной летающей лодки, и Министерство Авиации подписало контракт на поставку серийных машин, не дожидаясь окончания испытаний. Уже летом первые «Саутгемптоны» Mk.I поступили на вооружение, и в течение следующих нескольких лет было выпущено около шестидесяти летающих лодок различных модификаций.
Пять из них, относящихся к более поздней серии с цельнометаллическим корпусом, что позволило не только снизить общий вес более, чем на полтонны, но и увеличить практическую дальность на двести миль, были переданы на «Пегасус» для нужд экспедиции. Перед этим самолёты прошли модернизацию — с них сняли бомбосбрасыватели, одну из задних турелей, и установили новые улучшенные двигатели «Нэйпир-Лайон». Самым серьёзным переделкам подверглась бипланная коробка: её доработали так, чтобы можно было снимать и устанавливать плоскости и движки прямо на палубе — габариты «Саутгемптонов» не позволяли разместить их на «Пегасусе» в собранном виде. В итоге на судно удалось впихнуть все пять летающих лодок (одну в трюме, полуразобранном виде, со снятыми плоскостями, двигателями и хвостовым оперением); подготовка и спуск на воду каждой занимал около получаса, так что вылета авиагруппы из четырёх машин приходилось ждать часа два.
Но ни начальника экспедиции, находившегося в данный момент на борту крейсера «Каледон» и оттуда руководившего действиями подчинённых, ни капитана «Пегасуса», у борта которого стояли, выстроившись в ряд, все четыре «Саутгемптона», задержка не беспокоила. Майские ночи в этих широтах мало отличаются от дня; ни одного корабля серьёзнее сторожевика, переделанного из старого ледокола, у русских в здешних водах нет и быть не может — а значит, ни о времени вылета, ни о возможной угрозе со стороны большевиков переживать не стоит. Немного тревожились, разве что, экипажи летающих лодок, которым предстояло через полчаса поднять свои машины в воздух, пересечь линию берега напротив мыса Чёрный и лететь дальше, вглубь русской территории. Однако, волнение их относилось исключительно к погоде. Баренцево море славится своей непредсказуемостью, «Саутгемптонам» предстоит взлетать с изрядным перегрузом, а сила и направление ветра в финальной точке маршрута неизвестны. Да и карты озера, на котором предстоит совершить посадку, имеет мало отношения к действительности, что ясно показал недавний разведывательный полёт. Право же, тут не захочешь, а задумаешься — и сплюнешь три раза через плечо, отгоняя невезение, выпадающее порой даже лучшим из пилотов Королевских Воздушных Сил.
— Сообщение от «Махаона» о гибели опергруппы подтвердилось, Яков Саулович. К сожалению.
Адъютант-порученец подал папку с текущими донесениями, сделал шаг назад и продолжил докладывать, вытянувшись перед столом начальства по стойке «смирно».
— Вчера вечером на Ловозеро прибыл гидроплан — полёт состоялся в соответствии с утверждённым графиком, для доставки припасов и проверки состояния. Группы в назначенном месте не оказалось. Пилот в полном соответствии с инструкцией прождал три часа, но оперативники так и не появились. Согласно той же инструкции, он проверил закладку, где они в непредвиденном случае должны были оставить записку в плотно завинчивающемся латунном цилиндре, но тайник оказался пустым. Кроме того, лётчик, уже по собственной инициативе обыскал берег и лес в радиусе примерно полукилометра, но никаких следов группы не обнаружил.
— Какие ещё там поиски? — Агранов недовольно поморщился. — Он же не пограничник, искать толком не умеет…
— Согласно инструкции. — порученец постарался, чтобы его тон демонстрировал полнейшее согласие с начальством. — В любом случае, время у него было.
— Резервную группу уже подготовили?
— Так точно, в составе четырёх человек. Снаряжение, оружие — как у их предшественников, рации нет. Сейчас они в Архангельске. Отправлять?
Агранов задумался.
— Повременим, пусть пока ждут. Сколько там лететь?
— Около двух с половиной часов. Если погода позволит, разумеется.
— Согласно сводке, в ближайшие дни с погодой проблем не будет. — Агранов перебрал листки из поданной папки, выудил метеосводку. — Вот: скорость ветра… видимость… облачность не ожидается, благодать, да и только! Так что, обеспечьте готовность к вылету в течение часа после поступления приказа, и пусть гидроплан всё время будет наготове. Лучше всего использовать тот же самый, что доставлял припасы — маршрут пилоту знаком, место посадки тоже, не заблудится.
Порученец щекой. Агранов немедленно насторожился — обычно это означало очередное неприятное сообщение.
— Боюсь, не получится, Яков Саулович. Вчера к ним летал поплавковый МР-1, а в него больше двух пассажиров не влезет.
— На чём же забрасывали группу на озеро?
— На доброфлотовском «Юнкерсе-13» с бортовым номером «137». Самолёт совершал агитационные полёты по побережью и островам Белого моря, для этого его поставили на поплавки, поскольку годные площадки, есть далеко не везде — вот мы и одолжили на время. Но, к сожалению, две недели назад машина получила серьёзные повреждения при посадке, и её отправили на ремонт в Германию.
— Ясно. — Агранов выудил из папки другой листок, но читать не стал. — Что насчёт других гидропланов?
— Можно попросить у военных.
Предложение прозвучало осторожно — порученец догадывался, как оно будет принято.
И не ошибся.
— Пожалуй, не стоит. — Агранов отрицательно покачал головой. — Такой вопрос придётся решать через главный штаб ВВС в Москве, а я пока не хотел бы… м-м-м… афишировать. Другие варианты имеются?
— У «Комсеверпути» есть два «Дорнье», их используют для ледовой разведки. Кажется, один из них как раз в Архангельске.
— «Кажется»? — хозяин кабинета нахмурился. — То есть, вы не в курсе?
Порученец кивнул, признавая просчёт — патрон не терпел неточностей в докладах. Особенно — по таким важным вопросам.
— Уточню, Яков Саулович.
— Непременно уточните и доложите.
Порученец ещё раз кивнул, но с места не сдвинулся, давая понять патрону, что доклад не закончен.
— Ещё что-нибудь?
— Рапорт сотрудников, которым поручено наблюдение за Трилиссером. Только что получено, не успели перепечатать для вас.
— Да и ладно. — Агранов махнул рукой. — Неси, как есть, не до церемоний.
Согласно порядку, раз и навсегда заведённому им самим, сведения, поступающие от «наружки», перепечатывал и приводил в удобочитаемый вид сам порученец. Но в данном случае имело смысл сделать исключение — конечно, неохота ломать глаза, разбирая каракули полуграмотных «топтунов», но слишком важна сейчас любая информация на бывшего начальника ИНО, которого Яков Саулович считал вместе с Бокием главным вдохновителем этого головоломного заговора.
II
— God damn it[1]! Откуда у большевиков здесь самолёты?
Офицер, возглавлявший авиагруппу «Колоссуса» в этом вылете (он носил звание флайт-лейтенанта, что соответствовало армейскому капитану) не мог поверить своим глазам. Однако факты упрямая вещь: в двадцатикратный морской бинокль ясно видны были два больших гидроплана приткнувшиеся к дощатым наплавным пирсам — в одном, трёхмоторном, он после недолгих колебаний опознал немецкий «Юнкерс», второй же счёл новым русским тяжёлым бомбовозом «АНТ-4», поставленным, как и германский самолёт, на поплавки.
…А ведь разведчики ни о чём подобном не докладывали! Флайт-лейтенант сам несколько дней назад высаживал их на большой остров в северной части озера и сам же заибрал назад. Выходит, пропустили мерзавцы? Такое пахнет трибуналом…
Он наклонился со своего сиденья и позвал, стараясь перекричать гул двух пятисотсильных «Нэйпиров»:
— Мистер Кроули, подойдите, если вам не трудно...
В тесном пилотском кокпите не хватило бы места ещё для одного человека, а потому гостю пришлось протискиваться в самый нос, туда, где обычно помещался штурман со своим пулемётом, картами и секстаном.
— Откуда они здесь? — спросил пассажир, опуская бинокль. Флайт-лейтенанту его представили, как заместителя начальника экспедиции по научной части; сам начальник, носивший мундир коммодора Королевского Флота, остался на «Пегасусе», собираясь лететь вторым рейсом.
— Вот и я задал себе такой же вопрос, мистер Кроули!
Перекрикивать рёв двигателей им не пришлось. Штурман уступил пассажиру свой шлемофон, подключённый к переговорному устройству, так что и он и командир авиагруппы хорошо друг друга слышали.
— Они смогут нам помешать?
— Вряд ли русские успеют поднять свои машины в воздух — разве что они у них заранее были готовы к вылету. Есть два варианта: можно обстрелять их с бреющего полёта, а можно поступить так, как планировали с самого начала.
— Сесть на воду как можно ближе к кромке берега и прочесать русский лагерь из пулемётов?
— Да, после чего — высадить десант. — кивнул флайт-лейтенант. — Нам даже жечь их гидропланы не понадобится, захватим целыми и в исправности. Но я бы всё же предпочёл сначала обработать их с воздуха — если у них тоже есть пулемёты, это даст нам значительное преимущество.
И снова уткнулся в окуляры.
— Ага, засуетились, забегали! Пожалуй, мистер Кроули, мы так и поступим, не хочу рисковать. Ступайте к пассажирам, и пусть штурман займёт своё место. Придётся немного пострелять.
Учёный торопливо кивнул, согнулся в три погибели и полез по фюзеляжу в сторону хвоста.
…Да, мистер, это вам не в библиотеке штаны просиживать, злорадно подумал флайт-лейтенант. Добро пожаловать в реальный мир, где всё решают такие как он сам — парни в кожаных лётных куртках и шлемофонах…
Три секунды спустя он уже думать забыл о пассажире. Летающие лодки обогнули лагерь русской экспедиции по большой дуге, и флайт-лейтенант видел, как на всех четырёх машинах стрелки повернули стволы «Льюисов» на цель. Он качнул штурвал влево, заставляя гидроплан уменьшить радиус поворота. До палаток и стоящих у берега гидросамолётов не более полумили, прикинул офицер, и надо бы сократить дистанцию, чтобы огонь пулемётов был эффективнее.
Командир авиагруппы пошарил рукой в брезентовой сумке, подвешенной изнутри к борту кокпита, и извлёк большую латунную ракетницу. Переломил с клацаньем, загнал в ствол патрон, поднял и нажал на спуск. Красный комок огня взлетел по крутой дуге вверх и рассыпался искрами на фоне белёсого приполярного неба. За ним последовала белая ракета — сигнал, означающий «делай как я». Штурман в носовом кокпите поворачивал на турели свой «Льюис», кося взглядом на командира. Флайт-лейтенант хотел выждать несколько секунд, чтобы ещё уменьшить дистанцию, но тут мотор одного из русских гидропланов выплюнул облачко сизо-голубого дыма, и офицер понял, что ждать больше нельзя — чёртовы большевики оказались-таки готовы к вылету!
Взмах рукой в рыжей кожаной краге — плечи штурмана затряслись от очередей, и сдвоенный треск «Льюисов» (полусекундой позже к штурману присоединился стрелок-радист из огневой точки за крылом) пробился через гул моторов. На срезе ствола забилась огненная бабочка, по водной глади к гидроплану пробежали фонтанчики, и флайт-лейтенант довольно осклабился, увидев как русский авиатор, налетевший на струю свинца, с разбегу опрокинулся с мостков в воду, всего десяток шагов не добежав до своей машины.
Бежавший впереди меня бортмеханик Жора Васильчиков взмахнул руками и замер, словно налетел на невидимую стену. Из отверстий, возникших в спине его фасонистой лётной кожанки, на меня брызнуло красным, и Жора повалился с дощатых мостков в воду, боком, схватившись обеими руками за простреленную грудь. Над ухом мерзко взвизгнуло, но я уже перепрыгнул на поплавок и по лёгкой дюралевой лесенке взлетел на плоскость. За мной карабкался Егор-пирокинетик — когда поднялась суматоха он выскочил из палатки и, увидав меня, рванул следом. Рёв наверху стал оглушительным, и две летающие лодки одна за другой пронеслись над самыми головами, едва не задевая заострённым днищем нашего самолёта — на плоскостях и фюзеляжах я разглядел трёхцветные сине-бело-красные круги в тонкой белой окантовке.
...Британцы! Королевские, мать их, Воздушные Силы! Откуда они тут взялись?...
Английские самолёты один за другим легли в правый вираж. Их пулемёты молотили длинными очередями, вспенивая сотнями фонтанчиков воду вокруг стоящего поодаль ЮГ-1.
Читать бесплатно другие книги:
