Хранить вечно. Дело № 3 Батыршин Борис
Я едва успел испугаться, как бы не полопались какие-нибудь лампы, то ли от акустических ударов, то ли от банальных рикошетов — а«Браунинг» уже прыгнул мне в ладонь и, прежде, чем Бокий успел среагировать на новую угрозу, плюнул огнём. Словно в замедленном кино я видел, как откатилась назад затворная рама, как вылетела по крутой дуге стреляная гильза. Голова чекиста мотнулась назад, во лбу возникла круглая аккуратная дырочка, а на створку двери за его спиной брызнуло красным. Палец продолжал жать на спуск, словно без моего участия, и ещё одна дырка появилась посредине груди, на желтоватой бязи. Вторая гильза, жёлто сверкнув, улетела в сторону, а пистолет выстрелил в третий раз — пуля пробила щегольской диагоналевый френч рядом со знаком высшего руководящего состава ОГПУ, алым флажком на фоне бронзового лаврового венка, в точности такой, как на комсомольском значке, только с серебряным профилем Железного Феликса вместо Ильича.
Удар двух девятимиллиметровых пуль отбросил Бокия на стену, уже заляпанную кровью из простреленной головы — и он сполз вниз.«Маузер» вывалился из разжавшихся пальцев и со стукам упал на пол, и в наступившей тишине раздались рвотные звуки — это Гоппиус, согнувшись вдвое на своём стуле, избавлялся от остатков завтрака.
Елена подошла к трупу, потрогала его носком шнурованного башмачка — даже здесь, посреди диких Ловозерских тундр, изящно-элегантного.
— Готов. — сообщила она. — Давайте поскорее заканчивать, а то сейчас набегут на выстрелы…
Я кивнул. Предстоял самый ответственный этап — поменять местами моё сознание с сознанием настоящего «дяди Яши». Я пробежал взглядом по переключателям и шкалам приборов. Вроде, всё в порядке… Мелькнула мысль взглянуть напоследок на «Гиперборейский Порог» — мелькнула и пропала. Насмотрелся уже, будет…
Затягивать ремни на своих — Яшиных! — запястьях я не стал. Елена водрузила мне на голову ненавистную алюминиевую шапочку. Её ладонь при этом скользнула по щеке, и я услыхал произнесённое шёпотом «Прощай, Лёшенька, хороший мой…»
Последней мыслью было: «надо бы убрать «Браунинг» в кобуру…» Но Марк уже дёрнул, закусив губу, рубильник, и я поток нейротической энергии, запас которых ещё сохранялся в обмотках Гоппиусовских приборов, подхватил меня, закружил — и вышвырнул из мозга «дяди Яши» в меж-временное, чёрное, как самая первая ночь Творения, ничто.
— Ну, вы, блин, даёте…
Фразочка генерала Семёныча из просмотренной недавно замечательной комедии сама собой вырвалась у него, едва он оценил окружающую обстановку и собственное в ней положение. Яша сидел в том самом лабораторном кресле в окружении архаичных приборов, издававших жужжание, электрический треск и прочие подозрительные звуки. На затылок давила осточертевшая сверх всякой меры алюминиевая шапочка, а в руке почему-то был зажат «Браунинг» — его собственный, из которого он двенадцать лет назад пристрелил германского посла Мирбаха — и ствол пистолета ещё дымился.Новая жертва сидела, привалившись к забрызганной кровью и какими-то тошнотворными беловатыми комками стене, и Яша сразу, с первого же взгляда узнал его. Глеб Бокий, один из самых высокопоставленных сотрудников ВЧК-ОГПУ — мёртвый, как шлагбаум, и «Маузер» его валяется тут же, на полу, в россыпи стреляных гильз…
— Как вы себя чувствуете, Яков Григорьевич? Встать можете?
Говорила очень красивая женщина с белым, как мел лицом — с некоторым запозданием он узнал в ней Елену Коштоянц, давнюю пассию Давыдова, которую ему не раз приходилось видеть во флэшбэках — в том числе, и в весьма пикантной обстановке. Сам Алексей сидел в точно таком же кресле и точно такой же утыканной проводами шапочке в противоположно углу лаборатории — ничем иным это помещение быть просто не могло. Голова альтер эго бессильно склонялась на грудь, запястья обеих рук притянуты к подлокотникам широкими кожаными ремнями.
«Да это же он и есть, запоздало сообразил Яша. В смысле — сам Давыдов, собственной персоной, в своей собственной семнадцатилетней плоти, как и он, похоже, пребывает в своей. А Симагин, выходи, вернулся в двадцать первый век, в собственное шестидесятилетнее тело? Да у них ведь всё получилось?..»
— Вы можете встать, товарищ Блюмкин? — повторила женщина. — Марк, помоги Якову Георгиевичу.
— Ничего, спасибо, я сам. — он поднялся из кресла, повертел в руках «Браунинг» — действительно, тот самый, что подтверждает навсегда врезавшийся в память номер — и неловко засунул его в висящую на боку деревянную кобуру. Марк Гринберг предупредительно подхватил его под локоть. Яша хотел возразить, что собственные ноги едва держали, и он, опершись на руку молодого человека, поковылял к входной двери. За ними направилась миловидная девушка, одетая, как и Гринберг, в коммунарскую юнгштурмовку. Следом плёлся, нервно поскуливая и оглядываясь на труп, большой лохматый пёс.
…собака-то им здесь зачем? Хотели сперва на ней проверить работу установки?..
Гул, издаваемый установленной в комнате аппаратурой, будто бы стал громче, тон его изменился, став выше. Яше показалось сначала, что это ему почудилось, но обернувшись, он убедился — да, с приборами действительно что-то творилось, и, скорее всего, что-то скверное. Подозрительный гул усиливался, переходя в визг; в электрических потрохах постановки что-то лилово мигало, будто там проскакивали крошечные трескучие молнии — и каждая из них сопровождалась волной острого запаха, какой бывает обыкновенно после сильной грозы.
— Вы тоже, мистер Кроули! — Коштоянц качнула стволом «Браунинга» (и когда он успел оказаться у неё в руке?) указывая на дверь. Человек, к которому она обращалась — немолодой, обрюзгший, с большими залысинами над высоким лбом и пронзительными, но полными страха глазами, торопливо прошмыгнул в дверь. Яша заметил, что руки у него связаны куском электрического провода.
В лаборатории ещё оставались люди — двое, в лабораторных грязных халатах, причём один сидел, согнувшись, на стуле, и лица его Яша не разглядел. Да он особо и не пытался — повернулся и на подгибающихся ногах вышел вслед за Еленой Коштоянц из лаборатории. Спину ему буравил визг установки Гоппиуса с которой — Яша чуял это печёнкой и прочими своими внутренними органами — что-то было очень не так.
При виде Порога у Яши захватило дух. Ничего столь же грандиозного и пугающего он не видел даже в двадцать первом веке — да и что такого особенно страшного он мог увидеть в мирной, благополучной Москве, за исключением, разве что, спецэффектов на широком экране? Здесь же всё было настоящее, и он стоял перед этим, раскинув руки и, кажется, даже приоткрыв рот. Как и все собравшиеся перед бараком-лабораторией, Яша не мог оторвать глаз от этой кошмарной дыры в преисподнюю, пульсирующей на отвесной скале в такт пронзительному визгу, долетающему из-за распахнутой двери. И потому не обратил внимания на старшину в фуражке с малиновым ГПУ-шным околышем, спешащего к ним навстречу. В руках он сжимал казачий карабин, а на широкой физиономии рисовалась крайняя степень неуверенности.
Елена, не дав старшине заговорить, сунула ему под нос алые корочки со знакомой четырёхбуквенной аббревиатурой.
— Товарищ Бокий погиб, старшина. Убит агентом мирового капитала и английским шпионом. Вот им. — она ткнула стволом «Браунинга» в Кроули. — Возьмите его под стражу и прикажите свои людям оцепить лабораторию.Никого туда не пускать до моего прямого распоряжения, уяснили? Я, как старший по званию сотрудник ОГПУ, принимаю командование.
На физиономии старшины немедленно проступило облегчение — всё в порядке, начальство в наличии, есть, кому командовать! А его, старшины, дело — выполнять указания уполномоченного товарища, вот, этой самой московской дамочки с грозным удостоверением, которое она только что предъявила по всей форме.
— Товарищ Коштоянц, что это за балаган?
Барченко решительно протиснулся через толпу, расталкивая людей локтями — на этот раз они не уступали ему дорогу, захваченные грандиозным зрелищем, разворачивающихся перед ними на отвесной каменной стене.
— Что вы тут затеяли, Елена Андреевна? — повторил учёный. — Старшина, я приказываю немедленно её арестовать…
— Старшина, на месте! — В голосе женщины прорезалась бритвенно-острая золингеновская сталь. — Исполняйте полученное приказание!
Она сделала шаг к Барченко и заговорила вполголоса:
— Всё кончено, Александр Васильевич. Ваш с Бокием заговор целиком раскрыт, и сейчас, в это самое время в Москве арестовывают Трилиссера, Корка и прочих ваших соучастников. Ступайте к себе в палатку, разбираться будем потом, когда приедут… компетентные товарищи. А пока прошу вас ни во что не вмешиваться. Поверьте, вы ничего не добьётесь и только повредите себе ещё больше.
Последние слова ей пришлось произнести гораздо громче, почти выкрикнуть — вибрирующий вой в лаборатории стал почти оглушительным. В дверях появился Гоппиус. В распахнутом халате, с бешеными глазами на белом лице, он стоял, вцепившись скрюченными пальцами в косяк двери.
— Бегите! — прохрипел он. — Поток энергии вышел из-под контроля, спасайтесь!..
Визг почти перешёл в ультразвук, отчего у Яши заболели зубы. Гоппиус оторвался от косяка и попытался бежать, но не устоял и покатился под ноги Марка с Татьяной. Но те даже не обернулись — как и все остальные, они смотрели на Гиперборейский Порог.
Контур громадного пятна налился ярко-фиолетовым огнём, цветные спирали в чёрной сердцевине замелькали ещё быстрее — и превратились в нечто вроде неровного обелиска, опутанного, словно цепями, призрачными молниями. От этого обелиска к башне-антенне протянулся лиловый, скрученный из тех же молний, жгут. Решётчатые конструкции вспыхнули, засветились лилово-фиолетовым, и башня на глазах стала оплывать, оседать, как восковая свеча на угольях костра. Одновременно из-за Порога донёсся гул — вибрирующий, прерывистый, словно сотня великанов слаженно били в громадные медные цимбалы.
…А мы, покинув сосновые ящики, гибель мирам несём,
И нашему мёртвому барабанщику по барабану всё! — припомнился Яше припев безумной песенки, спетой когда-то альтер эго. Всё правильно: живые не могут извлекать такие звуки, каким бы инструментом они для этого не воспользовались. Это — не человеческое, не наше…
— Прочь отсюда, все! — отчаянно закричал Гоппиус. Он сделал попытку подняться, но не сумел, и теперь отползал в сторону на четвереньках. За его спиной, из распахнутой двери лаборатории летели фиолетовые молнии, и Яша с ужасом увидел, как от башни по проводу, соединяющему её с крышей барака, слетают пульсирующие лиловые шары энергетических разрядов.
— Бегите же, идиоты! Сейчас здесь всё…
Ультразвуковой визг стал нестерпимым, окружающее — скалы, озеро, деревья — казалось, пульсировали в такт ревущим за Порогом цимбалами, и в такт с ними сжимался и расширялся сияющий контур на скале.
— Не-е-ет!
Барченко повернулся и кинулся вверх по осыпи, снося, словно кегли, тех, кто имел неосторожность оказаться у него на пути.
— Не-е-ет! Не дам! Не позволю!..
Яша не мог оторвать взгляда от этой сцены, но боковым действием заметил, как Кроули дёрнулся, чтобы бежать вслед за учёным. Не вышло — старшина, получивший наконец-то ясные указания, чётко, как на тренировке, сбил англичанина ударом приклада и встал над ним, уперев дуло карабина в затылок.
Барченко уже преодолел половину расстояния до Порога. Он то и дело спотыкался, падал, , съезжая вниз на несколько шагов по осыпающейся мелкой гальке, но вставал и продолжал карабкаться наверх с упорством муравья, волокущего свою соломинку.
…Какую ещё соломинку? Яша пригляделся, хотя от адского визга и рёва цимбал темнело в глазах. ха спиной у Барченко черная фигурка… кажется, эта странная девушка, Нина Шевчук? Точно, она самая и есть, только никак не различить, тащит ли её учёный, за собой, или она сама изо всех сил старается от него не отстать?..
Громовой удар расколол гору, небо над головой, всё мироздание. Контур портала превратился в разлом от верхней кромки скалы и до середины осыпи. Разлом поглотил карабкающиеся по осыпи фигурки Барченко и Нины и стал шириться, скалясь зазубренными лиловыми краями, внутри которых клубилась багрово-чёрная с лиловыми искрами тьма… Гипербореи?
От второго удара Яша полетел с ног — и успел только заметить, как схлопнулся страшный разлом, как на его месте возникла грандиозная трещина в камне, полетели фонтаном камни. Башня осела, совершенно расплавившись, рядом с ней жарко пылал барак-лаборатория, и внутри что-то то и дело взрывалось. Марк с Татьяной пытались за ноги оттащить Гоппиуса прочь от горящего здания — халат на спине учёного уже дымился. Им помогал рыжий пёс: он вцепился в рукав и с рычанием пятился, прибавляя свои силы к усилиям этих двоих. Люди вокруг с криками разбегались, уворачиваясь от падающих сверху камней. Яша вскочил, и даже успел сделать три или четыре шага, когда увесистый булыжник угодил ему немного выше правого уха — и мир провалился в угольную черноту.
ЭПИЛОГ — I
Видимо, то, как мы воспринимаем состояние своего организма, является больше функцией тела, нежели относятся к сфере эмоций или разума — но всё же не целиком. В первые минуты после возвращения в прежнюю оболочку, я испытывал двойственные — даже, пожалуй, тройственные — ощущения. С одной стороны, я отлично помнил, как пузырятся, подобно игристому вину, к каждой клетке тела свойственные молодости бодрость и энергия — несмотря ни на какую усталость, всё время моего пребывания в прошлом. С другой стороны — я без труда мог извлечь из памяти свои прежние ощущения, до того, как я впервые оказался в этом кресле — и мог сравнить его с нынешним своим состоянием. И, надо сказать, сравнение было далеко не в пользу того, прежнего — сейчас я ощущал себя самое большее, сорокалетним. Неужели предыдущий обитатель этого тела прав, и «обмены разумов» в самом деле, благотворно сказываются на состоянии здоровья и общем тонусе моего порядком износившегося за шесть без малого десятков лет?
По лестнице я не то, чтобы взлетел, но забрался довольно легко — без всяких там артритных скрипов в коленях, головокружений и отдышек. Дача была в точности такая, какой я запомнил её, спускаясь в тот раз в подвал. А вот в кабинете обнаружилось кое-что новое — большая общая тетрадь на столе и три книги с моей фамилией на обложках. Да, «дядя Яша» явно не терял тут времени.
Тетрадь оказалась дневником, и я уже предвкушал, как буду листать её, как окунусь в эти месяцы, которые он провёл в моём теле и в моём времени. Но сначала я включил стоящий тут же компьютер, открыл «Википедию» и набрал в поисковой строке «Глеб Бокий».
Собственно, всё и так было ясно, что мне, что моему альтер эго — это была последняя, формальная проверка. Монитор мигнул картинка сменилась — карандашное изображение знакомого худощавого, с высоченным лбом и тонкими губами, лица — того самого, в который я только что — почти сто лет назад, если быть точным — всадил пулю. Прямо в этот гладкий лоб, на пару сантиметров ниже аккуратной чёлки, только в прошлый раз, когда я его видел, она была растрёпанной, и волосы прилипли к вспотевшему лбу…
Ну вот, пожалуйста: «Глеб Иванович Бокий, родился в 1879-м году в Тифлисе… революционер, деятель советских органов государственной безопасности, один из первых сотрудников ВЧК… возглавлял Спецотдел ВЧК — ОГПУ — НКВД, криптоаналитическое подразделение… был склонен к мистике и оккультизму, которая усилилась после знакомства с писателем и мистиком Александром Барченко, из-за чего Глебу Бокию и Спецотделу ВЧК приписывалось проведение исследований в области паранормальных явлений…» А вот и главное: «… арестован шестнадцатого мая 1937-го года по ложному обвинению в контрреволюционной деятельности, а пятнадцатого ноября того же года приговорён Особой тройкой НКВД в «особом порядке» к высшей мере наказания и расстрелян в тот же день. Посмертно реабилитирован двадцать седьмого июня 1956-го года…»
Я откинулся на спинку любимого своего рабочего кресла, испытывая невероятное облегчение. Итак, всё верно: то, что было сделано мной самим или с моей подачи «там» не имело никакого продолжения «здесь» — это, как любят писать фантасты, разные версии истории, разные «мировые линии». А значит, я вернулся в тот самый мир, который покинул — в этом мире, в этой реальности каменная стена, нависшая над водой Сейдозера невредима, и «Гиперборейский Порог» по-прежнему скрыт в её толще, запечатанный древним искусством своих создателей. И я единственный, кому об этом известно — как и о том, как можно попробовать (только лишь попробовать!) подступиться к этой древней пугающей тайне.
А они остались там — те, к кому я успел привязаться. Марк… Татьяна… Елена. И даже «Дядя Яша», авантюрист, искатель приключений — с ним я встречался всего несколько раз, зато многократно делил выматывающие видения-флэшбэки, строил безумные планы, а под конец даже провёл несколько бесконечных, наполненных кровью и ужасом минут в его бренной плоти. Что ж, друзья, надеюсь, вы будете вспоминать меня добром…
Я выключил компьютер, отодвинул от себя дневник и потянулся за бутылкой коньяка. Никто ведь меня не заставляет меня кидаться туда и ковырять каменистую осыпь возле «чёрного старика Куйвы» на предмет поисков «Порога», верно? Можно просто жить, как жил раньше; можно продолжить карьеру криптоисторика и автора сенсационных исторических гипотез, которую начал за меня «дядя Яша»… да много чего теперь можно! Одни только описания моих приключений жизни за эти одиннадцать месяцев при подходящей подаче потянут на пару-тройку томов попаданческого романа. Ну а если мне однажды наскучит тыкать пальцем в клавиши и пожинать заслуженные или не очень лавры — что ж, увлекательное занятие на ближайший десяток лет мне, пожалуй, обеспечено…
ЭПИЛОГ — 2
— Товарищи Агранов и Блюмкин, если не ошибаюсь? Проходите, вас ожидают.
Ни о какой ошибке речи быть не могло, конечно. Они с Аграновым прилетели в Москву вчера днём, и прямо на аэродроме встретились с предупредительным порученцем, который и передал им приглашение. Явиться надлежало поздним вечером, почти ночью — хозяин этого кабинета, как было известно любому причастному к высшему руководству партии и всей страны, предпочитал работать но ночам.
Секретарь распахнул дверь в кабинет, и Яша посторонился, пропуская спутника вперёд. Сам он прежде не удостаивался посещения святая святых советского партаппарата, а вот первого помощника всесильного генерального секретаря ЦК(ВКПб) встречать приходилось — году в двадцать шестом, когда Иван Павлович Товстуха только занял эту должность. Тогда Яша готовился к отъезду в Монголию, представителем ОГПУ и Главным инструктором по государственной безопасности, и пересёкся с ним в Секретном отделе ЦК, где проходил последний перед отправлением инструктаж.
Он замялся всего на мгновение, прежде чем перешагнуть порог кабинета. Наверное, ему проще было бы броситься вслед за Барченко через Порог Гипербореи, подумал Яша. Что ж, так или иначе, в ближайшие несколько минут — ну, может четверть часа, или около того — всё решится. И станет ясно, не совершил ли он ошибку, уговорив альтер эго на этот безумный обмен разумами.
…Но разве всё, что происходило с ним в течение этого года, не было таким же, если не ещё большим безумием?..
— Товарищ Трилиссер не нашел в себе мужества, чтобы предстать перед судом партии и народа, и застрелился. И вам, товарищ Агранов, предстоит хорошенько разобраться с тем, что он оставил после себя.
Сталин говорил медленно, со знакомым всему миру грузинским акцентом — знакомым там, в двадцать первом веке, подумал Яша. Здесь пока радио и уж тем более, несуществующее пока телевидение не успело ещё разнести его голос по всем уголкам планеты, а кинохронику, если и показывают, то лишь в виде коротких немых отрывков — «роликов», как сказали бы там, откуда он прибыл.
— Так точно, товарищ Сталин! — новый заместитель председателя ОГПУ говорил негромко, и видно было, что он тщательно взвешивает кажое слово. — Мы сейчас работаем по выявлению его связей с покойным Бокием и другими участниками заговора — Корком, Петерсоном, Алкснисом...
— Следует выяснить так же каким образом замешан во всём этом товарищ Ягода. — негромко заметил Сталин. — Партия доверила ему заботу о чистоте рядов своего главного карающего органа, но он партию подвёл. И теперь к товарищу Ягоде есть ряд вопросов — например, как это он проспал, не разоблачил врагов, свивших гнездо у него под носом? Или не проспал, а сам был частью заговора?
Последняя фраза прозвучала угрожающе. Агранов сам состоял той же организации, поддерживал отношения по службе и с Ягодой, и с Бокием и с Трилиссером — а значит, тоже мог быть причастен к заговору. То, что он его и разоблачил, не имело никакого значения — приглядывать за Яковом Сауловичем теперь будут очень пристально, и сверху, и снизу.
…А как иначе? Да никак — на том стоит вся система. И пока крепко стоит, несмотря на неизбежные коллизии…
— Как вы полагаете, товарищ Блюмкин… — Сталин повернулся к Яше и тот при виде его жёлтых тигриных глаз с трудом подавил дрожь. — Следует ли сохранить институт Нейроэнергетики, или это будет ошибкой?
— Полагаю, лучше его сохранить. — Яша старался говорить твёрдо. — Товарищ Агранов в курсе сведений, полученных от англичанина Кроули — в Британии, да и в Германии тоже, активно работают в этой области. Как показали недавние события, наши учёные, работающие как раз в этом институте, не только не отстала в этом плане от империалистов, но во многом их опережают, так что было бы неразумно…
— Я вас понимаю, товарищ Блюмкин. — перебил Сталин. — Если я правильно понял, достигнутыми успехами мы обязаны, прежде всего, некоей старинной книге, которую вы сумели раздобыть в Палестине?
— Не совсем так, товарищ Сталин. Я действительно разыскал эту книгу и оценил её важность, но добыли и привезли в Союз совсем другие люди. Что до успехов наших учёных — многое, из того, чего они добились, было сделано ещё до появления книги.
Генсек взял со стола трубку и принялся набивать её табаком. Агранов и Яша покорно ожидали.
— Скажите, товарищ Блюмкин, а где эта книга сейчас? — спросил он. ?
Погибла, товарищ Сталин, сгорела вместе со всем, что было в лаборатории. Доктор Гоппиус не успел её вынести.
В тигриных глазах появился опасный прищур.
— Гоппиус — это помощник этого безумца Барченко?
— Так точно, товарищ Сталин, он самый.
— Что ж, пожалуй, не будем его за это винить. Есть вещи, прибегать к которым не стоит ни при каких обстоятельствах.
«Ах да, он же учился в семинарии, вспомнил Яша. И именно поэтому, наверное, когда всё стало совсем плохо, призвал на помощь силы, стоящие по другую сторону Порога — если, конечно, облёт Москвы в ноябре сорок первого с иконой Казанской Божьей матери на борту — не выдумка историков…»
— У вас есть предложения по дальнейшей судьбе института и его сотрудников? — спросил Сталин, обращаясь к Агранову.
— Я бы предложил институт сохранить и поставить во главе его доктора Гоппиуса — в конце концов, он наш лучший специалист в этой области. А чтобы снова не наломал дров, приставить к нему заместителя по партийной, так сказать, части. Есть у меня подходящая кандидатура — проверенный, надёжный товарищ, отлично проявила себя в раскрытии этого заговора.
Яша осторожно кашлянул.
— Вы хотели что-то добавить, товарищ Блюмкин?
— если позволите, о коммуне имени… о той коммуне, где доктор Гоппиус готовил своих юных сотрудников. Я к тому, товарищ Сталин, что её тоже имеет смысл сохранить. Мы знаем, что наши потенциальные противники так же готовят кадры для своих проектов из подростков, и тут мы серьёзно их опережаем.
— Эта коммуна ведь находится под опекой ОГПУ?
— Так точно, товарищ Сталин. — торопливо сказал Агранов. — Мы рассчитывали привлечь к её руководству Марка Гринберга и Татьяну Макарьеву — это они добыли книгу, о которой вы спрашивали…
Сталин кивнул.
— Значит, так и поступим — и с коммуной, и с институтом. Надеюсь, вы будете наблюдать за тем, что там происходит?
— Разумеется, товарищ Сталин, в оба глаза!
— Можно даже в три. — усмешка, скрытая густыми усами. — Мы не ограничиваем вас в средствах, товарищ Агранов, главное, чтобы был результат.
Агранов вымученно улыбнулся в ответ на шутку.
— Можете быть свободны. Теперь с вами, товарищ Бокий…
Яша с трудом удержался от того, чтобы проводить взглядом своего тёзку, выскользнувшего за дверь. С явным, как он заметил, облегчением.
— Как мне доложили, вы вернулись из путешествия…. в края весьма отдалённые?
— Скорее уж во отдалённые времена, товарищ Сталин. Да, все верно. Я побывал в будущем, в двадцать первом веке.
— Совсем как у английского писателя Уэллса. — генсек принялся расхаживать по кабинету, держа трубку в руке. Шаги ног, обутых в мягкие кавказские сапожки, были неслышны на толстом ковре.
— И наверняка вы узнали в этом будущем массу интересного и важного. — Сталин остановился и посмотрел на собеседника в упор. — Я прав?
— Совершенно правы, Иосиф Виссарионович. К сожалению, невозможно было прихватить с собой какие-нибудь книги, записи, но у меня отличная память.
— Вот и замечательно, товарищ Блюмкин.
Он сел в кресло, взял со стола маленький ножик и принялся чистить трубку. Яша ждал.
— Надеюсь, память у вас действительно хорошая. — Сталин, покончил, наконец с трубкой и снова в упор посмотрел на собеседника. Но теперь Яша с удивлением поймал себя на том, что совершенно ничего не боится — и точно знает, что сейчас услышит.
И не ошибся.
— Нам с вами предстоит много работы, товарищ Блюмкин. — медленно произнёс будущий отец и учитель трудящихся всего мира. — Очень много работы. Расскажите-ка мне для начала вот что...
Москва, ноябрь 2022 г. — январь 2023 г.
Читать бесплатно другие книги:
