Хранить вечно. Дело № 3 Батыршин Борис

III

В Москве двадцать первого века я жил на Ленинском проспекте, в большом восьмиэтажном доме в форме буквы «Л». Косая ножка этой буквы тянулась вдоль улицы Косыгина, вертикальная — вдоль проспекта, а верхняя, короткая поперечина выходила Гагаринскую площадь. Собственно, моё бренное пятидесятивосьмилетнее тело там и оставалось — а вот сознание, переместившееся в прошлое на сотню без малого лет пребывало сейчас на Воробьёвых горах, буквально в двух шагах от того места, где этот дом будет построен в пятидесятых. Улица Косыгина тогда заменит старое Воробьёвское шоссе, Ленинский проспект — Большую Калужскую улицу. На месте же прежней площади Калужской заставы много позже поднимется к небу стрела обелиска со статуей космонавта наверху.

А вот вычурный особняк Мамоновой дачи, в котором и пребывала моя нынешняя бренная оболочка, останется на своём прежнемместе. В 2022-м году в нём будет располагаться Институт физической химии, сменивший в этом здании Центральный музей народоведения. Но тут, как говорится, есть нюанс: в предыдущей версии истории (пожалуй, теперь я с полным правом могу употреблять сей оборот) музей просуществовал там до сорок третьего года, когда его место занял Институт физической химии. Но в «текущей реальности» музей выселили аж на тринадцать лет раньше, и освободившаяся недвижимость досталась… правильно, «нейроэнергетической лаборатории» доктора Гоппиуса. А если совсем точно, заново созданному институту нейроэнергетики, в котором Евгений наш Евгеньевич занял место замдиректора при вечном своём патроне Александре Васильевиче Барченко. Сюда же, на Мамонову дачу спешно перевезли оборудование и сотрудников и из московской «подвальной лаборатории», и из «особого корпуса» коммуны.

И Барченко и Гоппиус вернулись на следующий день после киносеанса с фильмом о советском Рип ван Винкле — и сразу поставили на уши всех, имеющих хоть какое-то отношение к «паранормальному» проекту. За каких-то трое суток было вывезено всё оборудование. Спецкурсанты, принимавшие в этом живейшее участие, отправились вслед за приборами и прочим имуществом последним рейсом.

Уехали, впрочем, не все: в присланный за нами из Харькова автобус кроме гоппиусовских сотрудников, отвечавших за финальный этап экстренной эвакуации, погрузились мы с Марком и Татьяной, пирокинетик Егор и, разумеется, Карась, успевший стать доверенным помощником самого Барченко. Ещё здесь оказалась и товарищ Коштоянц Елена Андреевна — в элегантном манто и не менее элегантной шляпке, лучащаяся довольством по случаю переезда в столицу. Буквально за пару часов до отъезда Гоппиус (они с Барченко уехали раньше, на легковом «Фиате») проговорился, что Елену решено перевести в нашу группу, в качестве признания её достижений в овладении навыками биолокации — теми самыми проволочками-искалками. Прочие дамы-психологини куда-то исчезли ещё раньше, как и учитель Лао со своими узкоглазыми «коллегами» — его упражнений в медитации мне будет не хватать.

Когда автобус выкатился на подсохший просёлок через ворота, проехав под вывеской «Детская трудовая коммуна имени тов. Ягоды» я вдруг отчётливо понял, что сюда мы больше не вернёмся. Всё, этот гештальт закрыт, и опасность застрять, зациклиться в остающихся здесь незавершённых отношениях мне больше не угрожает. Сидящие позади на одном сиденье Марк с Татьяной — яркий тому пример; что до нас с Еленой, то «это другое» — как, помнится, любили говорить совсем в другое время и в другой стране. Здесь я не чувствовал никакой незавершённости: отношения двух взрослых людей, вполне их обоих устраивающие и основанные в равной примерно степени на физиологии и взаимном уважении. Ну и общая тайна, конечно — из разряда тех, что связывают двоих покрепче самого лучшего секса…

Из коммуны мы выехали в девять утра, а три часа часов спустя уже были на вокзале и с шутками и прибаутками грузились в поезд «Харьков-Москва». Уж не знаю, настоял ли Барченко, или местное ГПУшное руководство проявило бдительность — а только в распоряжении нашей группы из двенадцати человек был предоставлен целый вагон. Мы с Еленой, переглянувшись, заняли отдельное купе — всё, хватит прятаться, не подростки, чай!.. Я заметил, как Татьяна с Марком, слегка замявшись, последовали нашему пример

…Уже пары чух-чух, кондуктор дал свисток,

Прощальный поцелуй, стакан горилки... — всё было в точности, как в хулиганской песенке Розенбаума. Вместо стакана горилки на откидном столике купе красуется бутылка рубиново-красного «Кюрдамир»; поцелуй, отнюдь не прощальный, решено отложить на ночь. А пока Татьяна с Еленой (и когда это они успели подружиться?) разворачивают промасленную коричневую бумагу, извлекая на свет божий закупленные в вокзальном буфете дорожные деликатесы: колбасу с чесночком, жареную курицу, стеклянную баночку с чёрной икрой. Мы с Марком тем временем закончили раскладывать багаж, и он с лёгкой завистью косится на деревянную кобуру с «Браунингом», которую я на этот раз нацепил открыто поверх шофёрской кожанки; сейчас она висела на крючке, предназначенном для полотенец. А что, имею право — в конце концов, я сотрудник ГПУ, или где?

Паровоз издал два длинных прерывистых гудка. Скрежетнули ребордами колёса, провернулись и застучали на стыках, набирая скорость. Дебаркадер вокзала поплыл назад, а Марк уже орудовал штопором, откупоривая азербайджанское вино. Спутницы наши увлечённо щебетали о своём, девичьем, не обращая на нас внимания — похоже мои спутники, как и я, не слишком-то переживают по поводу навсегда оставшейся позади коммуны. И то сказать, за эти несколько месяцев мы крепко прикипели друг к другу, и не только наша боевая троица, но и остальные отобранные в группу спецкурсанты. Вот, кстати, и они: в дверь без стука вваливается Егор-пирокинетик, из-за плеча у него выглядывает Карась с бутылкой в руках. На криво налепленной беловатой этикетке значится: «Водка пшеничная», цена — два-семьдесят пять собержимое, сорок копеек посуда и отдельно — пятачок пробка. Рядом загадочная надпись «Укупорку капсюлей покупатель не оплачивает» и требование: «Возвращайте посуду и пробку».

… он что, из буфета эту поллитру спёр? А ещё сознательный коммунар называется...

Но вернёмся в Мамонову дачу, в актовый зал новорожденного Института нейроэнергетики, где начальство собрало нас шестерых — мы едва успели разложить вещи по комнатам (каждому своя, отдельная!) и наскоро привели себя в порядок после дороги. Цель собрания очевидна: ближайшие перспективы, цели нашей работы, каждый солдат должен знать свой маневр, еt cetera, еt cetera, еt cetera.[1]

Если совсем коротко: Барченко (надо полагать, не без помощи Карася, не зря же он возил его с собой в Москву!) всё же сумел разобрать большую часть текста той самой книги. Из какового непреложно следует, что успеха — решающего успеха, позволяющего брать под контроль любое потребное количество «мертвяков» — можно добиться, только заполучив в свои руки знания древней цивилизации. Находятся они понятно где — за Гиперборейским Порогом, ключ к которому как раз и содержится в добытом нами пергаментном листе. Там же — указания, позволившие Александру Васильевичу, проведя соответствующие расчёты, точно определить местоположение упомянутого Порога (именно так, с заглавной буквы, и никак иначе!). И, надо сказать, здесь особых сюрпризов не случилось: Порог, по словам Барченко, находится на Кольском полуострове, на берегах Сейдозера, где ему дважды приходилось бывать с научной экспедицией ещё в начале двадцатых. Тогда экспедиция обнаружила немало по-настоящему загадочного, а то и вовсе необъяснимого — и если бы не тупоголовые скептики, сидящие в академических институтах… бла-бла-бла…

Короче, на этот раз никто помешать не осмелится: на проведение новой, третьей по счёту экспедиции дали «добро» Очень Высокие Инстанции. В распоряжение группы будут предоставлены любые средства, любой транспорт, включая самолёты, охрана, и вообще, любое мыслимое содействие. Единственная загвоздка: успеть надо непременно к середине июля, поскольку именно в это время светила небесные (далее следовал длинный список планет, звёзд и зодиакальных созвездий) займут особое, случающееся лишь раз в несколько лет положение, дающее дополнительные шансы на успех всего предприятия. А значит — за работу, товарищи, доктор Гоппиус объяснит, кто и чем будет заниматься в следующие несколько недель…

…Положение светил, как же! К гадалке не ходи — чекистским покровителям Барченко понадобилось получить результат к некоей определённой дате, вот он нас и подгоняет! И, кажется, я догадываюсь, что это будет за дата. Если я правильно понял то, что уловил во время недавнего флэшбэка, связавшего моё сознание с памятью Блюмкина, это будет очередной пленум ЦК ВКП(б) — и мне не хочется даже думать, зачем неведомым, но явно высокопоставленным «заказчикам» именно к этому сроку понадобилась армия неуязвимых и не знающих сомнений и страха мертвяков-зомби. Полагаю, Александр Васильевич тоже об этом догадывается — а скорее всего, даже знает наверняка. Что ж, если это действительно так, то мне искренне жаль его. Да и всех нас заодно…

В защиту учёного можно привести одно-единственное, зато веское соображение: каковы бы ни были эти цели, для самого Барченко важны отнюдь не они. Он шёл к этой цели всю свою жизнь, которая была отдана изучению оккультных наук и праранормальных явлений — и вот теперь, когда до полного окончательного успеха осталось всего ничего, его, конечно, не остановят какие-то там соображения морали, гуманизма и прочих, прости Господи общечеловеческих ценностей.

После Барченко слово взял Гоппиус. Если верить ему, Гиперборейский Порог практически уже в кармане у экспедиции, осталось только две совершенно пустяковые мелочи. Во-первых, его надо найти. Примерно местоположение Порога известно, отмечено вот на этих на схемах и фотоснимках, сделанных во время экспедиции. Однако, для поисков и последующих работ место требуется уточнить — и в этом нам помогут наши очаровательные дамы (кивок в сторону Татьяны и Елены) которые как раз в подобных вещах и сильны…

Чего-то в этом роде я и ожидал — не для создания же новых зомби понадобились Барченко биолокация в их исполнении? А вот дальше начались сюрпризы.

Для открытия Гиперборейского Порога, объяснял учёный, потребуется необычайно мощный и главное, правильно сориентированный выброс нейроэнергии. И породить такой выброс сможем только мы, все шестеро вместе взятые — согласно проведённым расчётам (ох, уж эти мне расчёты!) нашего совместного уровня «нейроэнергетической ауры» едва-едва хватит, чтобы обеспечить потребную мощность. Но мало просто выдать её на-гора, надо ещё научиться правильно направлять, концентрировать. И тут не обойтись, во-первых, без специальной аппаратуры, а во-вторых, без долгих и упорных тренировок, во время которых нам очень пригодятся навыки, полученные во время занятий медитацией. Вот этим — созданием аппаратуры и тренировками — нам и предстоит заняться в течение ближайшего месяца. За это время будет завершена подготовка к экспедиции, сделаны необходимые запасы, и в первых числах июня мы должны уже двинуться в путь. Вопросы? Пожелания? Вот и хорошо, а сейчас будет оглашён список дел, которые нам предстоит переделать в ближайшие три дня, и кто к какому участку работ приписан…

Услыхав это, я насторожился. Из одной-двух обмолвок я понял, что загадочная «аппаратура», предназначенная для не менее загадочной «концентрации нейроэнергетической ауры» будет создаваться на основе установки Гоппиуса — той самой, на которой тестировались будущие спецкурсанты, и которой мы с Блюмкиным были обязаны всей этой катавасией с обменами разумов. Уж не знаю, что Гоппиус собрался делать со своей машинерией, но мне-то она была нужна в своём нынешнем состоянии и, желательно с сохранёнными настройками. Нет, я не решил ещё окончательно, буду ли пробовать провернуть «обратный обмен» — но, чтобы не лишиться самой этой возможности, следовало обеспечить неприкосновенность установки. А значит, любыми способами надо напроситься в помощники к Гоппиусу — не может ведь быть, что ему не понадобятся рабочие руки? Тем более, что в Отличие от моих товарищей, не слишком разбиравшихся в механизмах, сложнее автомобильного двигателя (или, в случае в Карасём, кинопроекционного аппарата) мне было, чем похвастать — как-никак, а точную копию этой установки я в своё время собрал вот этими руками. Правда, сделано это было на куда более совершенной элементной базе, но тут уж, как говорил первый президент Незалежной шановный пан Кравчук, «Маємо те, що маємо". Или это книга за его авторством так называлась? Не вспомню сейчас, да и не нужно забивать голову всяким вздором, есть вещи и поважнее. Например — как втереться-таки в доверие к Гоппиусу, с которым у меня уже случались конфликты по разным мелочным поводам. Вот уж точно: знать бы заранее, где упадёшь…

Кстати, ещё одно соображение: из того факта, что лабораторное оборудование (включая и незабвенное кресло с проводками и алюминиевой шапочкой) находится теперь здесь, следует то, что вопрос с параллельными реальностями проясняется окончательно. Там, откуда я прибыл, она была в «подвальной лаборатории» — и, значит, как минимум, на эту деталь наши реальности расходятся. Я нарочно улучил момент и, как бы невзначай поинтересовался у Гоппиуса: тот ли самый это комплект аппаратуры или какой-нибудь резервный? Оказалось — да, тот самый, собственноручно доставленный завлабом сюда, на Мамонову дачу. А ведь в оставленной мною реальности и аппаратура, как и амбарные книги, из-за которых заварилась вся эта каша, так и простояла в подвале сорок семь лет, пока не попались на глаза одному легкомысленному студенту…

Впрочем, я кажется, повторяюсь. Уже после того, как я обнаружил «лабораторные журналы» на «объекте», всё стало предельно очевидно — так зачем, спрашивается, долдонить как дятел одно и то же, раз за разом выискивая доказательства того, что ни в каких доказательствах не нуждается? Или же, я надеюсь, вопреки очевидности, обнаружить какую-нибудь ошибку? А зачем?

Нет ответа. И, видимо, уже не будет. Смирись.

[1] (тат.) И так далее, и тому подобное.

IV

В той, другой жизни мне не раз довелось побывать в здешних краях — это было в середине девяностых, когда я ездил на Белое Море с друзьями, сотрудниками небольшого издательства, каких наплодилось тогда в Москве несчитано. Коллектив в издательстве подобрался весёлый, дружный, всё больше выпускники МГУ, с физфака и биофака. Знакомые ещё со студенческой юности, (походы, стройотряды, слёты КСП) эти ребята с наступлением рыночной эпохи не сочли нужным менять привычки, и каждое лето снимались всем табором и отправлялись в гости на беломорскую биостанцию МГУ — широко известную в узких кругах ББС. Ну и я вместе с ними на правах старого друга, а как же…

Правда, до самой Кандалакши мы обычно не доезжали — сходили с поезда «Москва-Мурманск» на захолустной станции Пояконда, что притулилась на Ругозерской губе Белого моря, и там уже пересаживались на буксир, ходивший раз в два-три дня на ББС. Так что город я видел лишь из окна мурманского экспресса, когда ездил туда по совсем другим делам. И сейчас совершенно его не узнал, разве что, изгиб береговой линии навеял неясные воспоминания. Остальное же вызывало откровенную тоску — Кандалакша и в то, другое время не радовала архитектурными изысками, но сейчас…

Неказистые бревенчатые избы, двухэтажные бараки да станционные пакгаузы крытые гофрированным железом — вот и всё местное зодчество. Ах да, ещё порт — несколько дощатых пирсов, у которых теснятся паровые баркасы и парусно-моторные «дорки» местной рыболовецкой артели, да болтается на бочке катерок с зелёным пограничным вымпелом на мачте. Это даже пока не город, а село, правда, довольно крупное, тысяч на десять жителей, удостоенное недавно статуса райцентра Кандалакшского района в составе автономной Карельской ССР. Глухая, забытая богом и пятилетним планом провинция — вот что такое нынешняя Кандалакша…

Наш состав, состоящий из паровоза серии «Ов» и шести вагонов — четырёх товарных и двух пассажирских — загнали на запасные пути, к пакгаузам. Пока станционное начальство вяло переругивалось с Гоппиусом насчёт подачи подвод и выделения грузчиков, мы с Еленой отправились прогуляться в сторону берега. За узким мысом, отгораживающим акваторию порта от залива, покачивались на мелкой волне три больших многомоторных гидроплана с опознавательными знаками воздушных сил РККА — два знакомых мне ЮГ-1, только в «морском» варианте, и один ТБ-1, он же АНТ-4. Первенец советской тяжелобомбардировочной авиации опирался на пару длинных поплавков — и даже с такой дистанции я мог, не особенно напрягая зрения, различить мелкий гофр алюминиевых листов, из которых были склёпаны крылья и фюзеляж, да укрытые брезентовыми чехлами пулемётные турели, одна на носу и ещё две посредине, между килем и пилотской кабиной.

Меня прямо завидки взяли: с такими красавцами мы бы долетели до Сейдозера самое большее, за час, включая взлёт и посадку — сколько тут вёрст девяносто? Да и грузоподъёмность у этих бомбовозов солидная — что очень пригодилось бы для переброски научного оборудования, которыми битком набит один из вагонов.

Позади зафыркал мотор. Я обернулся — к пристани катил, переваливаясь на выбоинах грунтовой дороги, грузовичок. На штабеле ящиков в кузове устроились Марк с Татьяной и Карась — увидев нас с Еленой, они замахали руками и что-то закричали. Я махнул в ответ, и мы с Еленой поспешили к берегу.

Грузовик затормозил, набежавшие грузчики, разбавленные в соотношении примерно три к одному военными, принялись выгружать из кузова ящики. Другие, ухватившись за канаты, стали подтягивать к пирсу один из «Юнкерсов» — на поплавке, держась за стойку, стоял человек в пилотской кожанке и распоряжался, энергично размахивая свободной рукой. Ещё двое потащили с берега узкие сходни.

Я глазам своим не верил: неужели это и есть обещанный Барченко транспорт? Ну, Александр Васильич, ну уважил…

Я сидел на рубчатом дюрале плоскости и откровенно бездельничал. Грузовик укатил за новой порцией ящиков, майское солнышко взялось припекать не на шутку, и мне оставалось только греться — и вспоминать недавние события.

На Мамоновой даче мы провели около полутора месяцев. График занятий и прочих работ (экспедиция готовилась в страшной спешке) оставлял нам немного свободного времени, но ведь столица со всеми её соблазнами — вот она, стоит только выйти за ворота. В деньгах я, как и мои спутники, недостатка не испытывал — стоит лишь забежать в ближайшую сберкассу снять пару-тройку сотен из премиальных, потратить которые я так и не имел возможности. Но, к великому нашему сожалению, спецкурсантам, как и прочим сотрудникам, категорически запрещено было выходить в город без подписанного лично Гоппиусом (Барченко целыми днями пропадал у себя в кабинете и на людях показывался редко) пропуска. Стерегли же нас будь здоров, и в этом я убедился в первый же день, когда вознамерился проверить ограду парка на предмет подходящего лаза. Облом-с: все дыры тщательно заколочены, поверху протянуты две нитки колючки, охрана бдит — не вот и приходилось делить время между спальней, турником и лабораторией, отдавая предпочтение последней. Утешало, что время это было потрачено не напрасно: не прошло и недели, как я стал разбираться в устройстве и работе установки не хуже самого Гоппиуса, уверенно заняв место его ассистента. Чем бессовестно и воспользовался: улучив момент, когда он отправился к Барченко, старательно скопировал в блокнот колонки цифр, обозначающие настройки приборов, выставленые во время опыта с Блюмкиным. Тут мне, пожалуй, повезло: сам Гоппиус считал тот опыт безусловно провальным, и если и сохранил настройки — то единственно из врождённой своей дотошности и пунктуальности. Ну а мне — глядишь, и понадобятся… правда, для этого надо сперва понять, чего именно я хочу добиться, а вот с этим как раз главные сложности.

К концу первой недели нашего заточения пропала Елена. Ни с того, ни с сего, без предупреждения — хотя, кажется, могла бы и найти минутку, чтобы шепнуть пару слов. Комната её оставалась запертой на ключ, но когда я самым пошлым образом заглянул в замочную скважину, то обнаружил распахнутый полуустой шкаф — ага, значит, уехала она, взяв с собой не все вещи, а, стало быть, собирается вернуться. Или нет? На мой вопрос Барченко неохотно буркнул, что товарищ Коштоянц отлучилась в связи с непредвиденными семейными обстоятельствами, и к началу мая, когда запланирован наш отъезд, должна приехать назад. Ну, хоть на том спасибо — а всё же сердце у меня было не на месте. То ли за эти несколько недель я привязался к ней сильнее прежнего, то ли прорезались во мне провидческие способности, а только я ждал её возвращения, считая дни.

Барченко не обманул. Елена появилась да два дня до объявленного отъезда. Мы все — и спецкурсанты, и сотрудники -носились взмыленные, замотанные, сколачивали и складывали ящики, упаковывали научную аппаратуру, по десять раз сверяясь со списками, всё ли взято, не забыто ли что-нибудь важное? Пообщаться с ней наедине я сумел лишь поздно вечером — после ужина мы ушли в дальний уголок парка, позади обшарпанного флигеля, где когда-то располагалась оранжерея. Раньше, когда Мамонову дачу занимал музей народоведения, там была развёрнута обширная экспозиция жилищ народов Севера, и теперь от них осталось лишь несколько пустующих юрт и яранг, возведённых за неимением снега и оленьих шкур из брезента и крашеной фанеры. Шли мы, крепко взявшись за руки. Елена на ходу склонила прелестную свою головку на моё плечо — и можно было бы поставить николаевскую десятку против жмени семечек, что любой сторонний наблюдатель ни на миг не усомнился бы, что перед ним влюблённая парочка в поисках укромного уголка, где можно согрешить без помех. Собственно, именно этим я и собирался заняться, и даже прихватил с собой свёрнутое покрывало — не укладывать же её на траву? — но у моей партнёрши, как выяснилось, имелись на этот вечер иные планы.

В прошлый раз я дала слово, что однажды всё тебе расскажу. — Елена смотрела на меня ясно, словно пытаясь заглянуть глубоко, в душу. — Считай, время пришло.

Я кивнул. Прошлый раз — это было вечером перед днём локального «зомби-апокалипсиса», организованного стараниями Барченко, она увела меня к себе. И первым моим вопросом стало сакраментальное «на кого вы работаете, мадам?» Ответа я тогда не получил — Елена попыталась отшутиться, я стал давить — и вместо откровенного разговора и взаимных признаний у нас едва не случилась ссора. К счастью, оба довольно быстро опомнились, успокоились и сбавили обороты. Она рассказала о заговоре, затеянном Бокием на пару с кем-то из его единомышленников в Высшей коллегии ОГПУ (Елена не знала, с кем именно), о чудовищном плане провести орду кровожадных зомби в Кремль, где те должны были порвать на британский флаг политических противников заговорщиков во главе с самим дядюшкой Джо. Я, в свою очередь, поведал, какую роль сыграла в нашей недавней заграничной поездке информация, полученная от Якова Блюмкина — о том, что в психиатрической клинике профессора Ганнушкина находится ишь его бренная оболочка, а отнюдь не сознание, я разумеется, умолчал. В ответ Елена огорошила меня сообщением, что ни в какой психушке Блюмкина уже два с половиной месяца, как нет. Его перевели в спецклинику, где держат под неусыпным наблюдением, и сделано это по личному распоряжению всё того же Бокия.

Последнее не понравилось мне сильнее всего — ведь если предположить, что между мной-нынешним и «дядей Яшей», обосновавшегося в моём прежнем теле, с завидной регулярностью случаются флэшбэки — то почему бы не предположить, что таковые же имеют место между ним и сознанием Алёши Давыдова? И если это так, что стоит штатным психиатрам ОГПУ вытянуть из несчастного подростка все подробности этих "видений"?

Утешало одно: пока, во всяком случае, ничего подобного не произошло. А если и произошло, то случившееся ещё не связали с моей персоной. Ведь будь это так, вряд ли мне позволили бы оставаться вблизи святого святых заговора. Это несколько утешало… пока.

— Ну, что же ты молчишь? — она дёрнула меня за рукав. — Пользуйся моментом, когда женщина сама предлагает, а то ведь и передумать может!

В этом вся Елена. Только что она была агентом неизвестно чьей разведки (да и разведки ли), вызывающим контрагента на откровенный разговор, что, как известно, является одним из наилучших способов вербовки, и вдруг — это уже капризная девица, вовсю пользующаяся привилегиями, положенными её полу и статусу любовницы.

…Или это тоже продолжение вербовки, только иными средствами? Медовые ловушки не в двадцать первом веке придумали…

— Э-э-э… а спрашивать можно о чём угодно?

Она прищурилась.

— Ну, попробуй…

— В таком случае — куда ты уезжала? Да, байки о скончавшейся в Молдавии двоюродной сестре и внезапным тяжёлым состоянием любимого племянника из Душанбе не принимаются.

Поскольку до премьеры «Берегись автомобиля» оставалось ещё без малого тридцать шесть лет, Елена недоумённо нахмурилась — и звонко рассмеялась.

— Опять эти твои шуточки! Ладно, не буду отрицать, что срочные семейные дела были лишь поводом, чтобы на время улизнуть из-под надзора. Понадобилось срочно побеседовать с теми, для кого я делала тогда фотокопии документов. Или, скажешь, что тебе это больше не интересно?

Я сделал попытку сохранить хотя бы видимость невозмутимости — но, судя по язвительной улыбке Елены, не преуспел.

— Ладно уж, так и быть, сжалюсь над тобой. Слушай и запоминай, второй раз повторять не буду!

..Вот и пойми этих женщин: говорим о делах, чреватых, как минимум, расстрелом через повешенье — а ей всё хиханьки да хаханьки…

Но, шутки шутками, а узнал я действительно немало. О том, что против Бокия и его неведомого подельника (или подельников) играет кто-то из его же коллег я и сам догадывался. Но чтобы Яков Саулович Агранов… да, это был сюрприз! Честно говоря, перебирая возможные кандидатуры, я поместил его в самый конец списка. По мне, так на эту роль скорее подходил Мессинг, нынешний начальник ИНО ОГПУ. Но — есть многое на свете, друг Горацио…

Совершенно непонятным было для меня то, что Агранов, узнав о готовящемся кровавом перевороте — а в том, что задуман именно переворот, а не банальное покушение с устранением политических соперников у меня сомнений не было — не кинулся с докладом к самому Сталину, а предпочёл действовать на свой страх и риск. Или он думает, что располагая таким агентом, как Елена, держит ситуацию под контролем? На его месте я не был бы так уверен — Бокий тот ещё иезуит и запросто может устроить какую-нибудь подлую ловушку. Впрочем, Агранов и сам не лыком шит, в Высшей Коллегии ОГПУ наивных идеалистов не держат. Понять бы ещё, действует он в одиночку, или по поручению того же Ягоды?

Ясно одно: целью затеянной им (ими?) игры является не столько ликвидация заговорщиков, сколько то, что разыскивает Барченко. Кто знает, какие силы могут таиться за Гиперборейским Порогом — и возможно, тот, кто возьмёт их под контроль, схватит за горло весь мир. Недаром, ох недаром Генрих Гиммлер так упорно искал «места силы» по всей планете— и тибетскую Шамбалу, и озеро Риц в Абхазии. И недаром его эмиссар Отто Ран не один год шарил в руинах замка Монсегюр, а потом отправился в Исландию, по следам викингов, которые двенадцать веков назад увезли туда на своих кноррах колдовские рунические артефакты…

Свой рассказ Елена закончила прямым и недвусмысленным предложением оказывать ей содействие в продолжении этой истории — благо, моё положение приближённого ассистента Гоппиуса открывает к тому массу возможностей. Отказ не предусматривался: очевидно было, что на вербовку она пошла с санкции непосредственно Агранова, и ответь «объект» отказом — судьба его (то есть моя) будет незавидной.

…Разумеется, я ответил «да». А вы бы как поступили — на моём-то месте?..

С Марком я поговорил в поезде. Для этого пришлось вытащить его в тамбур — грохот и лязг здесь стояли оглушительные, говорить приходилось чуть ли не в ухо, зато и подслушать вряд ли получится. Больше довериться мне было некому. Отношения с Еленой теперь оказывались… не то, чтобы сомнительными, но несколько натянутыми, а впутывать Татьяну, которая, как и Марк, знала, кто я и откуда, я не хотел категорически. Да и чем она смогла бы помочь мне в такой-то ситуации?

— И что ты собираешься теперь делать? Спросил он, когда я умолк.

— Ну, не знаю… Собирался присмотреться к установке Гоппиуса и, если получится, попробовать использовать её, но уже для себя.

— Хочешь вернуться туда, к себе? В будущее?

— Вот честно, ещё не решил. Но одно я знаю точно: эти игрища с ожившими мертвецами надо прекращать. По хорошему, мне плевать кто кого там, в Кремле поставит к стенке или упечёт на четвертной без права переписки — но подобные методы это… — я запнулся, подбирая подходящее выражение, — это за гранью добра и зла! Нельзя к такому прибегать, ни в коем случае нельзя — как нельзя было, скажем, применять ядовитые газы на войне. Не по-человечески это, понимаешь?

— Ну хорошо, с «мертвяками» всё более-менее понятно. — согласился Марк. — Действительно, незачем им по земле бродить, пусть уж лежат там, где их закопали… или ещё закопают. А вот Гиперборейский Порог — с ним-то как быть?

— А можешь гарантировать, что оттуда не повылазит чего ещё похлеще?

Он неуверенно пожал плечами.

— Вот и я сомневаюсь. Пока план у меня таков — помогаем готовить аппаратуру к решающему эксперименту, и по ходу дела ищем способ, как быстро и, главное, с концами вывести её из строя. Заодно и в бумагах его покопаюсь, может, что новое выяснится?

Паровоз пронзительно загудел, раз, другой, и щель между вагонами (резиновые манжеты-уплотнители здесь, похоже, ещё не успели войти в употребление) ворвался горячий пар пополам с дымом и угольной пылью и Марк, открывший рот, чтобы ответить, закашлялся.

— Кхе-кхе… чёрт… кхе… бумаги — это, конечно, хорошо. А насчёт самой уста…кхе… установки — так починят же! Вон сколько запасных приборов взяли, заменят что-нибудь, и заново зара… кхе… заработает!

— А это уже забота Елены. Она намекнула, что поблизости будет подчинённая непосредственно ей опергруппа — на случай, если ситуация выйдет из под контроля. Вот мы и обеспечим чтобы она того… вышла.

— Ну, разве что… — Марк согласно кивнул. — И что это будет за способ? Ну, чтобы испортить установку?

— Спроси чего полегче.

Дважды квакнул клаксон, а вслед на этим до моего лежбища на крыле донеслось возмущённое квохтание Гоппиуса. В ответ ему с пирса полетели специфические речевые обороты грузчиков — насколько я успел заметить за обе свои жизни, они примерно одинаковы во все времена и под любыми небесами, разве что, с поправкой на местный язык и специфику. Красноармейцы молча завидовали, им до таких высот овладения профессиональным сленгом было ещё далеко. Я встал, потянулся с хрустом, и «Юнкерс» легонько качнулся под моими босыми пятками» на волне, разведённой пробегающим катерком. Пора было снова впрягаться в погрузку.

V

С первым рейсом я не улетел, хотя уже видел себя в числе первопроходцев, поставивших ногу на берега таинственного Сейдозера. Но — человек, как известно, предполагает, а лопарские духи заодно с гремлинами, успевшими облюбовать авиационные двигатели в качестве убежищ, соответственно, располагают. В самый последний момент на «Юнкерсе», на который я уже успел забраться, и даже с удобствами расположиться, забарахлил один из двигателей — и, судя по унылым матюгам, которыми обменивались командир корабля и бортмеханик, поломка грозила задержать нас надолго. Пришлось, проводив унылым взглядом разбегающиеся и взлетающие один за другим гидропланы, выбираться наружу, закатывать рукава и становиться в цепочку, по которой из бортового люка «Юнкерса» наружу передавали так никуда и не улетевший груз.

Час спустя штабель ящиков выстроился на земле (Гоппиус категорически запретил складывать их на пирс — «там же приборы, они воды боятся!») и стал прикидывать, как бы заморить червячка. В животе уже угрожающе урчало — с момента прибытия эшелона на станцию у меня маковой росины во рту не было, а стрелки часов уже подбирались к трём пополудни. Раньше, чем к семи вечера самолёты обратно не прилетят, а там — снова погрузка, садиться на Сейдозере придётся уже поздно вечером, спасибо хоть, он мало отличается в плане освещения от дня. Вобщем, дело шло к тому, что и обедать, и ужинать, а, пожалуй, что и завтракать нам придётся здесь, не говоря уж об обеде, с приготовлением которого никак не могли справиться двое красноармейцев, присланных со станции вместе с полевой кухней. А ведь должны были поспеть ещё до вылета — что это, скажите мне, как не злостное вредительство? Морят голодом ценные научные кадры, саботажники хреновы, товарища Ягоды Генриха Гершеновича на них нет…

Обед, хоть и с опозданием, но поспел, и оказался на удивление хорош — кулеш из пшена с олениной. Мясо было жирное, от домашних оленей (саамы называют их «пуадз» в отличие от диких, именуемых «коть»), вдоволь сдобренное перцем, сушёной тёртой можжевеловой ягодой и какими-то местными корешками. Этой ценной информацией поделился со мной один из поваров, когда во второй раз накладывал здоровенным жестяным уполовником добавку — за это я, немного подумав, переквалифицировать его из злостных саботажников в обычные раздолбаи.

Под кулеш душевно пошла самогонка из солдатской фляжки, обнаружившейся у запасливого Карася — он приобрёл её на одной из станций, пока нашу «овечку» подгоняли к водокачке и поили из железной, изогнутой в форме буквы «Г» трубы. Елена приняла из моих рук стакан, до половины наполненный мутноватой жидкостью, брезгливо понюхала, но всё же сделала маленький глоток. Мы с Карасём, как люди неприхотливые, пили прямо из горлышка фляги. Под жирный кулеш и сухари (свежего хлеба на станции не нашлось) самогонка полетела на ура, и я совсем было собрался прилечь на брезенты и предаться заслуженному отдыху, как раздался знакомый сдвоенный треск, и над нашими головами выписал широкий вираж гидроплан, один из двух улетевших. Это был поплавковый ТБ-1 — он плюхнулся в воду, подняв тучу брызг, приглушил моторы, и на малых оборотах подрулил к пирсу. Высунувшийся по пояс из носовой кабины штурман в кожаной, с меховым воротником куртке, сорвал с головы лётный шлем и принялся им размахивать, неслышно что-то крича.

Я посмотрел на часы, потом на штабель ящиков и с тяжким вздохом поднялся на ноги.

Ну что за несправедливость такая? Только собрался придавить на массу, после глотка-другого самогонки — вполне заслуженно придавить, между прочим — так нет же! «Бери больше, кидай дальше» — крыша у них, что ли, горит? Хотя, пожалуй, я это зря — отоспаться можно и в самолёте, зато уже сегодня я окажусь на месте, в будущем лагере экспедиции. Уж не знаю почему — но мне хотелось составить впечатление того, как туда нагрянет весь наш табор. Услышать тишину, нарушаемую лишь пением птиц да шумом ветра, пройтись по тронутым лишайниками и северным мхом камням до того, как мои спутники загадят всё вокруг консервными банками, пятнами разлитого машинного масла и прочими благами цивилизации.

…или это всё отрыжка экологического безумия, которому предстоит охватить человечество в гораздо более поздние времена?..

В самолёте я так и не сомкнул глаз — хотя и честно пытался, устроившись в обнимку с Еленой на груде брезентовых чехлов. Не знаю, что на меня подействовало: то ли гул моторов не давал уснуть, то ли нервы были встрёпаны ожиданием встречи с неведомым. Ведь, как ни крути, а Сейдозеро реально «нехорошее место» — правда, кое-кто из моих прежних знакомых предпочитает называть его «местом силы», но если Барченко прав хотя бы наполовину, произойти там может всё, что угодно. Мне почему-то упорно лезли в голову описания «Хребтов Безумия» из повести Лавкрафта — может, это из-за того, что главный герой тоже добирался к своей цели по воздуху?

Поворочавшись с четверть часа, я понял, что заснуть не получится. Прикрыл Елену курткой (по фюзеляжу гуляли туда-сюда пронзительные сквозняки), встал, сделал, согнувшись в три погибели, несколько шагов в сторону носа — и забрался на сиденье стрелка одной из двух фюзеляжных турелей. Отверстие вместе со спаркой дегтярёвских ДА было аккуратно прикрыто клеенчатым фартуком, и мне пришлось расшнуровать край, чтобы высунуться наружу.

Ух ты! Набегающий поток резанул, как ножом — несмотря на май месяц, даже на небольшой высоте воздух был ледяным. Зато видимость сегодня была, как говорят авиаторы, «миллион на миллион», и я, высунувшись по плечи из отверстия в гофрированном алюминии, некоторое время наслаждался видами плато Расвумчорр, неторопливо проплывающего под крыльями нашего корабля. Минут пяти хватило, чтобы продрогнуть до костей, и я сполз с сиденья и стал окоченевшими пальцами затягивать фартук.

Вместо положенных шести членов экипажа на борту было только четверо — стрелков оставили в Мурманске, чтобы освободить место для пассажиров и груза. Один из этих четырёх, бортмеханик Жора Васильчиков коротал сейчас время на ящиках, застеленных сложенными моторными чехлами. Я подсел к нему, повертелся, устраиваясь поудобнее, и вытащил из кармана флягу с остатками самогонки. Жора, опасливо покосился в сторону пилотской кабины и помотал головой — «в полёте ни-ни, вот сядем — тогда да, тогда можно…» После чего мы попытались затеять разговор. Здесь, внутри фюзеляжа, можно было хотя бы слышать друг друга — не то, что в открытой всем ветрам кабине, где даже сидящим плечом к плечу пилотам приходилось переговариваться исключительно жестами. Но всё равно к концу беседы мои голосовые связки протестовали против столь неделикатного с ними обращения.

Бортмеханик не считал нужным скрывать что-то от «товарища из органов» (авиаторы были в курсе, что экспедицию опекает ОГПУ), и из его рассказа я узнал, что борт, на котором мы летим — опытный, оснащённый особыми, экспериментальными поплавками. Их специально для нашумевшего в прошлом, 1929-м году перелёта другого ТБ-1 по маршруту «Москва — Омск — Хабаровск — Петропавловск-Камчатский — остров Атту — Сиэтл — Сан-Франциско — Нью-Йорк». Поплавки были с некоторыми изменениями скопированы с немецких, которыми оснащаются «Юнкерсы»; их ставили на «Страну Советов» (такое имя носил «рекордный» самолёт) не на всё время перелёта, а только для преодоления участка от Хабаровска до аляскинского Сиэтла. По возвращении из Америки поплавки сняли и поставили на эту вот машину (тут он постучал кулаком по гофрированной обшивке, отозвавшейся металлическим гулом), и сейчас она состоит в особой 62-й авиаэскадрильи Балтийского флота — как с гордостью поведал мне словоохотливый «бортач», единственная минно-торпедная эскадрилья во всей авиации РККА!

На мой вопрос — какая нелёгкая занесла их с Балтики в этот медвежий угол, собеседник ответил, что мне должно быть виднее. Формально эскадрилья в составе пяти поплавковых ЮГ-1 и ТБ-1П отправлена для апробирования техники в условиях Заполярья, и три «Юнкерса» из пяти действительно сейчас в Мурманске — швыряются, за неимением торпед, учебными бомбами по старой барже, исполняющей роль корабля-мишени. Другие два экипажа, уже два дня, как перелетели в Кандалакшу — и ходят упорные слухи, что всеми этими перемещениями они обязаны как раз чекистам, сумевшим ради каких-то своих никому не ведомых целей надавить на флотское начальство. На моё предположение, что никакими зловещими замыслами тут и не пахнет, и гидропланы на самом деле нужны для того, чтобы обеспечить переброску нашей экспедиции на место, Жора только ухмыльнулся и помотал головой — «знаем, мол вашего брата ГПУшника, разве ж вы правду скажете?»

Возможно, я сумел бы узнать у словоохотливого авиатора ещё больше, но тут один из пилотов наклонился и крикнул, перекрывая гул двигателей: «Приготовиться к посадке!» Самолёт накренился, описывая глубокий вираж; Елена, которую завалило съехавшими набок брезентами, завозилась, чертыхаясь вполголоса — а я, вместо того, чтобы кинуться на помощь любимой женщине, прилип к иллюминатору. Внизу, метрах в пятистах под самолётом, поблёскивала под неярким заполярным солнцем водная гладь. Дальше, над покрытым еловой щетиной берегом, возвышалась серой громадой скала — на ней даже с такого расстояния ясно различалась огромная гротескно-угловатая, чёрная, как антрацит, человеческая фигура.

…Ну, здравствуй, Сейдозеро, место силы. Знать бы ещё, что за сюрпризы ты нам приготовило?..

Развернувшись над озером, самолёт повернул к востоку, где за низким лесистым перевалом просвечивала другая водная гладь, куда шире той, что расстилалась под нами. Пилот сообщил, что «ваш старший приказал садиться в другом месте, до которого лёту осталось минут пять …»

Итак, знакомство с «местом силы» откладывалось. Барченко принял решение разбить основной лагерь экспедиции на берегу соседнего Ловозера — в бухточке с названием «Собачья губа», которую отгораживал с Востока узкий каменистый мыс Арнёрк. Возле лагеря впадала в Ловозеро речушка с непроизносимым саамским названием Сейдъяврйок — если верить карте, она соединяла два водоёма. По северному её берегу тянулась через перешеек на удивление прямая просека, сплошь покрытая мхом и островками мелкого кустарника — видно было, что за тропой следят, не давая ей окончательно зарасти. На вопрос — «кто же тут ходит?» — Барченко, устроивший для нас эту «ознакомительную экскурсию», объяснил, что Сейдозеро местные лопари почитают священным местом. И хотя сами они поголовно православные, не забывают и дедовской веры: — втайне поклоняются Солнцу и носят разные мелкие подношения к каменным глыбам-менгирам, которые называют на свой манер «сейдами».

Один из таких сейдов мы встретили в самом начале недолгого перехода — здоровенная гранитная глыба прямоугольной формы, наводившей на мысль о сознательной обработке. Барченко, остановившись возле сейда, достал из кармана компас и продемонстрировал, что грани его ориентированы по сторонам света.

Как я понял, именно нежелание с первого дня беспокоить лопарей — ставить палатки рядом с их вежами, плюхаться на заветную водную гладь в смердящих газолином и громко тарахтящих жестянках, распугивать непривычных к чужакам оленей (позже всё равно придётся, тут уж ничего не поделаешь), и заставило Барченко разбить лагерь дальше, на Ловозере. Хотя, возможно сыграла роль и настойчивость авиаторов — зеркало Сейдозера было вытянуто длинным языком на северо-запад и зажато между отрогами горного плато Луяврурт, и при сильном боковом ветре взлёт и посадка с него могла доставить немало трудностей. Это сразу напомнило мне горное озеро Гросер-Альпзе, на берегу которого громоздятся руины замкадоктора Либенфельса — зловещее сходство, если вспомнить всё, что там с нами произошло……

Просека плавно поднималась на невысокий перевал, с верхней точки которого открывался вид сразу на оба озера. Здесь мы увидели еще один гранитный сейд, такой же прямоугольной формы со следами обработки на покрытых пятнами лишайника боках. Этот, в отличие от первого, вросшего в грунт, опирался на три камня поменьше — как бы парил над землёй, нигде её не касаясь. Я наклонился: ни травинки, ни клочка мха не было под нависающей глыбой. А вот деревьев вокруг имелось предостаточно, но все они были неживые, давно высохшие, покрытые серой коростой лишайников, растопырившие в стороны мёртвые свои сучья. Ещё одна загадка, а их тут, сдаётся, немеряно…

Барченко тем временем вспомнил о роли экскурсовода и принялся объяснять, что это место на перевале почитается у лопарей особо. На восток отсюда хорошо просматривается Роговой остров на Ловозере, на который по местным преданиям только колдуны и могли ступить. Лопари говорили, что колдуны в течение многих веков свозили на этот остров оленьи рога, и когда шевелили их — на озере поднималась буря.

В противоположной, западной стороне, за водной гладью Сейдозера виден был скалистый берег, и на серых скалах я снова увидал огромную чёрную фигуру «Старика Куйвы». Барченко, перехватив мой взгляд, рассказал, что его спутник по прошлой экспедиции астроном Александр Кондиайн углядел в этой фигуре несомненное сходство с изображением индусского йога в позе “падмаасана”. Уж не знаю, что это за поза такая; по мне, так «старик Куйва» если чем и отличался от обычных наскальных рисунков, то только своими размерами — высоты в нём было метров семьдесят с лишним. Наш «экскурсовод» не упустил случая ещё раз пересказать саамскую легенду, согласно которой этот самый Куйва, ледяной великан, обитавший в древние времена на нагорье Луяврурт, грабил и всяко обижал мирных саамов. За что и был взят в оборот саамскими богами, которые поразили его молниями, ударившими из вод озера. Молнии испепелили древнего беспредельщика, но след остался — вот эта самая фигура, чёрный отпечаток великана на отвесной скале…

К Сейдозеру мы спускаться не стали. До вечера предстояло принять ещё один самолёт — так что повосхищавшись открывающимися с перевала видами и вдоволь полюбовавшись в бинокли на «старика Куйву» мы повернули обратно. По дороге я заметил, что Татьяна немного приотстала от группы и вытащила из-под куртки прутики-искалки. Любопытно, что она тут собирается обнаружить? До места, где предстоит вести поиски отсюда не меньше трёх километров, и ещё надо перебираться через озеро. А вот, поди ж ты — взяла свои загогулины в руки, прикрыла глаза и неслышно шепчет одними губами, словно разговаривая с кем-то невидимым.

В мае солнце за Полярным Кругом почти не заходит за горизонт, и даже в одиннадцать вечера свободно можно читать. И хоть члены экспедиции были донельзя вымотаны погрузками-разгрузками, перелётами и обустройством лагеря, мы все засиделись у костра далеко за полночь. По рукам пошла самогонка, бортмеханик с «Юнкерса» приволок гармошку и запел — сидящие у костра охотно ему подпевали. Потом стали жарить на прутиках хлеб и закупленную ещё в Кандалакше рыбу, а Барченко, глотнув разведённого спирта, снова пустился в рассказы о своей экспедиции. А я просто глядел в огонь и пытался представить, что ждёт меня — всех нас! — ближайшие несколько недель, и не заметил, как заснул здесь же, у костра, сидя на пустом ящике из-под консервов. Спасибо Елене — если бы она вовремя не подхватила меня под локоть, свалился бы прямо в тлеющие угли.

VI

— Вот запрошенная вамм справка, Яков Саулович. — прошелестел адъютант.

— Из Ленинграда? — Агранов взял папку. — Молодцы, оперативно сработали. Ты просмотрел?

Адъютант кивнул. Читать документы, поступающие на имя патрона — если они, разумеется, не несли пометку «Строго лично» — входило в его непосредственные обязанности.

— Только самую суть, пожалуйста.

— На заводе «Красный Путиловец» для нужд экспедиции барченко заказана металлическая конструкция в виде башни высотой семнадцать с половиной метров. — зачастил адъютант. — Конструкция разборная, отдельные части весят не более полутора тонн, причём их габариты строго оговорены. Специалист, которого ленинградские чекисты привлекли для экспертизы, считает, что это сделано для того, чтобы части конструкции можно было перевозить на внешней подвеске больших и грузоподъёмных самолётов вроде бомбардировщиков «ЮГ-1» и АНТ-4.

— Как раз те, что приданы экспедиции из состава авиации Балтфлота… — негромко произнёс Агранов. — Причём для этого пришлось срочно выдумывать учения в Мурманске, которых там отродясь не проводили. Любопытно, любопытно…

Этот факт действительно заслуживал самого пристального внимания — с каких это пор ОГПУ вертит, как хочет, флотскими? Или у заговорщиков и там есть сторонники? В агентурных сводках мелькало что-то насчёт начальника морских сил РККА Муклевича и одного из его замов…

— Ладно, это может пока подождать. Агранов сделал в памяти зарубку — «разобраться», — и постучал по листкам костяшкой согнутого пальца.

— Значит, здесь говорится, что башню проектировали на Красном Путиловце»?

— Да, в конструкторском бюро завода. — подтвердил адъютант. — Для разработки была запрошена из Москвы документация строительной конторы инженера Шухова, того, что проектировал и строил радиовышку Коминтерна. Там какая-то особая конструкция, с которой больше никто в Союзе не работает…

Он справился с блокнотом, который держал в руках.

— Гиперболоидная, вот! С металлической сетчатой оболочкой. Наш специалист уверяет, что такое техническое решение позволяет, во-первых, сильно уменьшить вес самой конструкции, а во-вторых, сэкономить на габаритах отдельных узлов, предназначенных к сборке.

— И то и другое имеет значение, если предполагается транспортировка по воздуху.— негромко произнёс Агранов. — А что насчёт назначения этой башни? Не радиостанцию же они собрались там открывать?

Адъютант снова заглянул в блокнот.

— В перечне оборудования экспедиции указаны два мощных армейских передатчика вместе с разборными антеннами, основной и резервный. Но в дополнительной антенне, да ещё такого размера, они не нуждаются.

— Это всё тот же специалист так говорит?

— Нет, за консультацией обратились к армейским связистам. Они уверяют, что башню можно использовать в таком качестве, но необходимости в этом нет — имеющееся у экспедиции радиоаппаратура вполне «добивает» что до Архангельска, что до Ленинграда, что даже до Москвы. Правда, могут быть сложности из-за особенностей прохождения радиоволн в Заполярье…

— Это можете пропустить. — разрешил Агранов. — Значит, предположений о назначении башни нет?

Адъютант развёл руками. лицо его приобрело виноватое выражение — ещё бы, пришлось разочаровать патрона!

Однако тот вовсе не выглядел разочарованным.

— Хорошо, можете быть свободны. Дальше я сам.

Когда дверь за адъютантом закрылась, Агранов отпер сейф и вытащил папку с надписью «Махаон». Последний отчёт агента, переданный из Кандалакши, лежал сверху.

Так… по мнению «Махаона» Барченко затеял какую-то игру, о которой не считает нужным ставить в известность своих покровителей из ОГПУ. Причём Гоппиус, его помощник, наверняка в курсе. Кстати, это именно он разрабатывал техзадание для башни — она должна послужить «концентратором нейробиотической энергии», которую Барченко намерен использовать при открытии Порога Гипербореи. Выходит, специалисты правы: подсоединять к башне будут вовсе не радиоаппаратуру, а установку из лаборатории Гоппиуса, доставленную из Москвы — разумеется, когда её соберут и должным образом откалибруют.

Это словечко, «откалибруют», использовал «Махаон», и оно вызвало у Агранова, сугубого гуманитария, глухое раздражение — как бывало всякий раз, когда заходила речь о сложных технических материях.

Дальше «Махаон» сообщал, что части башни будут прибывать на станцию Кандалакша по железной дороге, после чего их перебросят в лагерь экспедиции по воздуху. Это должно занять около двух недель, и за это время Барченко со своими подопечными должен найти место для установки башни — оказывается, её ещё и ставить нужно не где попало, а в строго выверенных местах.

Ладно, это всё детали. Те самые, технические, от которых Яков Саулович впадал в сонное оцепенение и старался поскорее перескочить на другую тему. Вот, к примеру, интереснейший нюанс: по мнению «Махаона», Барченко только делает вид для Бокия, что продолжает заниматься его «мертвяками», а на самом деле затеял свою игру. Но проникнуть в его замыслы агенту пока не удалось. Лучше всего было бы, делает вывод «Махаон», прямо там, на месте организовать похищение одного из доверенных сотрудников Барченко, спецкурсанта по фамилии Карась. Доставить его в Москву и уж тут хорошенько допросить, вытрясти все подробности. Сделать это совсем несложно — сотрудники экспедиции часто прогуливаются по окрестностям лагеря, и исчезновение семнадцатилетнего парня легко спишут на несчастный случай — например, утонул или стал добычей медведей или волков, которых в тех краях хватает. Осуществить «изъятие» и транспортировку Карася могут члены опергруппы. Они на месте, в десятке километров от лагеря экспедиции, ждут в надёжном убежище, когда «Махаону» понадобится их помощь.

Агранов закрыл папку и в задумчивости потёр переносицу. Пожалуй, в предложении агента есть смысл. Если этого Карася удастся разговорить, можно будет понять, наконец, что именно затеял Барченко — и сделать соответствующие выводы.

— Майна! — уоррент-офицер махнул рукой, подавая сигнал матросу у лебёдки.

Заурчал электромотор, стрела кран-балки повернулась. Подвешенный под ней гидроплан поплыл вниз, пока не коснулся днищем воды. Матрос с ожидавшей шлюпки ловко вскарабкался на верхнюю плоскость и стал там возиться, отцепляя грузовые тали. Кроули наблюдал за ним — без особого, впрочем, интереса.

— Так мы полетим прямо отсюда?

«Пегасус» уже третий день отстаивался в глубине норвежского Варангер-фьорда[1]. Кроули и Джоунс перебрались на него после рандеву с «Каледоном», состоявшемся три дня назад на рейде Киркенеса, и с тех пор гидроавианосец так и торчал на траверзе Гандвика, раз за разом отрабатывая сборку, спуск и приём гидропланов. Крейсер же занял позицию милях в десяти к Осту — стерёг вход в залив.

— Можно было бы и отсюда. — ответил Джоунс. — Но тогда придётся прокладывать извилистый маршрут, в обход населённых пунктов. Их тут, конечно, очень мало, но всё же есть — а мы ведь не хотим, чтобы какой-нибудь охотник или оленевод заметил самолёты с опознавательными знаками RAF на плоскостях?

Кроули пожал плечами, но не ответил — не хватало ещё забивать себе голову какими-то там оленеводами! Джоунс улыбнулся самыми уголками губ.

— К тому же, норвежцы будут не в восторге, если английские гидропланы, взлетев в их территориальных водах, нарушат границы Советов. Вообще-то, их можно понять: соседи, приходится считаться, тем более, что русские постоянно создают проблемы их рыбакам. Так что придётся сделать изрядный крюк — обойти Мурманск морем и выпустить самолёты примерно здесь…

Кроули наклонился к карте, засунутой под целлулоид планшета.

— Это место примерно на полпути между Мурманском и проливом, соединяющим Баренцево море с Белым?

— Горло, Алистер. Или «гирло» — так его называют русские. Гирло Белого моря.

— Постараюсь запомнить. — недовольно буркнул Кроули. — Так я прав?

— Совершенно правы, Алистер. Вижу, вы наконец-то научились читать карты.

Оккультист скривился — похвала в устах собеседника прозвучала с плохо скрываемым покровительственным оттенком. Но как быть, если в этих морских картах сам чёрт ногу сломит? То ли дело яркие и понятные любому дилетанту схемы из туристических буклетов фирмы «Кук и сыновья», которыми ему только и доводилось пользоваться до сих пор…

— Так вот, нам нужен мыс Чёрный. — продолжал Джоунс. — Здесь имеется подходящий залив, на русских картах он отмечен, как «Восточный Накуевский». Место удобное — мыс отгораживает залив от северо-восточных ветров, которые в мае дуют довольно регулярно. К тому же в заливе не бывает высокой волны, а значит, гидропланы можно поднимать почти при любой погоде.

— На берегах залива никто не живёт? — осведомился Кроули. Действительно, на карте не было никаких значков, которые можно было бы принять за поселение или, тем более, город.

— На самом мысу, кажется, есть метеостанция. На ней постоянно дежурит человек десять — передают ежедневные сводки погоды.

Оккультист нахмурился.

— И вы не опасаетесь, что они сообщат… пограничникам, к примеру? Вы же сами говорили — не нужно, чтобы нас заметили!

— Нисколько не опасаюсь. Телефонной связи там нет и не будет ещё лет сто; что же до рации — то радиоустановка «Каледона» достаточно мощная и при необходимости забьёт эфир помехами. А хоть бы и сообщили — чем нам-то это может грозить? Вы же сами видели в Киркенесе пограничное русское корыто — а это, заметьте, самый крупный из их сторожевиков. Один залп главного калибра — и русские отправятся кормить рыб!

— Но, Джоунс, это же международный инцидент!

Новая усмешка — на этот раз презрительная.

— Где, в этой забытой Богом дыре? Не смешите меня, Алистер! Прежде, чем русские что-то узнают, пройдёт не одна неделя.

— Но они пошлют протест, ноту — или, как это называется?..

— Форин Офис ответит, что Англия не имеет к инциденту никакого отношения. Свидетелей, как вы понимаете, не останется — командир крейсера об этом позаботится. Да кто вообще будет слушать русских?

— Но Лига Наций…

— Они в ней не состоят.

— Хорошо, не будем об этом. — Кроули повернулся к леерам спиной и поднял повыше воротник пальто. — Как вы представляете себе наши дальнейшие действия? Ну, когда мы доберёмся, наконец, до этого озера?

— Это уже вопрос к вам, Алистер. Кто у нас руководитель экспедиции?

Оккультист скривился, словно от зубной боли.

— Эти ваши шуточки Джоунс, … сколько можно?

— Я серьёзен, словно приговорённый к петле. — в глазах моряка, опровергая это утверждение, плясали лукавые чёртики. — Всё, что касается научной, так сказать, части нашего предприятия, целиком на вас. Моё дело организация и обеспечение безопасности…

-…и постановка задачи, не так ли?

— Кто платит, тот и заказывает музыку, как говорят наши заклятые друзья американцы. — ответил Джоунс. — Они, конечно, в массе своей неотёсанные болваны, но иногда умеют сказать удивительно точно. Но это не наш с вами случай — цели экспедиции оговорены заранее, осталось лишь определить методы, которыми мы их достигнем. А это, как я уже имел случай отметить, целиком ваша забота.

— И вы не будете вмешиваться в мои распоряжения?

— Я же не хочу пустить псу под хвост усилия последних нескольких месяцев и кучу денег, которое Адмиралтейство с кровью оторвало от своего бюджета на эту затею. Так что, можете быть спокойны, слова поперёк не скажу. Если, конечно, вы не затеете что-нибудь, выходящее за рамки… хм… нашей компетенции.

— Например? — Кроули сощурился. Джоунс посмотрел на него с интересом.

— Ну, скажем, если вы распорядитесь отловить пару дюжин тамошних аборигенов — они, кстати, называют себя «саамы», — чтобы превратить их в зомби по методу несчастного герра Либенфельса — не могу обещать вам своего содействия.

— А что, если мне всё же понадобится… — Кроули на секунду замялся.— Что, если мне будет нужен человеческий материал? Древние ритуалы нередко требуют человеческих жертв. Вот, к примеру, ацтеки…

— Прошу вас, без подробностей. — поморщился Джоунс. — Мне, знаете ли, пришлось провести некоторое время в Сингапуре, и я немало наслушался там о кровавых обычаях островитян-малайцев.

— Тогда тем более, должны понимать, что может возникнуть необходимость…

— Если она возникнет, постарайтесь обойтись членами русской экспедиции. — посоветовал моряк. — Так и так придётся от них избавляться, вот пусть наши парни их переловят и доставят вам тёпленькими и готовыми к употреблению — любому, по вашему выбору. Глупо ведь оставлять свидетелей, тем более, что у меня на этот счёт имеются прямые указания.

— Чьи? — Кроули в упор посмотрел на собеседника. — Впрочем, вы всё равно не скажете…

— Рад, что вы это понимаете. Итак?..

— Что — итак?

— Чем вы собираетесь заняться в первую очередь?

— Погодите, Джоунс. — оккультист сделал нетерпеливый жест. — Скажите сначала: у вас есть какие-нибудь ещё сведения о русской экспедиции? Скоро они будут на озере?

— Наш человек сообщил, что экспедиция покинула Москву неделю назад. Большую часть пути они проделают по железной дороге — сначала до Петербурга и дальше, по ветке на Мурманск, до станции с чудовищным названием Кан-да-лак-ша.

Это слово он выговорил медленно, старательно, по складам.

_ На станции они выгрузят свои пожитки — в сообщении нашего агента особо указано, что русские тащат с собой гору научной аппаратуры и какие-то громоздкие металлические конструкции, смахивающие на разборную причальную мачту для дирижабля. Это, кстати, наводит на мысль: уж не собираются ли они наладить снабжение экспедиции по воздуху?

— Разве такое возможно? — Кроули поглядел на собеседника с беспокойством. — Признаться, я полагал, что у большевиков нет своего воздушного транспорта.

— Могу поставить гинею против бутылки из-под виски, что самолёты в тех краях в последний раз видели году в двадцатом — и это были английские гидропланы с нашего «Пегасуса». — Но в любом случае, заключительные миль сто своего путешествия русским придётся преодолевать пешком — и, заметьте, с тяжёлым грузом. Дорог в тех краях нет, и никогда не было, местность просто ужасная. По воде от ближайшей станции не добраться, так что не стоит беспокоиться, раньше, чем недели две-две с половиной полторы русские на озеро не попадут.

Кроули удовлетворённо кивнул.

— Что ж, значит, у нас будет время обшарить берега до их появления.

— Возможно, имеет смысл уступить первое место в этом забеге? Пусть начнут поиски, а мы потом явимся и посмотрим, что они смогли там накопать.

— С одной стороны это представляется разумным, Джоунс. — теперь в голосе Кроули звучала неуверенность. — А с другой — вдруг они найдут что-то такое, из-за чего с ними будет уже не совладать?

Моряк дёрнулся, будто его кольнули шилом пониже спины — прямо сквозь тёмно-синий офицерский плащ.

— Вы о чём, Алистер? Что такого они могут там найти?

— В том-то и дело, что не знаю. — Кроули втянул голову в плечи и поднял воротник пальто, словно хотел спрятаться от чего-то, видного только ему. — У меня нет ответа на ваш вопрос, Джоунс, и это пугает меня больше всего.

[1]Варангер-фьорд — залив в Баренцевом море, между российским полуостровом Рыбачий и норвежским полуостровом Варангер. Самый восточный фьорд Норвегии.

VII

Скалистый язык отрога Кэулнюн протянулся к озеру от нагорья Куйвчорр, и в самом его основании, шагах в пятидесяти от кромки воды мы устроили временную стоянку, покинув лопарский чум, в котором провели нашу первую ночь на Сейдозере. Чёрная фигура почти нависала над головами — с такого расстояния её контуры теряли всякое сходство с человеком, но проводника-лопаря, носившего вполне саамскую фамилию Ковуйпя вместе с русским именем «Ивашка» (он гневно отвергал наши попытки назвать его более уважительно — Иваном или, на худой конец, Ваней) это ничуть не успокаивало. Местный обитатель, знавший Ловозерские тундры, как свои пять пальцев, он слушать не хотел пришлых московских умников, объяснявших что-то насчёт дедовских суеверий, которым не место даже на такой глухой окраине Советской России. «Плохое тут место, злое, — твердил Ивашка. — Старик Куйва из скалы глядит, беда будет!» А когда глупые чужаки всё же не послушали — махнул безнадёжно рукой, взял лодку, да и поплыл через озеро, где в двух вежах ютились четверо лопарей-рыбаков, единственные обитатели Сейдозера. Ну не желал он задерживаться на ночь возле места гибели древнего ледяного великана, обижавшего его далёких предков-саамов. Он проделывал это каждый вечер, а по утрам приплывал назад, и всякий раз удивлялся, что мы ещё на месте, живы и в здравом уме… насколько вообще могут быть в здравом уме люди, по своей воле приближающиеся к «Старику Куйве».

Таким образом, кроме проводника в лагере остались: я, Татьяна, Марк (сколько изворотливости и фантазии понадобилось, чтобы убедить Гоппиуса включить его в группу!), сам Евгений Евгеньевич в роли начальника, один из его лаборантов да двое пограничников, выполнявших роль охраны и, заодно, подсобных рабочих. Кроме нас семерых имелась ещё и собака — большой, ярко-рыжий с белыми подпалинами, кобель, похожий на карело-финских лаек, только что покрупней. Пёс этот перебежал к нам, бросив навещавших базовый лагерь лопарей, которые к моему удивлению не возражали против столь наглого увода их хвостатой собственности. Звали беглеца Пьеннэ, и сопровождавшие экспедицию погранцы, недолго думая, переиначили непривычное для русского уха слово в «Пьяный». И только потом мы случайно выяснили, узнали, что «пьеннэ» на лопарском наречии означает просто «собака». Давать имена собственные что собакам, что оленям у лопарей не принято, но к «Пьяному-Пьеннэ» кличка прилипла — правда, вскоре она как-то сама собой трансформировалась в «Алкаш», но пёс и на это неблагозвучное прозвище отзывался вполне охотно. Особенно подружился он с Татьяной, и когда мы отправились на Сейдозеро — увязался вслед за нашей группой. И, оказался единственным, кто выразил солидарность с проводником Ивашкой, когда тот уговаривал нас сменить место стоянки. Пёс выл, рычал, гавкал на «старика Куйву», тянул Татьяну подальше от страшной фигуры, вцепившись в рукав её фуфайки, сам несколько раз запрыгивал в лодку — и всё же каждый вечер оставался в лагере, преодолевая собачий страх перед неведомым.

Целыми днями Татьяна в сопровождении Алкаша ходила по берегу озера со своими прутиками-искалками, а следующий за ней Гоппиус, наносил на самодельную карту массу пометок, долженствующих означать уровень реакции «биолокаторов». Оказывается, ещё на Мамоновой даче они выработали систему значков, обозначающих уровень «ауры», которую улавливала с помощью своих цыганских прутиков девушка, а так же «пеленги» — направления, в которых этот уровень повышался. По вечерам же, когда измотанная Татьяна, едва проглотив ужин, забиралась в спальный мешок и проваливалась в сон, Гоппиус ещё долго сидел над картой, пытаясь с помощью триангуляции определить наиболее перспективные участки для поисков на следующий день. Что касается меня, то днём я сопровождал Татьяну, усиливая своим присутствием её способности. Вечером же либо помогал фиксировать на бумаге результаты дневных исследований, либо вместе с Марком, которого Гоппиус, видимо, в отместку за нашу настойчивость, назначил бессменным дежурным, возился по хозяйству.

Сегодня такой возни было особенно много. Днём, ещё до нашего возвращения, из базового лагеря пришёл «конвой». Так мы называли маленькие караваны из двух-трёх оленей с погонщиками-лопарями под охраной пары погранцов, доставлявший провизию и прочие необходимые вещи. Лопари заявились в базовый лагерь сразу же после нашего прибытия на Ловозеро, и Барченко, имевший по предыдущим экспедициям опыт общения с этим народом и даже немного понимавший их наречие, подрядил лопарей возить грузы и снабжать экспедицию олениной и рыбой. Платили за это по здешним меркам щедро — мукой, солью и патронами для трёхлинейных карабинов. Я сдуру предложил включить в обменный фонд самогонку, которой в Кандалакше было хоть залейся, но нарвался на гневную отповедь начальника экспедиции: «Как вам не стыдно, юноша! Лопари — они же как дети спаивать их это надо вовсе совести не иметь!» Что ж, придётся этим детям тундры обойтись без огненной воды — может, оно и к лучшему…

Часть из доставляемых с каждым «конвоем» грузов мы забирали для повседневных нужд, а остальное складировали под сооружёнными из жердей и лапника навесами-балаганами. Разведка, которую вела наша группа, была лишь предварительным этапом— предполагалось, что когда будет определено нужное место, сюда переместиться большая часть экспедиции вместе с научным оборудованием. А ещё — десяток рабочих, которым предстояло монтировать «вышку», громоздкую решётчатую конструкцию высотой с шестиэтажный дом, заказанную на одном из ленинградских механических заводов. Вышку эту в разобранном виде доставили по железной дороге в Кандалакшу, откуда ей предстояло — опять же, по частям — перелететь сюда по воздуху.

Всё это железо — и вышка, и установка Гоппиуса, которую он собирался к ней присоединить — требуется на главном, заключительном этапе наших работ. С их помощью предстоит сформировать направленный поток особой энергии, объединив для этого наши, пяти спецкурсантов и Елены, нейроэнергетические ауры. Будучи надлежащим образом нацелен, этот поток сможет пробить защиту, укрывающую с незапамятных времён Гиперборейский Порог — и вот тогда…

Что будет «тогда» — никто из нас не имел ни малейшего представления, и даже сам Барченко изъяснялся на этот счёт туманно, обиняками. С первого же дня он засел в своей палатке с Карасём, перевалив все организационные заботы на Гоппиуса. Они пытались выискать в той самой книге какие-нибудь указания, намёки, ранее упущенные — понимали, что второго шанса у экспедиции не будет, и надо делать всё правильно с первого раа.

Почему, отчего? Никто не смог бы ответить на этот вопрос, но все были уверены, что малейшая ошибка запросто может обернуться катастрофой, по сравнению с которой резня, учинённая в замке Либенфельса сорвавшимися с цепи зомби покажется детским утренником.