Хранить вечно. Дело № 3 Батыршин Борис
— Студенты? — хрипло заорал командир корабля. — С пулемётами справитесь?
Почему-то лётчики с первого же дня стали называть спецкурсантов «студентами».
— С пулемётами справитесь? — повторил за лётчиком штурман. Он со скрипом разворачивал свою спарку в сторону заходящих на новый круг летающих лодок. — Жорку убило, стрелков нет, становитесь к турелям! Больше некому!
Я кивнул. Обращению с дегтярёвскими пулемётами нас учили ещё на занятиях в «особом корпусе» — правда, с пехотным вариантом, который, к счастью, не так уж сильно отличается от авиационного ДА. К тому же в аэроклубе, который мы посещали ещё до нашей «загранкомандировки», имелся самопальный тренажёр в виде качающегося деревянного ящика на помосте. В ящике была установлена настоящая турель, снятая со старенького Р-1. Пулемёт на ней, правда, был нерабочий, но зато можно было, заняв место воздушного стрелка, попрактиковаться в прицеливании по расставленным метрах в двадцати фанерным листам с силуэтами аэропланов — в то время как двое или трое человек изо всех сил раскачивали «кабину» за длинные деревянные ручки.
На приобретённые тогда навыки я и рассчитывал, когда, услыхав заполошный крик «Воздух!», кинулся к гидропланам. Кричал старшина пограничников — сейчас он стоял на берегу, в белой нательной рубахе, сапогах и форменных галифе, и выпускал навстречу врагу пулю за пулей из своего карабина.
— Погодите! Возьмите меня! Меня возьмите, я «Дегтярёв-авиационный» хорошо знаю, и стрелять приходилось!
Я заглянул вниз — на поплавке стоял пограничник Сергеев. В отличие от своего командира, ни натянуть галифе, ни даже сунуть ноги в сапоги не успел. Ну конечно, всякий, хоть раз беседовал с нашими летунами, в курсе, что бортстрелков у них нет — остались в Мурманске, чтобы не занимать место, нужное для груза и пассажиров. И уж тем более это известно Сергееву, даром что тот крутится возле самолётов всякую свободную минуту.
— Да ты, боец, как Чапай, тот тоже по белякам из пулемёта в одних подштанниках крыл! — несмотря на всю драматичность момента, пилот нашёл силы для язвительной реплики. — Давай, сыпь к «Юнкерсу», там тоже стрелков не хватает. А у нас, сам видишь, комплект!
Сергеев выдохнул «Естьтащлётчик!», сиганул на мостки и, сверкая голыми пятками, побежал к другому гидроплану. Оттуда ему уже махали шлемофоном.
— А вы чего встали? — заорал пилот на нас с Егором. — Быстро по местам, взлетаем!
— От винта! — стоящий на поплавке техник рванул лопасть пропеллера и, не удержавшись, спиной вперёд полетел в воду, где уже плавал лицом в них Васильчиков. Мотор нашего фыркнул, провернул пропеллер, и затарахтел, плюясь струйками голубого газолинового дыма. Двумя секундами позже звук удвоился — запустился и второй двигатель.
Я не успел затянуть ремни, которыми полагалось пристёгиваться к сиденью воздушного стрелка, как ТБ-1, взревев моторами, развернулся и пошёл на взлёт. Поплавки часто захлопали по низким волнам, машина то подпрыгивала, то снова хлопалась в воду, поднимая тучи брызг, а в лоб нам уже заходила летающая лодка, и на носу у неё пульсировал оранжевый огонёк. Торопливое «так-так-так» пробивалось сквозь сдвоенный рёв наших моторов, пули с тупым звуком пробивали дюраль фюзеляжа, но ТБ-1 был слишком велик, чтобы десяток другой пуль винтовочного калибра могли нанести ему серьёзные повреждения — разве что, угодили бы в бензобаки, двигатели или достали пилотов, но этого, к счастью не произошло. Пока не произошло, поправил я себя, англичан четверо, лупят они из восьми стволов, так что рано или поздно кому-то должно повезти.
Над ухом у меня оглушительно загрохотало — не будь я пристёгнут, наверняка сковырнулся бы с сиденья вниз. Это Егор раньше меня ударил из своей спарки навстречу англичанину. И, похоже, то ли он, то ли штурман, то ли погранцы, торопливо опорожняющие в небо магазины «мосинок», сумели не промахнуться — летающая лодка отвернула в сторону, волоча за собой жидкую струйку дыма. В этот самый момент наш самолёт оторвался, наконец, от воды и сразу заложил правый вираж с набором высоты. Да так круто, что нам с Егором, чтобы не потерять из виду приближающихся англичан, пришлось поднимать дуги своих турелей и привставать, насколько позволяли ремни, с сидений, перегибаясь вместе с пулемётами через вставший дыбом гофрированный борт.
Флайт-лейтенант не первый год выписывал авиационный журнал «Flight International» — надеясь лет через десять дослужиться до генеральских погон, он внимательно следил за публикациями, касающимися новых веяний в тактике военно-воздушных сил. И хорошо знал о популярной в последние годы концепции «воздушных крейсеров» — больших многомоторных самолётов, несущих многочисленные огневые точки с пулемётами и даже авиапушками. Задачей этих машин по замыслам теоретиков воздушной войны должно было стать сопровождение тяжёлых бомбардировщиков — подобно тому, как линейные парусные корабли сопровождали когда-то конвои с войсками, отгораживая их своими орудиями от нападения вражеских фрегатов.
Особо популярной эта концепция стала в большевистской России — в журнале нет-нет, да и мелькали сообщения о разработке подобных машин на основе тяжёлых бомбардировщиков русскими конструкторскими бюро. Флайт-лейтенант с особым вниманием изучал эти статьи — но никогда не задумывался всерьёз, что и ему однажды доведётся встретиться в бою с противником, использующим такую тактику. Неудивительно: ведь он всю свою лётную карьеру провёл на летающих лодках, чья работа — дальняя морская разведка и охота за субмаринами, а отнюдь не перехват тяжелобомбардировочных армад, сопровождаемых, к тому же, «воздушными крейсерами»…
Когда в небе схватываются маневренные одно— и двухместные истребители, то они гоняются друг за другом в стремительной трёхмерной карусели, стараются зайти неприятелю в хвост, изрешетить пулемётными очередями. Но если речь идёт не о классическом «dogfight», а о «воздушной баталии» громоздких, неповоротливых тихоходов, удача скорее всего окажется на той стороне, которая может обеспечить наибольшую плотность огня — а по этому важнейшему параметру гидропланы большевиков крыли авиагруппу Королевского Воздушного Флота, как бык овцу. Мало того, что на этих двух машинах насчитывалось двенадцать стволов, в полтора раза больше, чем на четырёх летающих лодках «Пегасуса», эти пулемёты ещё и стояли попарно — а значит, обеспечивали куда большую плотность свинцового потока; вдобавок, верхним огневым точкам русских не мешала высокая бипланная коробка, позволяя стрелкам маневрировать огнём, сосредотачивая его на одной цели.
Именно на такую концентрацию огня нарвался «Саутгемптон» с бортовым номером «2» — его пилот атаковал разбегающийся гидроплан в лоб, на пологом пикировании, не сообразив, что огню единственного носового «Льюиса» штурмана, большевики смогут противопоставить ливень свинца сразу из шести стволов. На «спине» русского мастодонта стояли сразу три пулемётные спарки, и все они могли вести огонь вверх-вперёд по курсу, не создавая друг другу помех. Почему-то одна из задних турелей открыла огонь с запозданием — но и двух других с лихвой хватило, чтобы штурмана в его кокпите, вывести из строя правый двигатель и пробить один из топливных баков, закреплённых под верхней парой крыльев.
Пилот подбитой летающей лодки, тем не менее, продемонстрировал великолепную выучку: выровняв свой «Саутгемптон» у самых волн, он, волоча за собой хвост из дыма и вытекающего из пробоин топлива, утянул за узкий болотистый мыс, ограничивающий бухту с северо-востока. Преимущество большевиков сразу выросло — теперь они превосходили англичан по плотности огня вдвое. В иной ситуации флайт-лейтенант с чистой совестью покинул бы этот клочок кольского неба — но в данном случае он был лишён такой возможности. Русские гидропланы превосходили его «Саутгемптоны» по скорости, и вздумай они преследовать англичан — его летающие лодки оказались бы в положении подбитых уток. Неприятель в полном соответствии с правилами военно-морской тактики мог вести линейный бой с классической «палочкой над «Т» — и тогда огонь двенадцати стволов попросту растерзал бы британские машины по одной. Оставался один-единственный вариант: сломать боевой строй и навязать большевистским гидропланам маневренную схватку на малых дистанциях. Причём сделать это имеет смысл над самой поверхностью воды, где нижняя пулемётная точка поплавкового «Юнкерса» окажется почти бесполезной, а сами английские летающие лодки будут в безопасности от атак снизу, где у них нет защитного вооружения. Минус два ствола — не так плохо, подумал флайт-лейтенант, плавно толкая штурвал от себя, да и падать, если что, не так высоко.
Яша даже не пытался вмешиваться или хоть как-то дать знать альтер эго о своём присутствии. Крошечная заминка, секундное помутнение сознания, обязательные спутники флэшбэка, и цель выскользнет из перекрестий прицела, очередь уйдёт "в молоко". А ведь патронов так чертовски мало — Давыдов расстреливает вторую пару дисков к ДА из шести штук, имеющихся у него в наличии. По штату дисков должно быть по дюжине на ствол, то есть двадцать четыре штуки, но ведь авиаторы не собирались ни с кем воевать. Они даже не планировали упражняться в стрельбе по мишеням — буксируемым парусиновым конусам, или что там у них?..
Оставалось только следить за происходящим, не имея возможности даже затаить дыхание, поскольку вдохами и выдохами управлял тоже не он. И молиться — чего с ним давно не случалось, ведь Яша ещё в самом начале своего пути революционера и террориста отрёкся от всех и всяческих богов. Но на войне, как известно, атеистов не бывает. И пусть лично ему не прилетел бы в грудь раскалённый свинец из британского «Льюиса», и не он захлебнулся бы в воде, пытаясь выбраться из разбитого гидроплана — слишком многое стояло сейчас на карте. И слишком много он сам терял со смертью своего альтер эго там, в тысяча девятьсот тридцатом.
Первую пару дисков Давыдов-Симагин расстрелял практически впустую — никак не мог приспособиться брать упреждение, учитывая скорости обоих самолётов, и неприятельского и своего. Дальше пошло веселее, хотя он и прищемил палец, меняя диски — всё же, упражнения на стрельбище это далеко не то же самое, что реальный бой! К тому моменту пилот ТБ-1 (он летел ведущим, а за ним, «в кильватер» пристроился «Юнкерс») нащупал выигрышную тактику. Пользуясь некоторым преимуществом в скорости, он описывал перед носом выводка летающих лодок дуги с превышением по высоте в полсотни метров. Это напоминало действия линкорного флота, разве что с небольшой поправкой на трёхмерность боя — оба самолёта поливали неприятеля шквалом свинца изо всех своих стволов, тогда как англичане могли отвечать им только из носовых огневых точек. Раз или два островитяне попытались вывернуться, одновременно повернув на девяносто градусов, но наши оказались начеку — туполевский бомбовоз и следующий за ним «немец» заложили крутой вираж в противоположную сторону, и стали охватывать неприятеля уже с хвоста. Единственная попытка рассыпаться и навязать неприятелю «собачью свалку» в старом добром истребительном стиле закончилась тем, что более быстрые русские попросту разорвали дистанцию, после чего едва не взяли в циркуляцию один из «Саутгемптонов».
Англичане шли строем клина и маневрировали, демонстрируя редкую синхронность, что говорило об уровне мастерства пилотов — высочайшем, как и многое другое в Королевском Флоте и воздушных силах. Но летающие лодки — это вам не вёрткие, кусачие истребители, способные кувыркаться в небе, и им приходилось ограничиваться плавными поворотами, а нехватка скорости никак не давала занять удобную позицию. Поэтому первые полторы-две минуты этого странного боя игра шла в одни ворота — русские стегали своих оппонентов очередями, не получая ответки, и лишь габариты «Саутгемптонов» спасали их пока от серьёзных повреждений.
Всё это Яша пытался оценивать и как-то анализировать — а вот у его альтер эго времени на подобные глупости не было. Он всаживал в туши британских гидропланов очередь за очередью, стараясь поразить моторы, кабину пилота и стрелков. Лампочки на панели связи лихорадочно мигали — лётчики пытались что-то передать стрелкам, но безуспешно, ни сам Давыдов, ни его напарник, не знали условного цветового кода. Да они, скорее всего, даже не замечали их перемигивания, с головой захваченные убийственной игрой с английскими авиаторами.
Англичане, наконец, опомнились, и обмен «бортовыми залпами» разгорелся с новой силой — теперь уже при полной взаимности сторон. Очереди «Льюисов» и ДА прошивали дюраль фюзеляжей, дырявили оперение, вспарывали плоскости, однако полученные повреждения не выводили гидропланы из строя, и многомоторные махины продолжали лететь, упрямо продираясь сквозь свинцовую метель. Но Яша понимал, что рано или поздно — причём, скорее, рано, чем поздно — кому-то из стрелков должно было повезти.
На этот раз счастливчиком оказался один из англичан. «Юнкерс» клюнул носом, выровнялся, снова клюнул — и Яша увидел (глазами Давыдова, разумеется), как из левой мотогондолы толчком выплеснулся дым, а вслед за ним показались языки прозрачного бензинового пламени. «Юнкерс» рыскал по курсу, кренился, тяги уцелевшего двигателя не хватало, и машина стала терять высоту. До берега оставалось не больше полутора километров, и пилот решил не рисковать, до последней возможности удерживая подбитый самолёт в воздухе — вместо этого он аккуратно притёр свой ЮГ-1 к воде и сел, разом превратившись вместе с машиной в «сидячую утку». И хоть пулемёты двух верхних турелей продолжали огрызаться, положение было аховое: теперь уже англичане могли, кружась вокруг неподвижного гидроплана, расстреливать его, словно в тире. В специальном таком тире, где стрелки летают по кругу, а мишень торчит в середине, словно приклеенная к одному месту…
Так оно, наверное, и случилось бы, оставь командир ТБ-1 напарника и выйди из боя. Это было бы даже логично — Теперь англичан было трое против одного (один «Саутгемтон» ушёл в сторону мыса Собачий ещё в самом начале боя) а стрелки ТБ-1 расстреливали последние патронные диски. Однако командир советского бомбардировщика принял другое решение: он развернул машину на англичан в лоб, и те брызнули в разные стороны, решив, видимо, что сумасшедший русский намеревается идти на таран.
Пулемёты на турели Давыдова-Симагина замолчали почти одновременно со второй «спаркой», тоже выпустившей по неприятелю последние патроны. Оставалось только материть англичан — или попытаться отгонять их сигнальными ракетами, что и попытался проделать его напарник. В кокпите альтер эго имелась точно такая же ракетница, но к Яшиному удивлению, он отстегнул ремни, спрыгнул с сидения внутрь фюзеляжа и, схватив Егора за ногу, что-то заорал, пытаясь перекрыть рёв двигателей.
…Флэшбэк оборвался — сразу, вдруг, словно кто-то неведомый коварно дождался самого интересного места и дёрнул за рубильник. Теперь Яше оставалось только гадать: чем закончился воздушный бой, свидетелем которого он только что стал? Остался ли альтер эго в живых? Ранен ли? И, наконец: что это он придумал такое, ради чего понадобилось лезть в кокпит к соседу и отрывать того от дела? Хотя, конечно, проку от этого дела ровно ноль — сбить сигнальной ракетой самолёт удаётся, разве что, в северокорейских фильмах про войну, один из которых Яша недавно посмотрел со скуки в Интернете.
[1] (англ.) Чёрт побери!
III
— Хорошо, сейчас попробую! — проорал Егор, и я едва расслышал его за рёвом двух шестисотвосьмидесятисильных М-17. Зато ясно видел, как он выпрямился на сиденье, убрав руки подальше от рукоятей пулемётов, и прикрыл глаза, ловя нужную концентрацию. По опыту совместных тренировок я знал, что на это ему понадобится секунды две-две с половиной, и торопливо, сбивая пальцы, полез назад, к своей турели. Не хотелось упустить предстоящее зрелище.
Я едва успел вернуться к своей «спарке» и взгромоздиться на обтянутое дерматином сиденье, когда Егор открыл глаза. Зрачки у него были всю радужку, и в них багрово пылал огонь. Но это, конечно, было лишь игрой воображения — зрачки как зрачки, разве что расширены сверх меры…
Вот, наконец! Он свёл перед собой руки — и резким движением выбросил их вперёд, не разнимая пальцев. Со сцепленных ладоней сорвался сгусток огня и кометой прочертил воздух по направлению к «Саутгемптону» с большой красной единицей на килях. Я замер, предвкушая эффектный, в голливудском стиле, взрыв, после которого обломки летающей лодки (насколько я сумел понять, это был лидер вражеской четвёрки,) разметает на половину акватории, и я уже стал прикидывать, не зацепят ли они ненароком и наш аэроплан. Но не тут-то было: файербол пронёсся метрах в пяти за хвостом англичанина. В таком виде он чрезвычайно походил на сигнальную ракету, которые наш бравый пирокинетик выстреливал в сторону супостатов, пока я не напомнил о его природных способностях. И, увы, примерно с тем же результатом — то есть с нулевым, поскольку просвещённые мореплаватели даже не соизволили испугаться и сменить курс. Наоборот, «Саутгемптон» лениво шевельнул рулями и немного сократил дистанцию, одновременно снизившись на несколько метров — так — снизу-сбоку им было проще расстреливать нас. Штурман в носовой кабине ещё огрызался короткими очередями, но и он расходовал последний диск — а значит, участь нам светила самая что ни на есть незавидная…
Файерболы продолжали срываться с ладоней нашего пирокинетика с частотой примерно раз в две секунды, но он никак не мог приспособиться брать нужное упреждение. К тому же набегающий поток сносил лёгкие комки пламени гораздо сильнее, чем даже обычные сигнальные ракеты. Один раз удалось зацепить правый киль, но у «Саутгемптона» их было три, и гидроплан продолжил полёт, как ни в чём не бывало — кажется, экипаж даже не заметил нашего успеха.
Носовая спарка умолкла — то штурман расстрелял последние патроны, то ли его достала очередь вражеского «Льюиса». Я хорошо разглядел глумливую улыбку английского носового стрелка, видел, как он нарочито неторопливо меняет диск. Если сейчас пилот не даст по газам, нам точно конец: летающая лодка сблизится на пистолетный выстрел, и уж тогда стрелки своего не упустят — будут прицельно молотить в два ствола по движку и кабине. Видимо, командир нашего бомбовоза тоже это понял, но вместо того, чтобы резко прибавить оборотов и попытаться уйти, он бросил машину вбок, прямо на опрометчиво приблизившийся «Саутгемптон». Небольшое превышение по высоте, которое мы ещё сохраняли, давало надежду ударить неприятеля поплавками сверху и, либо смять стойки, поддерживающие верхнюю пару плоскостей, либо переломать пропеллеры. Как мы сами потом будем садиться на искалеченных поплавках, пилотов, похоже, не интересовало совершенно.
Англичанин тоже оказался не промах — он вовремя угадал наш манёвр и успел увести машину от столкновения. Очереди носового стрелка пропали даром, безвредно продырявив гофрированный дюраль борта, английская летающая лодка нырнула к самой воде — и в этот момент я сообразил, что нужно делать.
Телефонных переговорных устройств со всеми полагающимися прибамбасами вроде тангент, ларингофонов и наушников (в более поздние времена такие приспособления именовались «интеркомами») в ТБ-1 не имелось от слова совсем. Лётчики в своей открытой кабине, общались в полёте по большей части жестами — рёв пары моторов справа и слева, а так же вой набегающего потока не оставляли шансов услышать друг друга, несмотря на то, что сидели они плечом к плечу. И уж конечно, не смог бы услышать меня Егор, до турели которого было не меньше метра Что касается лампочек, подключённых к сигнальной панели, то они обеспечивали связь только от пилотов к стрелкам. К тому же мы оба не знали цветового кода — тоже от слова совсем.
Имелось, правда, другое чудо инженерной мысли эпохи паропанка — резиновая переговорная трубка с латунными раструбами для ушей, закреплёнными в шлемофоне при помощи кожаных клапанов с пуговичками. Второй конец трубки следовало прикрутить к торчащему сбоку от сиденья штуцеру с накидной гайкой — это и была труба акустического «интеркома». С помощью такой с позволения сказать, линии внутрисамолётной связи пилоты теоретически могли общаться со штурманом в носовой кабине. Соединяла «говорильная труба» и стрелков, то есть нас с Егором, но до сих пор мы ни разу ею не воспользовались. Вот и попробую, потому как докричаться до напарника, чтобы изложить суть своего озарения всё равно не получится.
Пытаясь не обращать внимания на посвистывающие вокруг пули (кормовой стрелок англичан старался вовсю) я махнул рукой, привлекая внимание, постучал себя по уху и потянулся к латунному раструбу на гофрированной резиновой трубке.
К моему удивлению, Егор меня услыхал. И с первого же раза понял, что я от него хочу — так что даже не пришлось прибегать к обычной в таких случаях экспрессивной лексике. А может, архаичный «интерком» тут вовсе ни при чём, и сработали некие телепатические эманации, внезапно открывшиеся у обоих перед лицом смертельной угрозы?
Дзан-н-н!
Дзан-н-н! Дзан-н-н!
Дзан-н-н!
Очередь угодила в турель, покалечив казённик правого ДА. Я инстинктивно втянул голову в плечи и, не отрываясь, смотрел, как Егор сосредотачивается, вытягивает растопыренные пальцы в сторону «Саутгемптона, и…
Время и пространство застыли, залитые невидимой тягучей массой. Я, словно в замедленном просмотре на мониторе видел, как под верхней плоскостью летающей лодки вспухает огненный шар — вспухает, лопается, и пламя охватывает крыло вместе с двигателем и заднюю часть фюзеляжа. Машина медленно, даже лениво валится на крыло, переворачивается, боком ударяется о воду, и кувыркается по волнам, теряя плоскости, кили, куски обшивки. Потом ещё один удар, и я, холодея от ужаса, увидел, как из переломившегося надвое фюзеляжа полетели крошечные фигурки с раскинутыми руками и ногами — словно лягушки, которых малолетний сорванец со смехом швыряет в кирпичную стену…
ТБ-1 рыскнул вправо — пилот, разумеется, ничего не понявший, захотел рассмотреть поближе место падение британского гидроплана. Но тут фюзеляж загудел от новой порции попаданий, и я увидел, как штурман, привстав за турелью, машет рукой, указываявлево. Я обернулся — на нас, мигая огненной точкой носовых пулемётов, шли ещё два «Саутгемптона». Англичане торопились отомстить за погибшего лидера.
Сосредоточиться для того, чтобы воспламенить бензин в топливном баке одной из летающих лодок Егор уже не успевал, а может, был вымотан предыдущим своим трюком. И сделал то, на что ещё хватало его истощённой ауры — швырнул навстречу стремительно приближающимся врагам целую горсть крошечных файерболов — даже и не огненных шариков, а так, крупных, ярких искр. Но, видимо, нервы у англичан сдали — они синхронно отвернули от того, что сочли пучком трассирующих пуль, но почему-то не в стороны, а наоборот, навстречу друг другу.
Увы, на этот раз гулящая девка Фортуна изменила Королевским Воздушным Силам. Один из «Саутгемптонов шёл чуть выше второго, и самолёты имели все шансы разойтись — хоть и впритирку, едва не цепляя хвостовым оперением одного за крыло другого. Но… следующая порция «искр» заставила одного из пилотов резко, с сильным креном вильнуть в сторону, и опустившаяся пара плоскостей с разгона рубанула второй гидроплан поперёк фюзеляжа. Обе машины на миг замерли в воздухе— для того, чтобы мгновением позже спутанной грудой смятого дюраля, проволочных растяжек и изломанной человеческой плоти рухнуть в стылую воду Ловозера.
Флайт-лейтенант прижал к горлу ларингофон.
— У них закончился боекомплект! Цельте по двигателям! По кабине цельте, нечего жалеть этих красных!
Второй пилот, сидящий в задней кабине, хлопнул его по плечу — «принято!» — и флайт-лейтенант не оборачиваясь махнул левой рукой. Правой он стискивал штурвал — завихрения воздуха над поверхностью озера швыряли «Саутгемптон» из стороны в сторону, и приходилось прилагать немалые усилия, чтобы удерживать его от рысканья по тангажу и курсу. Только что он с превеликим трудом увернулся от тарана — русский пилот в отчаянии не нашёл ничего лучше, как попытаться ударить своими поплавками сверху по «Саутгемптону».
Не вышло. И теперь ситуация переменилась — флайт-лейтенант держится от сумасшедших большевиков на достаточном расстоянии, чтобы вовремя среагировать на новую попытку тарана — и, вместе с тем, достаточно близко, чтобы стрелки сделали, наконец, своё дело. Но до чего крепкий этот русский бомбовоз — никак не загорается, хотя и плоскости, и фюзеляж, наверное, уже напоминают шумовку.
От гидроплана к нему, чуть ли не в лицо, метнулся комок красного огня. Просвистел над самой кабиной — и полетел дальше, пока не нырнул в воду. За ним ещё один, снова красный, потом зелёный, белый — и ещё, и опять…
Ах, они ещё и огрызаются? Всё ясно: расстреляв патроны, большевики от отчаяния взялись за ракетницы — как будто это в состоянии кого-то испугать! Ну, разве что, сдуру угодят точно в кокпит — а так, даже попав в крыло или борт, ракета попросту рассыплется жгучими брызгами, не нанеся особого вреда.
В наушниках зашипело, забулькало.
— Попадание в правый киль, сэр! Визуально определяю лёгкие повреждения.
О как! Значит, не столь уж и безобидны эти русские ракеты? Или хвостовое оперение их «Саутгемптона» повредил пулемётчик, а раззява-радист, сидящий место за задним «Льюисом» только что это заметил?
Он покачал штурвалом вправо-влево, и летающая лодка послушно отреагировала на его действия. Значит, повреждения, если они на самом деле есть, пустяковые, и на управляемости не сказываются…
Комки огня продолжали лететь, и чтобы увернуться от них, флайт-лейтенанту пришлось бросать машину из стороны в сторону, сбивая прицел стрелкам. Это было скверно — ведь после того, как они загонят этого большевистского летучего одра в воду, придётся ещё подавлять сопротивление на берегу, и на это тоже надо оставить патроны. Хотя — можно высадить десант на мысу, запирающем бухту с северо-востока, а самим сделать второй рейс, за подкреплением и боеприпасами. Да, ещё ведь надо будет подобрать экипаж подбитого «второго номера»— они вышли из боя в самом начале и не могли далеко улететь. Небось, плюхнулись в воду за ближним мысом и сейчас сосут джин из фляжек да проклинают всё на свете, пересчитывая дырки от русских пуль.
За спиной зашипело, грохнуло, плеснуло оранжево-голубым бензиновым огнём, и «Саутгемптон» затрясся, как припадочный. Флайт-лейтенант обернулся, и в лицо ему дохнуло жаром, как из паровозной топки. Правая плоскость, двигатель, половина фюзеляжа — всё было охвачено огнём, хлеставшим из развороченного топливного бака. Страшно, надрывно закричал второй пилот — на голову и спину ему плеснул горящий бензин, и он теперь сгорал заживо, пытаясь в последнем бессмысленном усилии разорвать удерживающие его ремни. Флайт-лейтенант наклонился, нашаривая под креслом огнетушитель, когда «Саутгемптон» вдруг повалился на левое крыло. Он схватился за штурвал, но тот колотился, вырываясь из ладоней.
— Держи машину! Джим, помогай, разобьёмся! — заорал он, не осознавая, что просит помощи у мечущегося в задней кабине живого факела.
Поздно, поздно! Крыло зацепилось за воду, страшный толчок швырнул его вперёд. Пристяжные ремни лопнули и голова флайт-лейтенанта с сочным хрустом, как перезрелый арбуз, раскололась о приборную доску.
Второй пилот приподнялся на кресле и замахал рукой, повернувшись к нам с Егором. Я сделал ручкой в ответ, и тогда он ткнул большим пальцем вниз, туда, где плавали в холодной озёрной водичке обломки летающей лодки — той, которую взорвал Егор. Когда я предложил ему плюнуть на файерболы и попробовать воспламенить топливо в баках у англичан, то сам, признаться, не слишком верил в успех этой затеи. Однако же — сработало, да ещё как!
Я покопался в привешенной изнутри к борту брезентовой сумке, где кроме ракетницы и пары свёрнутых сигнальных флажков лежал ещё и бинокль. Так… всё ясно: «Юнкерс» плюхнулся в воду в километре с небольшим от береговой черты, и сейчас лежит плоскостями на воде, а рядом с ним маячит надувная лодка с людьми. Сколько их там, трое, четверо?.. В любом случае, без нашей помощи они обойдутся — от берега уже торопится моторка, так что можно подумать о гуманизме и выудить из воды англичан — тех, кому пережил жёсткую посадку, и тех, кому не повезло…
IV
Флайт-лейтенант ошибся в оценке действий экипажа подбитого «Саутгемптона» с бортовым номером «2» — как и переоценил степень тяжести полученных им повреждений — хотя так и не успел об этом узнать. Летающая лодка на одном моторе пересекла губу Собачья, перемахнула через узкий заболоченный мыс Арнёрк, миновала группу безымянных крошечных островков, и здесь, возле восточного берега озера, командир повёл машину на посадку. Второй пилот, выполняющий обязанности бортмеханика, быстро устранил повреждение двигателя; дырки от русских пуль в бензобаке заткнули деревянными пробками-чопиками (они входили в бортовой комплект ЗИП на случай прострелов корпуса, для устранение течей), предотвратив, таким образом, дальнейшую потерю топлива. Хуже было с другим: штурман, вступивший в неравную схватку со стрелками русского гидроплана, получил две пули в грудь, и сейчас захлёбывался кровью. Помочь ему авиаторы не могли. Единственный шанс спасти парня: это как можно быстрее переправить его на «Пегасус», где имелось отличное медицинское оборудование и квалифицированный флотский хирург. И командир летающей лодки решил возвращаться, тем более, что имелись и другие повреждения — одна из пуль попала в генератор, питающий током бортовое радиохозяйство, и хотя радисту удалось наскоро устранить повреждения, связь действовала с перебоями. Тем не менее, он смог связаться с гидроавианосцем (самолёт командира авиагруппы не отвечал) и получить «добро» на возвращение.
А дальше начались сложности. Правый, повреждённый русскими пулями двигатель работал с перебоями; набрать высоту хотя бы в три тысячи футов никак не удавалось, и «Саутгемптон» медленно полз у самой земли, огибая невысокие скальные хребты и пологие лесистые сопки, коими изобиловал здешний рельеф. Конечно, командир умел пользоваться навигационными приборами и прокладывать курс; мог это сделать и второй пилот. Но обоим было не до того — первый ни на миг не мог оторваться от управления, второй же копался в покалеченном генераторе, пытаясь заставить его заработать. В результате к береговой черте они вышли на семнадцать миль южнее намеченной точки. Здесь повреждённый мотор сдох окончательно, и вместе с ним накрылся генератор — радист едва успел передать на «Пегасус» сообщение о вынужденной посадке, и связь оборвалась уже насовсем.
Соблазнительно было, конечно, посадить самолёт впритирку к берегу — выбраться, вытащить штурмана (бедняга каким-то чудом ещё держался), развести костёр, поесть… Но из воды то там, то сям торчали покатые серые валуны, причём многие из них было непросто разглядеть с воздуха. Пришлось выбирать место в полумиле от кромки воды — там, на большой глубине, луд (так называли местные обитатели эти крошечные островки, о чём английский пилот, конечно, не знал) было поменьше.
И снова фортуна отвернулась от Королевского Воздушного Флота. Садиться пришлось при сильном боковом ветре, поверхность моря вся была в мелких барашках, среди которых пилоты не разглядели гряду мелких луд. Одну из них «Саутгемптон» и зацепил правым крылом — пронзительный треск рвущегося металла, нижняя плоскость отлетела вместе с поддерживающим её поплавком. Летающую лодку развернуло, и не ткнись она в другую луду, от чего носовую часть корпуса вмяло внутрь на добрых полтора фута, англичан ждала бы холодная ванна — в мае вода Баренцева моря даже у побережья редко прогревается выше пяти-шести градусов по Цельсию. Но — повезло; закрепив покалеченный гидроплан тросами и парой якорей, экипаж приготовился к ожиданию. В сущности, кроме состояния штурмана, беспокоиться было не о чем: сообщить о посадке они успели и даже передали примерные координаты. Скоро за ними придут.
Англичане не знали двух вещей: во-первых, командир ошибся с определением их местоположения и указал точку гораздо ближе к бухте за мысом Чёрный, где должны были отстаиваться британские суда. А во вторых — их радиограмму приняли и прочли не только радисты Королевского Флота.
— Ну, здравствуй, Яков Иваныч! — Бокий поднялся навстречу гостю. — Не ожидал встретить тебя здесь, не ожидал… По каким делам в здешние палестины — не секрет?
Бокий познакомился сАлкснисом ещё в двадцать первом году, когда тот, оставив службу в Орловском военном округе, перебрался в Москву и поступил в академию Фрунзе. Прибыв в Мурманск, он узнал, что заместитель начальника Управления ВВС РККАсидит здесь уже четвёртый день — и отправил к нему порученца с приглашением. Встреча состоялась вечером того же дня, но не в Горуправлении ОГПУ, а в небольшом домике, который местное чекистское руководство отвело высокому московскому гостю для проживания.
— Какие секреты от главного специалиста по тайнам в Республике? — Алкснис крепко пожал протянутую руку. — Я здесь из-за учений минно-торпедной эскадрильи. Это ведь ты постарался их сюда законопатить? Как будто на Балтике не нашлось старой баржи, чтобы расковырять её учебными бомбами…
Бокий кивнул. Уточнять, зачем это понадобилось, он не стал, тем более, что и вопрос-то был риторический. Алкснис сам по его просьбе организовал эти учения и, конечно,догадывался что сделано это было не просто так.
— К сожалению, своихавиаторпед у нас до сих пор нет, а модель «45-15», укороченная, для подводных лодок, с воздуха применять нельзя, корпус слабоват. — посетовал Алкснис. — Пока используем закупленные за границей, по большей части, в Англии. У на тоже разрабатывают торпеды — в Москве, в «Остехбюро» — да только никак не могут довести до ума.
— Остехбюро? — Бокий нахмурился, припоминая. — Там, кажется, инженер Бекаури командует? Слышал, он много чего наобещал сконструировать в своём КБ — и тебе танки с управлением по радио, и новые бронепоезда, и мины, и даже подводные лодки…
— Он самый и есть. — подтвердил Алкснис. — Обещать-то он обещал, да только обещанного мы ждём не три года, а гораздо больше. Бекаури возится с торпедным проектом аж с двадцать второго. Четыре года назад они испытали на Кубенском озере первый образец экспериментальной торпеды "ВВС-12", и вот только теперь смогли выдать опытную партию. Это так называемая «низкая» торпеда, её сбрасывают с бреющего полёта — в отличие от высоких, которые спускаются на парашюте.
— «Юнкерсы» балтийцев эти торпеды нести могут?
Алкснис постарался скрыть удивление. С каких это пор начальника Спецотдела стало интересовать авиационное вооружение?
— Нет, у них бомбосбрасыватели годятся только для бомб и авиационных мин. Однако, недавно Балтфлот получил ещё два новых поплавковых ТБ-1. У этих машин крепления и устройства для сброса сделаны как раз в расчёте на новые торпеды, ну, я и распорядился, чтобы их передали в шестьдесят вторую минно-торпедную эскадрилью и отправили сюда, в Мурманск. Для учений на каждый самолёт выделено по четыре «ВВС-12» и по две английские торпеды, часть летуны уже успели извести. Заодно и сам решил слетать…
— Своими глазами хочешь посмотреть, из пилотской кабины? — понимающе кивнул Бокий. — Это хорошо, это правильно — отчётам, знаешь ли,слепо доверять тоже не всегда стоит. Вот и я сюда приехал, как видишь…
Алкснис не стал спрашивать, какие такие дела, требующие личного присмотра, заставили начальника специального отдела ОГПУ, занимающегося вообще-то вопросами шифрования, покинуть удобный кабинет на Лубянке и отправиться в заштатный Мурманск. Сочтёт нужным — сам скажет. Замначальника УВВС пользовался доверием Бокия, и подозревал, что его поездка на север как-то связана с назревающими в Москве событиями. В чём они будут заключаться — Алкснис не знал, но догадывался, что Бокий будет играть в них не последнюю роль. Глядишь, что-нибудь и в самом деле, переменится, в том числе и в армейской верхушке. А то ведь невозможно больше терпеть над собой Ворошилова и этого тупого кавалериста, Будённого, только и способного, что шашкой махать да коням хвосты крутить! Алкснис, как и многие в высших эшелонах РККА считали, что перемены в руководстве войсками назрели давно. Кое-кто из высшего руководства РККА подавал в этом плане некоторые надежды — Тухачевский, к примеру, или тот же Блюхер. Но как перемены могут произойти при действующем наркомвоенморе и военно-политическом руководстве страны в целом — Алкснис не понимал совершенно.
— А ведь у меня к тебе просьба, Яков Иваныч. Как раз по твоей, авиационной части.
Чекист ещё в Горуправлении ОГПУ прочёл предназначенную ему телеграмму из Москвы, в которой сообщалось о радио с Ловозера. А а потому знал уже, хотя и не во всех подробностях о налёте англичан на лагерь экспедиции. Беспокоило это его чрезвычайно, и, поскольку быстро попасть в лагерь экспедиции и разобраться во всём на месте можно было только по воздуху, то обращение к Алкснису выглядело вполне логичным. Тот не знал, разумеется, чем занимались Барченко и его люди в тех краях, но вряд ли отказал бы начальнику Спецотдела в пустяковой, в общем-то, просьбе: включить в программу учений перелёт до некоей, не такой уж и удалённой точки Кольского полуострова и обратно. Тем более, что три машины из состава эскадрильи и так были прикомандированы к экспедиции и, если верить радиограмме, одна из них даже получила повреждения во время отражения нападения.
Но Бокий никак не ожидал, что и у самого Алксниса окажется новость — к тому же, напрямую связанная с его проблемой.
— Я как раз собирался ехать к тебе, когда мне позвонили из штаба Мурманского погранотряда. — сообщил замначальника УВВС. — Их радисты поймали странную какую-то морзянку, явно не нашу. Разобрались что к чему, и выяснилась: это радиопереговоры британской летающей лодки с кораблём-маткой. Откуда они взялись возле наших берегов — неизвестно.
Алкснис положил на стол пачку листков, из которых со всей очевидностью следовало, что где-то в десятке-полутора морских миль от мыса Чёрный, в советских территориальных водахболтается в воде разбитый английский военный гидроплан, и на помощь ему — сейчас, в этот самый момент! — торопится английская же авиаматка. О том, что это наверняка как-то связано с нападением на экспедицию, Алкснис говорить не стал. Незачем повторять то, что и так очевидно им обоим.
— Разобрались, что к чему, говоришь? — Бокий удивлённо покачал головой. — Как они сумели прочесть радиоперехват, да ещё так скоро? Или англичане работали клером? Странно…
«Клером»радисты называли передачу сообщения открытым текстом.
— Нет, всё было по правилам. — сказал Алкснис. — Но у пограничников в штабе превосходный шифровальщик — мне объяснили, что раньше он работал, в Москве, в твоём, между прочим, ведомстве,. А сюда его сослали якобы за какую-то мелкую провинность. Деталей не знаю, уж извини...
— Было дело. — подтвердил Бокий, действительно припомнивший небольшой, но громкий скандальчик, разразившийся из-за амурных связей одного из лучших его криптографов. Начальник Спецотдела самолично распорядился отправить провинившегося с глаз долой — ненадолго, пока история не забудется, и сотрудника тогда можно будет вернуть. — Так он, значит, и расколол этот шифр?
— Да, и очень быстро, буквально за пару часов. Говорит — англичане использовали устаревшие коды.
— Ну, это вполне объяснимо: господа островитяне считают нас дикарями, неспособными к тонкой работе. Что ж, сами виноваты. Надо попробовать захватить экипаж гидроплана.
— Уже делается. — кивнул Алкснис. — По счастливому совпадению у пограничников там поблизости сторожевое судно — ледокол «Таймыр», он сейчас как раз идёт в Архангельск. Вот пусть он и поищет английских пилотов.
— Отлично. Тогда и наши планы меняются — пусть твоя эскадрилья отправляется сейчас к предполагаемому месту падения британцев. Помогут с поисками, а если объявится авиаматка — отгонят её прочь от «Таймыра».
Алкснис нахмурился.
— Думаешь, будет драка?
Замначальника УВВС не был трусом — прапорщиком служил в империалистическую, ходил в штыковые атаки, сидел в окопах под градом германских «чемоданов». Позже, наа Гражданке дрался с белогвардейцами и атаманами на Орловщине, подавлял на Дону казачьи восстания. И теперь, занимая высокие должности в управлении Красного Воздушного Флота, он не увиливал от ответственности. Но… одно дело — дать пару предупредительных очередей с воздуха по промышляющему браконьерством норвежскому рыболовному боту, и совсем другое — пустить на дно судно, идущее под Юнион Джеком. Так и начинаются войны — да и в Москве за подобное самоуправство по головке не погладят. Мягко говоря.
— Опасаешься, твои балтийцы не справятся?
— Справятся, разумеется. — как ни был встревожен Алкснис, предположение собеседника задело его за живое. — Но, Глеб, это же казус белли в чистом виде! Ты хоть Москву запросил?
— Конечно. — не моргнув глазом, соврал Бокий. — Предложили действовать по обстановке. И потом — уверен, даже если твои летуны пустят на дно британское корыто, англичане утрутся. Иначе придётся признавать и вторжение на территорию СССР, и нападение на мирную экспедицию — а вот это как раз и есть самый натуральный повод для войны.
Алкснис едва сдержал вздох облегчения. «Действовать по обстановке» Москва предложила не ему, а Бокию — а значит, тому и отвечать за предстоящую авантюру
— Что ж, тогда другое дело. Самолёты готовы, могут вылететь в течение часа. Правда, экипажи ТБ-1 сделали всего по два-три вылета и не имеют ещё такого опыта, как остальные, на «Юнкерсах»…
— Вот и наберутся…опыта. В конце концов, они же для этого сюда и прибыли, верно? Давай, поднимай все пять машин. Ты ведь тоже полетишь с ними?
В ответе Бокий не сомневался — он слишком хорошо знал замначальника УВВС.
И оказался прав.
— Обязательно полечу. — подтвердил тот его догадку. — Сам понимаешь, не хочется упускать такой случай. Да и спокойнее будет, со своим-то приглядом…
— Бомбы, торпеды берёте?
— На «Юнкерсы» — бомбы, на ТБ-1 — по одной торпеде.
— Наши, что ли?Подарочки от товарища Бекаури? Эти, как их?..
— «ВВС-12». — Алкснис сделал вид, что не заметил насмешливого тона чекиста. — Я, Глеб, не сомневаюсь в том, что наши инженеры справятся с любой задачей, поставленной перед ними партией, и обеспечат Воздушный Флот самой лучшей техникой, в том числе, и авиаторпедами. Но пока они это ещё не сделали — лучше взять английские. Надёжнее, знаешь ли. Опять же, сам подумай, какая ирония: топить англичан их же оружием!
Чекист негромко хохотнул.
— Наш ответ Чемберлену, да и только! Причём на английском языке. Этот ты славно пошутил, Яков…
Бокий имел в виду ноту протеста, которую британский премьер три года назад передал советскому правительству. В ноте содержалось требование прекратить антибританскую пропаганду и поддержку Гоминьдановского правительства в Китае. На следующий день текст ноты появился на первой полосе «Правды». Через пару дней вышла ещё одна статья: «Привет Кантону! Вот наш ответ Чемберлену!» — и с тех пор эта тема оставалась одной из центральных в советском Агитпропе, причём чаще всего её сопровождали призывы крепить мощь Красного Воздушного Флота.
— Надеюсь, до утопления дело не дойдёт. Пуганём англичан, заставим уйти, а «Таймыр» тем временем подберёт лётчиков. — Бокий перешёл с иронического тона на деловой. — Вот что, Яков, слетаю-ка я с тобой. Хочу первым с ними побеседовать, ещё до допроса. Может оказаться небесполезным.
При этих словах замначальника УВВС ещё раз испытал изрядное облегчение. Ведь случись что — ответственность можно переложить, хотя бы частично, на непосредственного исполнителя, то есть на него самого. А если Бокий будет с ним в одном самолёте — такой номер уже не прокатит, отвечать придётся обоим, причём ещё неизвестно, с кого спрос будет строже.
— Конечно, Глеб, как скажешь. Я полечу с командиром звена вторым пилотом, в его ТБ-1 и для тебя место найдётся. Кстати, на этой машине, как и на «Юнкерсе» комэска, стоит рация, так что о любых новостях нам немедленно сообщат.
V
— Либенфельс собирался слить сознания своих фамиларов с разумом будущего вождя великой германской нации. — сказал Кроули. Причём не сознания целиком, а только те фрагменты ауры, которые давали фамилару магические способности. Самих фамиларов ради этого предполагалось принести в жертву, прибегнув к ритуалу, вычитанному им в этой вот книге.
И он кивнул на Книгу Порога, которая лежала на столе — простом походном столе, сколоченном из досок, оставшихся от ящиков с аппаратурой.Говорил Кроули по-немецки, и получилось у него «Fhrer der Grodeutschen Nation», что для немцев с самого начала двадцатых однозначно ассоциировалось с постом председателяНационал-социалистической немецкой рабочей партии Германии, который известно кто занимал. Или это у Кроули случайно так получилось? В таком случае — оговорочка, что называется, по Фрейду…
— Для этого фамиларов требовалось убить и обратить в зомби? — спросил Барченко, тоже на немецком. Почему они выбрали именно этот язык, несмотря на то, что и сам Александр Васильевич,, и присутствовавший здесь же Гоппиус прекрасно владели английским, я мог только догадываться.
Кроули пожал плечами.
— Либенфельс так полагал. Возможно, он был не прав. Если бы вы позволили мне заглянуть…
Ещё одно движение в сторону книги.
Барченко намёк проигнорировал.
— А откуда вам это стало известно?
— В руки английской разведки попали трое сбежавших из замка фамиларов. Один из них, насколько я понимаю, присутствовал при гибели Либенфельса, и мне позволили с ним побеседовать. Уникальный, надо заметить, случай — этот юноша, единственный из девяти, знал о предстоящей ему участи, и ничуть против неё не возражал. Более того — ждал с нетерпением, полагая это главной целью своего существования. Он, видите ли, вбил себе в голову, что его сознание будет существовать и после «слияния», как независимая часть грандиозной личности «вождя».
А может, это Либенфельс ему внушил? — спросил Гоппиус.
— Вполне возможно. Это бы объяснило, почему Гейнц — так зовут этого парня — так хорошо осведомлён о его планах.
Услыхав имя фамилара, я непроизвольно дёрнулся. Мы видели его — в том роковом зале, на верхушке башни в замке Либенфельса. Только тогда этот малый больше походил не на носителя магической ауры, которой предстояло в ближайшем будущем стать частью разума Сами-Знаете-Кого, а на сгусток паники, истерики, животного ужаса.
…может, зря мы его тогда не шлёпнули? Мелькнула ведь такая мысль, мелькнула… Но тогда и не узнали бы того, о чём так старательно рассказывает сейчас Кроули… если тот, конечно, не врёт. Но это вряд ли — зачем? Деваться-то ему всё равно некуда…
Алистера Кроули мы выудили из воды на месте падения подожжённого Егором «Саутгемптона» вместе с трупом командира английской авиагруппы, флайт-лейтенанта Роберта Ньюмэна. Похоже, англичане были настолько уверены в успехе, что даже не стали оставлять документы на авиаматке, что, вообще-то было бы логично при проведении секретной спецоперации. А вот у Кроули документов не оказалось — зато оккультиста сразу узнал Барченко, и надо было видеть, неподдельное изумление, возникшее на его бульдожьей физиономии!
Чуть позже узнал его и я — он оказался чрезвычайно похож на свою фотографию, виденную мной как-то в Интернете. Обычно на снимках Кроули облачён в ритуальные одежды, держит в руке жезл, меч, свиток, или ещё какой-нибудь атрибут своего чернокнижного мастерства, лицо имеет бледное, с чёрными кругами вокруг глаз. Но на том фото он походил на вполне респектабельного джентльмена средних лет — точь-в-точь, как сейчас, только вместо костюма-тройки с дурацкой бабочкой в крапинку он нацепил полувоенный френч цвета хаки, бриджи и высокие шнурованные башмаки с крагами. На пальце — массивный перстень, вроде тех, что носят выпускники элитных британских учебных заведений. Ни дать ни взять, джентльмен, собравшийся на сафари.
В данный момент один из самых видных идеологов оккультизма и сатанизма двадцатого века сидел в штабной палатке экспедиции и кололся до донышка. Кроме Барченко с Гоппиусом, при допросе присутствовала Елена, а вслед за ней в палатку просочился и я. Барченко, увидав это, хмыкнул, но выгонять меня почему-то не стал — или он рассчитывал применить какие-то ещё «особые способности» моей пассии, а мне, как обычно, была отведена роль усилителя паранормальной ауры? Оно и к лучшему, потому что узнал я здесь массу интереснейших штучек…
— Зачем тебе понадобился тут Блюмкин? — спросила Елена. — Или ты, и вправду, собираешься как-то его использовать.
Она присутствовала при том, как я, после окончания допроса Кроули долго излагал Барченко с Гоппиусом свои идеи. В том числе — и о том, что присутствие человека, последним подвергшегося воздействию аппаратуры, может оказаться полезным для её финальной калибровки.
— Видишь ли, они действительно собираются проникнуть за Порог в нематериальном, так сказать, виде, произведя обмен разумами с кем-то из гиперборейцев. Я теперь это точно знаю — и раньше подозревал, когда вместе с Гоппиусом налаживал установку, но теперь, после того, что сказал Кроули, убедился окончательно.
— А что он такого сказал? — недоумённо нахмурилась Елена.
— Так, кое-какие мелочи, детали, на которые ты попросту не обратила внимания. Ничего зазорного в этом нет — я в теме давно, и сразу понял, к чему они клонят. Понимаю, звучит, как болезненный бред — но Гоппиус уверен, что именно здесь ключ к успеху всей затеи. И Барченко, похоже, целиком с ним согласен.
Елена покачала головой. Если я и убедил её, то не до конца.
— Не понимаю… а зачем им тогда «мертвяки»? Барченко, что, не собираются отправлять их за Порог?
Я лукаво глянул на неё.
— А ты что, видишь где-то здесь… м-м-м… исходный материал?
— Нет, заключённые по-прежнему в Кандалакше, но их, вроде, собирались перебрасывать сюда самолётами, я тебе говорила… — она осеклась. — Ты тоже думаешь, что это всё Барченко делает только для отвода глаз?
— Я что-то не замечал, чтобы кто-то начинал строить тут бараки для содержания зэков. А ведь они понадобятся — ведь не прямо к работающей установке их будут подвозить, самолётами? Готовыми, так сказать, к дальнейшему употреблению?
Елена поморщилась. Похоже, моя шутка её покоробила.
— Ты здраво рассуди: это несколько десятков человек, которых надо где-то содержать, кормить, потом, доставлять небольшими партиями к установке… У нас для этого даже конвоиров нет — разве что, погранцов же со старшиной Ефимычем переквалифицировать в вертухаев, но и их слишком мало! Поставить какой ни то барак, забором его обнести, колючкой — куда ж в таком деле без колючки? доставить дополнительный контингент стрелков ГПУ для ораны, которых тоже, между прочим, тоже надо как-то устроить, завезти продовольствие для всей этой шоблы — сама прикинь, какой это объём работ! Да и самих зэков надо ещё сюда переправлять, а на это нужен не один рейс — тем более теперь, когда мы лишились двух бортов из трёх!
— Пожалуй, так оно и есть…. задумчиво произнесла Елена. — Выходит, я всё же была права, и Барченко затеял какую-то свою игру, сообщать о которой Бокию он не собирается. И что нам теперь делать?
— А ничего. — я пожал плечами. — Будем работать, как и раньше. Я вместе с Гоппиусом займусь монтажом установки, а ты пока подумай, как поскорее связаться с Аграновым. Может статься, что нам всё же понадобятся его оперативники.
— Чего тут думать? — удивилась женщина. Сегодня из Кандалакши прибудет второй «Юнкерс», с его пилотом и передам. Завтра днём депеша будет на месте.
Я кивнул. Два наших других гидроплана вшли из строя. ТБ-1 дожидался, пока бортмеханик с помощью пограничника Семёнова 9парень, наконец, дорвался до техники!) кое-как ликвидируют следы недавней баталии; «Юнкерс» же затонул при буксировке, и теперь его киль и горб фюзеляжа сиротливо высовывались из воды метрах в ста от берега.
Полог штабного шатра откинулся, оттуда показался Барченко — и быстрым шагом направился к холмику рядом с лагерем . на холмике стояла большая палатка рядом с которой под навесом тарахтел переносной дизель-генератор, питающий током в том числе и радиохозяйство экспедиции. Возле палатки высился метров на десять суставчатый хлыст антенны, удерживаемый проволочными растяжками.
— Пошёл давать радиограмму в Москву, требованием срочно доставить Блюмкина. — сказала Елена проводила начальника экспедиции взглядом. — Это, если не терять понапрасну времени, дня два, много три. Думаешь, не откажут?
— Вот и поглядим.
Банник — деревянная палка двухметровой длины и толщиной в два пальца с проволочным ёршиком на конце — с металлическим шорохом ёрзал в канале ствола. Банником орудовал матрос второй статьи Григорий Сушков, и его рыжая коротко стриженая голова моталась взад-вперёд в такт движениям рук, крепко сжимающих эту нехитрую принадлежность для ухода за орудием.
Установленная на полубаке «Таймыра», пушка калибром три дюйма или семьдесят шесть миллиметров имела долгую и славную историю. Разработанная в 1914-м году в конструкторском бюро Путиловского завода инженером Лендером, она стала первым зенитным (как говорили тогда «противоаэропланным») орудием, созданным в Российской Империи — как и первым, оснащённым передовым по тем временам клиновым затвором с инерционной полуавтоматикой. Пушка была принята в серийное производство в следующем, 1915-м году и поступила на вооружение артиллерийских батарей для стрельбы по воздушным целям. Часть этих батарей сделали автомобильными — в качестве шасси для этих первых в русской армии ЗСУ использовались американские грузовики «Уайт» и отечественные «Руссо-Балты». В этом качестве они прослужили до революции 1917-го года, продолжив свою службу и во время Гражданской войны — в восемнадцатом году две отдельные противосамолётные батареи из состава «стального дивизиона Путиловского завода» отправились на Северный фронт, чтобы сражаться с интервентами и беляками Миллера — и первыми из всего дивизиона вступили в бой.
Пушка, которую старательно чистил сейчас рыжий Гришка, стояла на одном из грузовиков второй батареи. После того, как грузовик сломался, пушку сняли и поставили на колёсный пароход «Могучий», там ей вместе с тремя другими орудиями пришлось вступить в отчаянную схватку с британским монитором М-25, имевшим неосторожность сунуться в Северную Двину.
Баталия эта закончилась скверно для большинства её участников: «Могучий» вместе с пароходом «Дедушка» затонули, избитые английскими снарядами, а монитор британцам пришлось подорвать, поскольку внезапное падение уровня воды с Северной Двине не позволил увести его прочь.
Пушку же с разбитого «Могучего» сняли и после ремонта (осколок снаряда с М-25 повредил кожух гидравлического компрессора) переставили на старый номерной тральщик, переданный Морпогранохране; когда же этот старичок отправился на слом, орудие поставили на «Таймыр», где оно и оставалась по сию пору. И как раз при этой пушке и состояли, согласно, боевому расписанию, матросы второй статьи Фёдор Сушков и Семён Белоногов, первый — заряжающим, второй — подносчиком снарядов. Сейчас оба они были заняты регламентными работами: Гришка банил ствола, очищая его от морской соли, проникавшей внутрь, несмотря на деревянную, обшитую кожей, пробку, которой затыкали орудийное жерло, когда не было необходимости вести стрельбу. Семён же по одному вытаскивал из ящика, носящего красивое название «кранец первых выстрелов» шрапнельные снаряды, протирал их тряпицей с солидолом и аккуратно укладывал на место. Надзирал за работой трюмный машинист — вообще, то это была не его обязанность, но на «Таймыре» после рейса на Шпицберген не хватало пяти человек, списанных в Мурманске по болезни на берег. А дядя Мирон знал хозяйство судна, как свои пять пальцев и мог заменить любого из команды, кроме капитана да, пожалуй, ещё штурмана.
— Жаль, дядьМирон, гранат у нас нету, только шрапнели! — посетовал Федька, не прекращая банить ствол.— Ими по кораблям стрелять дело бесполезное, это вам не пехтура…
— Салажня ты зелёная, Гриня, хоть и доверили тебе важное дело! — отозвался машинист. — заряжающим! — Орудие это зенитное, потому гранаты к нему и не полагаются. Гранатой по аэроплану поди, попади — да и если попадёшь она запросто может крыло насквозь пройти и не разорваться. А шрапнелями милое дело: лопнет и всё вокруг пульками свинцовыми забрызгает. Их в снаряде вон сколько, поболе двух с половиной сотен, а аэроплану — много ли надо? Дырку в моторе проделает, или бак с газолином пробьет — и нет его, аэроплана!
— Может ещё в пилота угодить. — поддакнул Семён, обтирая очередной унитар. — Или трос какой важный перебьёт, чтобы, значит, самолётом управлять нельзя было!
— А проку нам от того? — не сдавался Гришка — Гидроплан, который нашему «Таймыру» велено разыскать сам уже в воду плюхнулся, безо всяких там шрапнелей. А вот если авиаматка подойдёт — чем стрелять будем? У неё тоже, небось, пушки имеются…
Беседу капитана со старшим помощником насчёт перспектив предстоящего морского боя Гришка подслушал получасом раньше — и искал подходящего случая, чтобы ввернуть услышанное.
— Вот шрапнелями и постреляем. — сказал машинист. — Только надо, чтобы Семён перед тем как снаряд тебе подать, ключом дистанционную трубку ставил на удар. Авиаматка — не линкор и даже не крейсер, металл на бортах тонкий. Снаряд его пробьёт и внутри разорвётся — небось, англичанам мало не покажется!
Он подошёл к орудию, и, отстранив матроса, заглянул в канал ствола.
— Вот и видать, Гриня, что прав я, как был ты салага, так им и остался. Кто ж так банит, а? Вон, нагару в нарезах сколько, и медь от поясков снарядных! Пять минут у тебя, проверю — чтоб блестело, как яйца у кота Васьки. А ежели не будет блестеть — сам языком вылизывать будешь! Час ходу остался до точки, где англичане в воде сидят — а у нас орудие к бою не готово — а это самое, что ни на есть, форменное воды вредительство!
VI
Колокол громкого боя гудел, не переставая — и это был не привычный, по своему даже уютный звон бронзовой рынды, которой отбивали склянки и подавали сигнал к приёму пищи или подъёму флага. Это был электрический сигнал, чьё пронзительное дребезжание проникало во все уголки «Таймыра», оповещая команду: «Боевая тревога!» «Всем занять места согласно расписанию! «К бою!» «К бою!» «К бою!»
Гришка вместе с Семёном стащили с орудия брезентовый чехол, скатали и запихнули в ящик. Другие номера уже заняли свои места у штурвальчиков горизонтальной и вертикальной наводки. Ствол пушки дрогнул и поплыл к левому борту — туда, где на фоне неба вырисовывался силуэт большого судна. Как заявил командир орудия, это была британская авиаматка, и как раз её экипаж и пассажиров матросы палубной команды под руководством боцмана только что подняли на судно — семь человек, включая полумёртвого штурмана. Трое «авиаторов» были вооружены диковинными автоматами с огромным патронным диском и рукояткой под стволом, но у них достало ума не открывать огня по приближающемуся сторожевику — особенно, когда установленный на мостике «Максим», за рукоятками которого стоял главстаршина Михеев, развернул укрытый медным кожухом ствол на непрошенных гостей.
Разбитая летающая лодка была тут же — лежала, накренившись, наполовину затонув и задрав смятую носовую часть на серый камень луды. Боцман уже прикидывал, как бы завести тали, чтобы вытащить ценный трофей на палубу согласно распоряжения командира судна, когда сигнальщик обнаружил приближающееся с норда чужое судно.
Сыграли боевую тревогу; матросы разбежались по боевым постам, и «Таймыр», дав «малый назад», стал отходить от луды, пятясь кормой. Гидроплан можно будет подобрать и потом, а пока — следует отогнать чужака.
К удивлению Гришки, англичане не торопились вступать в бой. Первый выстрел дал как раз «Таймыр» — после того, как с мостика отстучали фонарём ратьера требование лечь в дрейф и принять досмотровую команду, авиаматка заложила разворот, одновременно прибавив оборотов, и пришлось один за другим дать два предупредительных выстрела — что изрядно огорчило героического бакового заряжающего матроса второй статьи Григория Сушкова. Он-то предвкушал, как забитый его руками в казённик снаряд даст укорот наглым англичанам, напугает их до смерти и заставит спустить свой дурацкий белый, с красным крестом и какой-то неразборчивой кляксой в верхнем углу, флаг.
Джоунс опустил бинокль и длинно, замысловато выругался — этимискусством он овладел ещё в дорогом частном Тринити-колледже, и довёл до совершенства во время службы на Королевском Флоте. И хоть имя его не значилось в списках команды «Пегасуса» (как начальник экспедиции он считался пассажиром) слово его оставалось одним из решающих, уступая по значимости только решениям, принимаемым капитаном. А в иных случаях, даже и превосходя их. Например — если требовалось не тактическое, а политическое решение. Как вот сейчас, когда надо было как можно скорее определяться — вступать ли в бой с русским корытом, или убираться подобру-поздорову, оставив на растерзание большевикам «Саутгемптон» с бортовым номером «2» и всех, кто был на его борту.
Проблема состояла в том, что на «Пегасусе» из вооружения остались лишь два пехотных «Льюиса», для которых не было даже тумбовых установок, а только не слишком удобные в подобных условиях станки-треноги от пулемётов «Виккерс» Mk IV. И, хоть к «Льюисам» прилагались не только штатные рубчатые магазины-«торты» на 47 и 97 патронов, а ещё и нелепые, высокие, словно коробка от дамской шляпки, четырёхсотпатронные «диски». Такой арсенал не слишком годился для морского боя — конечно, русские тоже не могут похвастать крупными калибрами, но пара их архаичных трёхдюймовок всё же в состоянии превратить надстройку гидроавианосца в решето, прежде чем удастся подойти на дистанцию эффективного пулемётного огня.
— Радио с «Каледона» — сообщил капитан. Он стоял тут же, на мостике, и смотрел в бинокль на зелёный флаг русской пограничной охраны, болтающийся на корме старого ледокола. — Они в двенадцати милях к норд-вест-тень-норду, разворачиваются и идут к нам. Будут здесь меньше, чем через полчаса.
— Не будем лезть на рожон. — вынес вердикт Джоунс. — Поворачивайте навстречу «Каледону». Если русские начнут преследование — что ж, тем хуже для них.
— Капитан нахмурился.
— А как же люди с «Саутгемптона»? Русские наверняка успели взять их к себе на борт…
— Не беда, подождут немного. Когда большевики увидят, кто явился к нам на помощь, им не останется ничего другого, как спустить флаг. И пусть молятся своему Карлу Марксу, если мы не досчитаемся живым хотя бы одного из наших парней!
За все годы своей беспорочной службы на судах Морпогранохраны этой пушке приходилось открывать огонь всего дважды — в боевых условиях, разумеется, учебные стрельбы и салютации не в счёт. Оба раза целями были баркасы норвежских браконьеров и контрабандистов, пытавшихся улепетнуть в территориальные воды сопредельного государства. И оба раза дело ограничивалось предупредительными выстрелами — наводчик брал прицел с упреждением в половину кабельтова, заряжающий кидал в казённик унитар с «практическим» снарядом, и пустотелая чугунная болванка, засыпанная для веса песком, поднимала высокий фонтанпрямо по курсу нарушителя. В первый раз подобная демонстрация серьёзности намерений оказала требуемое действие сразу, с первой попытки. Второй браконьер оказался то ли глупее, то ли упрямее, а может, и то и другое вместе, и сделал попытку улизнуть. Но когда ещё два снаряда провыли в считанных над ходовым мостиком (наводчик хорошо знал своё дело, да и дистанция была пустяковая, всего-то половина мили), упрямство норвежцев растворилось, они сбросили обороты и легли в дрейф, признавая победу «красных».
На этот раз всё пошло иначе. Начать с того, что капитан «Пегасуса» не обратил ни малейшего внимания ни на лихорадочное мигание фонаря Ратьера, которым с мостика «Таймыра» передавали требование остановиться, ни сделанные один за другим три предупредительных выстрела. Попытка связаться с нарушителем по радио результата тоже не дала — по словам радиста, эфир был совершенно забит какими-то странными помехами. Авиаматка тем временем описала крутую циркуляцию легла на курс, ведущий прочь из территориальных вод. А поскольку «Пегасус» обладал хоть и небольшим, но преимуществом в скорости по сравнению со старичком «Таймыром», командир сторожевого судна после очередного, уже четвёртого по счёту предупредительного выстрела (снаряд лёг в нескольких саженях от скулы) отдал приказ перейти на стрельбу на поражение — пока что теми же практическими снарядами. Пограничники не хотели жертв в команде нарушителя.
Из трёх оставшихся практических снарядов, в цель попал только один — угодил в высокий борт и безвредно канул в угольных коффердамах авиаматки, подняв небольшое облачко чёрной пыли. В ответ с мостика «англичанина» протарахтела пулемётная очередь, выбившая щепки из деревянной надстройки старого ледокола, и ранившая сигнальщика. Шутки на этом закончились, и следующий снаряд, который заряжающий матрос второй статьи Сушков засунул в казённик своего орудия, был уже шрапнельным — с дистанционной трубкой, выставленной, как и советовал, машинист дядя Мирон, на удар.
Таймыр к этому моменту шёл параллельным курсом с английским судном с некоторым отставанием, и дистанция между ними составляла около четырёх с половиной кабельтовых. Расстояние это медленно, но увеличивалось, но наводчик уже успел пристреляться, и вторая по счёту шрапнель прошила тонкий фальшборт и разорвалась на полубаке, осыпав свинцовыми шариками палубу и мостик.
Эффект от этого попадания был несоизмерим с ничтожным (по меркам морских баталий, разумеется) калибром пушки Лендера. Одновременно погибли капитан «Пегасуса», рулевой и старший офицер авиаматки, так же находившийся в этот момент на судне. Ещё семь человек получили ранения разной степени тяжести — многие офицеры, не занятые непосредственно на своих боевых постах, поднялись на мостик, чтобы полюбоваться происходящим — и были вознаграждены за своё любопытство порцией шрапнели и осколков стекла из разбитых окон рулевой рубки. Среди пострадавших был штурман «Пегасуса», носивший погоны лейтенант-коммандера (что примерно соответствовало командиру корабля 3-го ранга в Морских силах РККА), а так же Джоунс, тоже не отказавший себе в удовольствии подняться на мостик, чтобы наблюдать за погоней.
Хуже было то, что в воцарившейся ненадолго на мостике панике некому оказалось взять на себя управление судном. Убитый рулевой, падая, крутанул штурвал, и нос «Пегасуса» быстро покатился в сторону берега. На «Таймыре» же сочли этот маневр попыткой выйти из-под обстрела, и ответили беглым огнём— благо теперь «англичанин» находился в зоне обстрела обеих пушек Лендера, стоящих на ледоколе. В ответ лихорадочно тарахтел «Льюис» и, надо сказать, не безрезультатно: одна из очередей проредила расчёт кормового орудия и заставила его умолкнуть — пока английский пулемётчик (сержант морской пехоты из состава взвода, приданного экспедиции) не был срезан ответным огнём «Максима», установленного на надстройке «Таймыра».
— Заряжай! — заорал командир орудия. — Снаряд где, стерво?
— Он убитый, тащ главстаршина! — отозвался наводчик. У него самого из пробитого пулей плеча текла кровь, но в данный момент это было не главное.
Главстаршина обернулся — заряжающий лежал на спине, уставив застывшую веснушчатую физиономию в небо, и в серых глазах отражались проплывающие редкие облачка. Грудь форменного бушлата пересекала строчка пулевых отверстий, но толстое сукно впитало кровь, и ни единого алого пятнышка не было на тщательно выскобленной во время недавней приборки палубе.
А ты чего встал — старшина спустил грохочущее, словно горный обвал, матерное ругательство, обращаясь к Семёну, испуганно прижимавшему к груди трёхдюймовый снаряд в жёлтой латунной гильзе. Не видишь — убит товарищ, значит, надо занять его место!
Матрос торопливо кивнул, кинулся к казённику и умело (учили всё-таки!) забросил унитар в зев казённика. Секундой позже пушка выпалила, посылая очередную порцию свинцовых пуль, заключённых в чугунный шрапнельный стакан, в сторону британской авиаматки. Бой продолжался.
Через четверть часа «Пегасус» уже горел — удачно пущенный снаряд разбил бочку с авиационным бензином, неосторожно оставленную в кормовом ангаре, и теперь пожарные партии отчаянно боролись с набирающим силу пожаром. Но на скорости и управляемости судна, это, однако, никак не сказалось — место убитого капитана на правах старшего по званию занял Джоунс, поминавший недобрыми словами Кроули, накаркавшего-таки беду на их головы. В самом деле: если бы на гидроавианосце сохранили прежнее вооружение, принесённое в жертву вместимости, его бы вполне хватило, чтобы показать русскому корыту, где раки зимуют — а теперь приходится удирать самым унизительным образом, отстреливаясь из единственной пехотной трещотки…
Обломки на мостике разобрали, срастили перебитые шрапнельными пулями штуртросы. К штурвалу встал второй сигнальщик, и гидроавианосец, раз-другой рыскнув на курсе, повернул форштевень на норд. Продержаться требовалось всего несколько минут — из-за горизонта уже высовывалась трёхногая мачта «Каледона», спешащего на помощь своему подопечному.
Появление лёгкого крейсера сразу изменило рисунок боя — разумеется, в пользу англичан. Стреляли они неплохо — уже третий залп лёг близким накрытием, причём новейшие осколочно-фугасные снаряды рвались при соприкосновении с водой, осыпая старенький ледокол градом осколков. Продолжать преследование в такой ситуации было сущим безумием, и командир приказал поворачивать. К тому моменту на «Таймыре» вышли из строя уже семь человек, трое убитыми и ещё четверо ранеными — пулемётчик, заменивший у «Льюиса» погибшего сержанта морской пехоты, знал своё дело туго.
Первое прямое попадание случилось через три минуты после того, как «Таймыр» начал разворот. Шестидюймовый снаряд, выпущенный из орудия BL Mk XII башни «В», разорвался на полуюте, уничтожив паровую лебёдку, выкосив целиком расчёт пушки Лендера и покалечив саму пушку. В течение следующих пяти минут в старый ледокол угодило четыре таких же снаряда, причём один из них разворотил мостик, уничтожив всех, кто на нём находился, во главе с командиром корабля. Теперь уже «Таймыр» лишился управления и принялся бесцельно описывать циркуляцию, поскольку руль остался в положении «лево на борт». Положение спас трюмный машинист — выбравшись на залитую кровью палубу, он понял, что судно никем не управляется и, встав к штурвалу на запасном рулевом посту, направил «Таймыр» к недалёкому берегу, туда, где в серых лужах пенились буруны. Выброситься на берег — это был единственный шанс спасти уцелевших из команды, а заодно и снятых с луды англичан.
Радист, не обращая внимания на осколки, пробивающие тонкие стенки радиорубки, лихорадочно стучал ключом, посылая в эфир залпы морзянки. Каким-то чудом ему удалось пробиться сквозь заполонившие эфир помехи, и оставалось только надеяться, что кто-нибудь сумеет принять этот последний рапорт погибающего корабля. А с полубака «Таймыра» продолжала стрелять уцелевшая пушка. Семён заряжал, а главстаршина, нацеливая орудие через ствол (с наводчиком, как и с прицельными приспособлениями, покончил осколок английского снаряда) вколачивал одну за другой шрапнели в корму «Пегасуса», охваченного пламенем от кормы до передней дымовой трубы.
— Команде приготовиться покинуть судно! — крикнул Джоунс и в жестяной рупор. Пламя, вырывающееся из разбитого русскими снарядами ангара уже подбиралось к мостику. Вот-вот огонь доберётся до скрытых под палубой цистерн с запасами авиационного топлива, и тогда...
Коммодор опустил рупор и повернулся к офицерам, почтительно ожидающим его его решения. — Что ж, джентльмены, пора прекращать этот декаданс.
Он проверил, надёжно ли завязаны лямки пробкового жилета, и повернулся к офицерам, — Боцман, спускайте шлюпки. Раненых вперёд — мы не имеем права губить отличных моряков ради спасения этого старого корыта, тем более, что дело своё оно уже сделало. У короля много.
Уоррент-офицер, на рукаве которого красовались нашивки старшего боцмана кивнул и скатился по трапу на палубу, где немедленно принялся распоряжаться спуском уцелевших шлюпок. Джоунс проводил его взглядом и снова взялся за жестяной рупор. Вот уж не думал, усмехнулся он, что однажды придётся применять старинную формулу «King has a lot» к судну, которым он сам будет командовать — пусть и в течение такого краткого промежутка времени.
Читать бесплатно другие книги:
