Хранить вечно. Дело № 3 Батыршин Борис

III

Пять часов утра — пополуночи, как здесь принято говорить. Стрелки наручного «Лонжина» замерли, словно приклеенные к циферблату. Я лежу, закинув руки за голову и бездумно пялюсь в потолок, смутно белеющий свежей извёсткой. Темнота, что в комнате, что на улице — хоть глаз, выколи, но мне не спится, несмотря на довольно бурно проведённую первую половину ночи. Ах, Елена Андреевна, вы и сюда, на «объект» не забыли прихватить кружевное бельё, шёлковые чулки и туфельки на немыслимых шпильках…

Накануне, сразу после прибытия последовала недолгая приветственная речь Гоппиуса и экскурсия по «объекту», после которой у каждого из нашей шестёрки осталось больше вопросов, чем ответов. После чего нам представили дам-психологинь, которым предстояло контролировать душевное состояние спецкурсантов, но тут особых сюрпризов не было — почти все «ангелы-хранительницы» работали с нами и раньше, вроде Елены Андреевны, которая как и раньше, была прикомандирована к моей особе. По этому случаю мы после ужина (кормили здесь на удивление прилично, как объяснил один из ассистентов — по неким загадочным «усиленным наркомовским нормам») прогулялись вдвоём по территории и закончили вечер у неё в комнате — и при этом отнюдь не ограничились чаем с вишнёвым вареньем.

В свою комнату я попал только под утро — прокрался, сняв башмаки, по коридору, неслышно открыл дверь и как был, в рубашке и шароварах, нырнул под одеяло. Егор-пирокинетик, доставшийся мне в соседи, что-то неразборчиво пробурчал, перевернулся на другой бок и тонко, по-детски, засвистел носом. Я выдохнул — ерунда, конечно, но не хотелось бы вот так, с ходу, спалиться — и стал прямо под одеялом стаскивать с себя одежду. До подъёма, назначенного на семь утра (лишний час сна в отличие от строгого распорядка коммуны!) было ещё далеко, и имело смысл попытаться заснуть хотя бы на эти несколько часов — подступающий день обещал стать долгим и хлопотным.

К регулярным занятиям с инструкторами мы приступили уже после завтрака. По сути, они мало отличались от того, чем мы занимались раньше — разве что, времени на это было отведено больше, да инструктора спрашивали строже. Всю первую половину дня меня дёргали от одного спецкурсанта к другому на предмет «паранормальной поддержки» их усилий. Получалось не хуже, чем раньше, а кое у кого даже и лучше — например у Егора, который теперь не ограничился швырянием файерболами. Подобно героине старого фантастического триллера «Воспламеняющая взглядом», снятого, если мне не изменяет мой склероз, по Стивену Кингу[1], он мог теперь зажигать на расстоянии разные предметы, причём навострился делать это весьма избирательно. Так, на первом же занятии Егор продемонстрировал воспламенение пороха в патроне, помещённом в магазин винтовки. Получилось весьма эффектно — небольшой взрыв разорвал магазинную коробку и расщепил ложу, приведя оружие в полнейшую негодность. Я рассматривал несчастную «мосинку», прикидывая, какой эффект это может произвести скажем, на тротиловую начинку артиллерийского снаряда прямо в стволе орудия. А может, ничего и не получится — ведь тротил, как известно, не детонирует от воспламенения, тут нужен запал?

Я поинтересовался: на каком расстоянии он может проделывать такие штучки? Егор ответил, что пока пробовал самое большее, на полутора десятках шагов, но надеется путём упорных тренировок — и с моей, разумеется, помощью, — удвоить эту дистанцию. Инструктор добавил, что в дальнейшем у них запланированы опыты и с другими взрыво— и огнеопасными объектами — например, с ёмкостью, заполненной керосином, ручными гранатами или снаряженной пулемётной лентой. Что ж, остаётся надеяться, что Егор, и я заодно с ним, не взлетит во время этих занимательных упражнений на воздух. Или сам не погорит синим пламенем. Кто их разберёт, этих пирокинетиков — вполне ведь может и увлечься…

С Егором я проработал всю первую половину дня. Упражнялись мы на «испытательной площадке», оборудованной в бывших конюшнях. Впечатление, составившееся у меня при вчерашнем осмотре снаружи, подтвердилось целиком — как и мысли насчёт его истинного назначения. Часть обширного помещения была отгорожена крепкой кирпичной стенкой — там, судя по всему, собирались монтировать лабораторное оборудование. На оставшейся площади было устроено нечто вроде загона, отгороженного металлическими решётками; сверху этот загон перекрывала ещё одна решётка, сваренная из толстых стальных прутьев, так что в итоге получалось нечто вроде закрытой арены, способной выдержать любой натиск изнутри. От арены к кирпичной стене вёл решётчатый коридор; оба его конца перегораживали железные двери. Всё, в общем, понятно: в лабораторной части «площадки» будут обрабатывать мертвецов, обращая их в зомби, после чего по решётчатому коридору выгонят на «арену», где продолжат исследования уже в другом режиме. В каком именно — мне оставалось только гадать, однако приготовления велись основательно и всерьёз. Не удивлюсь, если в бетонных будках по углам решётчатой «арены» смонтированы стационарные огнемёты — огонь, как известно, лучшее средство против оживших мертвецов, если, конечно, под рукой нет святой воды, осиновых кольев и серебряных пуль…

Но шутки шутками, а Барченко действительно принимал все мыслимые меры предосторожности, не желая разделить участь бедняги Либенфельса. И пока строители заколачивали последние гвозди и штукатурили последние швы, а лаборанты и техники под руководством Гоппиуса монтировали на «испытательной площадке» доставленное из Москвы научное оборудование, он сутками просиживал во флигеле, в своём рабочем кабинете. Цель, похоже, была одна: отыскать в древней рукописи указания, упущенные в своё время Либенфельсом — что и стало в итоге причиной его гибели. Туда-то я и направился в сопровождении нелюдимого ассистента сразу после обеда.

Из двух незнакомых мне коммунаров, отобранных для работы на «объекте», одного мы лишились, так и не узнав, за какие такие «сверхспособности» он был удостоен подобной чести. Причина самая прозаическая: по дороге на «объект», в автобусе, парня прохватило сквозняком — и с утра его с сильнейшим жаром увезли в райцентр, в больницу. Что касается второго, то его я увидел, как только вошёл в кабинет Барченко. Парень сидел за столом, на котором лежала знакомая мне книга, распахнутая примерно посредине, и он водил над страницами ладонями, держа их сантиметрах в трёх над тёмным от старости пергаментом, но старательно, как мне показалось, избегая даже случайного прикосновения. Глаза его при этом были широко распахнуты и закатились так, что видеть можно было одни только белки. Зрелище довольно-таки отталкивающее — я, разглядев его лицо, невольно отшатнулся, споткнулся о порожек и полетел бы спиной вперёд на пол, не подхвати меня лаборант-сопровождающий.

— Что вы там расшумелись? — раздался из угла знакомый хриплый бас. Я пробормотал что-то извинительное и вошёл.

— Это один из ваших.— представил парня Барченко. Тот сидел напротив стола, в углу, поэтому я не сразу его заметил. — Фамилия его Карась и он, как видишь, помогает мне разобраться с вашей находкой. Думаю, ты его знаешь, он у вас в коммуне человек известный…

Я с удивлением посмотрел на парня, который никак не отреагировал на моё появление, а по-прежнему водил руками над пергаментными страницами, устремив взор — в самом буквальном, жутковатом смысле — в себя.

«Карась, Карась…» — память моя лихорадочно перебирала всё, что я помнил о коммуне и её обитателях. Видимо, бледное, застывшее лицо со слепыми белками вместо глаз мешало узнаванию, и прошло довольно много времени — секунд двадцать, если не больше — прежде чем мелькнула, наконец, догадка. Ну конечно: Митя Карась из первого отряда, помощник киномеханика и преданный поклонник изобретения братьев Люмьер, мечтающий уехать в Москву, учиться на кинорежиссёра! Сам я с ним почти не сталкивался Митя жил своей жизнью, деля время между кинобудкой, чтением журналов «Советский экран» и «Пролетарское кино» и поездками в город на новыми фильмами. О его существовании я узнал на второй свой день в колонии — от Татьяны и её подруг. С девушками я познакомился после киносеанса, на котором как раз Карась крутил для коммунаров фильм «Голубой экспресс» — немую картину из жизни китайских революционеров и империалистических угнетателей. У одной из Татьяниных подруг, кажется, Оли, ещё был с ним роман…

Так вот, значит, где оказался коммунар Карась вместо Государственного техникума кинематографии, будущего московского ВГИКа! Что ж, остаётся посочувствовать крушению его планов — вряд ли Барченко выпустит из рук перспективный кадр.

…кстати, о перспективе…

— Э-э-э… можно спросить, Александр Васильич? Вот вы сказали: Карась вам помогает прочесть книгу, да? А как он это делает? Он ведь в неё даже не смотрит, с глазами вон что творится…

Барченко посмотрел на меня с интересом.

— А ты любознателен, это хорошо. — буркнул он. — На объяснения сейчас, уж извини, не т времени. Но ты потерпи немного, сам всё поймёшь. А пока — сядь-ка поближе к Мите, а то у него что-то застопорились. Может, в твоём присутствии пойдёт на лад?

На лад, увы, не пошло. То ли Барченко с помощью Карася успел выжать интересующие его страницы досуха до моего появления, то ли там вообще не было ничего сколько-нибудь важного — но через четверть часа Митя побледнел ещё сильнее, на лбу у него выступили крупные капли пота, а из ноздри показалась и поползла вниз тёмно-красная капля. Она бы и капнула на древний пергамент, если бы я вовремя не подставил ладонь. Сохранность фолианта мало меня беспокоила, но я не забыл, какую за него пришлось заплатить цену — в том числе и человеческой кровью.

На этом сеанс ясновидения — или чем они тут занимались? — подошёл к концу. Барченко запер драгоценный том в сейф (я только сейчас обратил внимание, что дверь кабинета была обшита железным листом, а на окнах красовались солидные решётки, склёпанные из железных полос) и извлёк из-под груды бумаг, покрывающих письменный стол телефонный аппарат, и крутанув ручку, пробурчал в трубку что-то, обращаясь, вероятно, к телефонистке. Я машинально взял это на заметку — значит, на «объекте» имеется своя телефонная сеть с коммутатором! Да, солидно подготовились товарищи красные оккультисты, весьма солидно…

Не прошло и пяти минут, как в кабинет ввалился Гоппиус в сопровождении ассистента — вот, оказывается, кому «телефонировал» Барченко! Мне было предложено додождать снаружи; несколько минут спустя вслед за мной вышел ассистент, поддерживающий под локоть Карася, и направился вправо по коридору, где располагалась медчасть. Парень был по прежнему бледен, шёл, пошатываясь, на заплетающихся ногах и прижимал к носу испятнанный красным платок.

— Давыдов? Ты сейчас занят?

Я обернулся. Гоппиус — стоит в дверях кабинета Барченко, протирает своё любимое пенсне.

— Нет, Евгений Евгенич, свободен. Обед, правда, скоро…

— Ничего, успеешь. Пойдём, поможешь мне. И пальто захвати, надо будет пройти по улице.

Я хотел, было, сказать, что пальто захватывать не надо, поскольку оно и так на мне, но Гоппиус уже не слушал — повернулся и стремительно, на прямых, как у цапли ногах, зашагал к своему кабинету. Делать было нечего, и я послушно отправился следом.

Обещанная прогулка по свежему воздуху обернулась новым визитом в бывшие конюшни. Гоппиус навьючил меня большой кипой папок и амбарных книг и, отперев одну из дверей в той части здания, где располагались лаборатории и кабинеты, велел заходить. Мы оказались в небольшой, лишённой окон, комнатушке, , где в течение четверти часа раскладывали по полкам принесённые документы. Гоппиус оказался изрядным педантом — он по нескольку раз заставлял меня перекладывать папки из одной стопки в другую и назад, расставляя их по какой-то только ему понятной системе. И когда он в очередной раз задумался, шевеля неслышно, губами, где бы пристроить какую-то особо важную папку — я увидел их.

В чём-то это напоминало флэшбэк — я словно на считанные секунды перенёсся в далёкий 1983-й год, в подвалы своей альма матер, где мне впервые попались на глаза ветхие амбарные книги с выцветшими надписями на обложке «лаборатория нейроэнергетики», и ещё одним штампом — с грозным «хранить вечно». Только вот необъяснимые трюки, которые привыкло откалывать моё заблудившееся во времени сознание, были сейчас ни при чём — просто амбарные книги были те самые, с теми же надписями и штампами на обложке, только не выцветшие от времени, а сохранившие изначальный цвет чернил — лиловых, какие продаются в любой лавочке, торгующей канцелярскими принадлежностями.

Я покосился на Гоппиуса — тот по-прежнему был увлечён своими мыслями и в мою сторону не смотрел. Тогда я осторожно, стараясь не издать ни звука, ни шороха, открыл амбарную книгу.

Да, это были те самые «лабораторные журналы» — знакомые схемы, графики, не раз читаные пометки на полях, сделанные химическим карандашом. В тот раз я сумел разобрать далеко не все, за девяносто с лишком лет многие выцвели до полной нечитабельности — но сейчас слова различались ясно, словно были написаны не далее, как вчера. А вот и схема экспериментальной установки, которую я собственноручно воспроизвёл в подвале своей дачи под Тверью! А это…

— Так, вот эти папки сложите здесь, и смотрите, чтобы по алфавиту! — выдал указание Гоппиус. — Я торопливо захлопнул журнал и кинулся исполнять распоряжение, не забыв незаметно, локтем, задвинуть заветную стопку в дальний угол стеллажа. Надо будет рассмотреть их повнимательнее и, желательно не откладывая — как говорил один из персонажей любимой с детства комедии, «куй железо, не отходя от кассы». Наведаться сюда лучше сегодня же ночью, — а то кто его знает, этого зануду в пенсне, куда он засунет их в следующий раз? Глотай потом пыль, перелопачивая заново все эти папки, которых тут на глаз никак не меньше четверти центнера.

[1] Экранизация 1984 г.

IV

Отмычка чуть слышно скрежетнула в замке. Раздался лёгкий щелчок и дверь подалась. Я досчитал до десяти и осторожно — очень осторожно! — потянул ручку на себя. Это что же выходит — уже третий… нет, даже четвёртый успешный взлом? А ведь верно: кабинет заведующего коммуной товарища Погожаева, где я заглянул в папку с собственным личным делом — раз; налёт на библиотеку с похищением списка коммунаров, допущенных к «спецфондам» — два; Москва, проникновение в музей Кропоткина на предмет изъятия заначки, оставленной отцом Марка перед бегством из Совдепии — три. Решётку в замке Либенфельса, так и быть, не считаем — там был не взлом, а скорее, вооружённый налёт. Да уж, верно говорят, «лиха беда начало». Стоит только попробовать — и уже не остановишься…

Ещё днём, во время визита на «испытательную площадку», я успел приглядеться к здешней системе охраны. Прямо скажем, довольно халтурной — возможно, дело в том, что в здании пока ещё не успели смонтировать из Москвы оборудование? Но как же решился Гоппиус оставлять здесь на хранении важные документы? Штампы-то на амбарных книгах свеженькие — стало быть, и режима секретности никто не отменял…

Ну да ладно, об этом пусть голова болит у начальника охраны «объекта», не потехи же ради он носит на петлицах аж цельных две «шпалы», что соответствует общеармейскому заместителю комполка? Мне же подобное разгильдяйство на руку — я заприметил два подходящих лаза, кое-как заколоченных изнутри досками. Через эти лазы легко можно проникнуть внутрь, не привлекая внимания постовых у главного и бокового входов — что я и проделал примерно в два часа ночи, когда и спецкурсанты, и сотрудники «объекта» давно уже видели третий сон.

Нет, не все — пробираясь к бывшим конюшням я заметил светящиеся окна в «лабораторном» флигеле. Похоже, Барченко засиделся за той самой книгой допоздна и намерен провести так ещё не один час. И пусть себе сидит — сегодня ночью меня интересует совсем другое…

Комнатёнка, где Гоппиус устроил свой архив (на рабочий кабинет она никак не тянула) не имела окон, это я заметил ещё днём. Данный факт меня более, чем устраивал — я извлёк из-под пальто заранее прихваченный куски ветоши и тщательно заткнул щель под дверью. Может, это и была излишняя предосторожность, поскольку часовые несли охрану только снаружи — ну да бережёного бог бережёт. Лабораторные тетради лежали на том же самом месте, где я их оставил; пристроив на крошечный стол фонарь, я разложил их перед собой и погрузился в изучение. Времени у меня был целый вагон — до подъёма в семь утра. Можно было задержаться и подольше, в январе светает поздно, но я не хотел лишний раз привлекать внимание к своему отсутствию по ночам. Конечно, Егору-пирокинетику на это наплевать, но нарываться всё же не следовало.

Спросите — что мне вообще понадобилось в лабораторных журналах, которые я в своё время успел уже изучить от корки до корки? Так-то оно так, если бы не один незаметный пустячок: этим трём амбарным книгам вообще не следует здесь находиться! Их место в подвальной лаборатории Гоппиуса в Москве, где они будут оставлены и замурованы вместе с прочим имуществом и документами на долгих пятьдесят с лишним лет. Пока однажды проректор по хозчасти не подпишет распоряжение передать неиспользуемые подвальные помещения в распоряжение нашей кафедры, и трое студентов, отрабатывающих часы производственной практики, не расковыряют ломами подозрительную стену в самом дальнем закутке…

Или лабораторные журналы позже отвезут в Москву и вернут на прежнее место, в «подвальную лабораторию»? Я быстро пролистал одну из амбарных книг — так и есть, содержимое отличается от того, что я когда-то изучал. Вот, к примеру, записи о «внеплановом включении оборудования», как обтекаемо Гоппиус назвал случай, когда усевшийся в экспериментальное кресло Яша Блюмкин под стволом своего «кольта» заставил учёного повернуть ручку рубильника. А вот — пространное описание возни с настройками опытной установки, последовавшей вслед за этим…

Нет, товарищи, это «ж-ж-ж» точно неспроста. Не в первый раз я сталкиваюсь с проявлением сущностей, которых просто не могло существовать в оставленном мной времени — однако вот они, здесь, и отмахнуться от этого факта никак не получится. Значит, параллельное пространство, новая «мировая линия», возникшая в тот момент, когда я включил свою установку, и с тех пор медленно, но неуклонно расходящаяся с «базовой»? Но ведь сознание «дяди Яши» (если судить по обрывкам, виденным мной во время флэшбэков) оказалось в насквозь знакомом мне будущем, и я, как ни старался, не заметил разницы с его привычным обликом! Или эти отличия всё же есть, просто они не вписались в ограниченные рамки флэшбэков? Вопросы, вопросы — и ответы на них искать необходимо. Потому что, как иначе понять, в какое будущее я собираюсь возвращаться?

Я приготовился к тому, что придётся просидеть в гоппиусовском закутке несколько часов — но этого не понадобилось. Самое главное стало ясно буквально через четверть часа; прочие же детали, изложенные в «лабораторных журналах» сейчас меня не слишком интересовали. Установка работает, это ясно: учёному хватило ума зафиксировать прежние настройки, и при необходимости их можно без труда воспроизвести. Другое дело, что мне самому, без его помощи это не под силу — а значит, будем следовать старому мудрому правилу: решать проблемы по мере их возникновения. Я вернул амбарные книги на место, тщательно уничтожил все следы своего визита и на цыпочках вышел прочь.

Снаружи было светлее, но лишь самую малость — жалкие крохи лунного света пробивались через узкие, длинные окошки, устроенные у самого потолка. Они не помешали мне обнаружить электрические отсветы, плясавшие по стенам и полу, словно за ближайшим углом кто-то шёл в мою сторону по коридору, светя себе под ноги карманным фонариком. У меня оставалось не больше полутора-двух секунд, чтобы избежать встречи, и я сумел ими воспользоваться. Метрах в пяти дальше по коридору стоял у стены пожарный стенд, узкий, крашеный в красный цвет, с топором, лопатой, багром, парой вёдер и ящиком, полным песка. За ним-то я и укрылся, скрючившись в три погибели — что, однако не мешало выглядывать одним глазом в коридор.

Незваный гость светил себе под ноги, и разглядеть что-то за пределами круга света от фонарика не мог. А вот я видел его неплохо — вернее, её, поскольку визитёр оказался женщиной. Я ясно разглядел стройную фигуру, которую не очень-то скрывало длинное, ниже колен, пальто, низко надвинутую шляпку и небольшой саквояж, который незнакомка несла, прижав к боку локтем. Стоит ей сделать ещё два-три шага, и она окажется прямо передо мной — а потому я облегчённо выдохнул, когда женщина остановилась возле двери, из которой я сам вышел минуту назад.

Свет фонарика превратился в маленькое пятно — гостья изучала замок. Потом послышался щелчок, шуршание. Видимо она открыла запертый на шарики-защёлки саквояж и принялась там копаться. Я ждал, затаив дыхание. Незнакомка поставила саквояж на место, склонилась к замку, и я едва сдержал нервный смешок, услыхав лёгкое металлическое поскрёбывание. Похоже, не я один здесь умею пользоваться отмычками…

Гостья оказалась не так осторожна, как я. Она озаботилась, чтобы не притворить дверь достаточно плотно. В результате осталась узкую щель, я имел возможность наблюдать отсветы её фонаря, падающие из неё на пол коридора. Они были то яркими, то едва заметными, и всё время перемещались, видимо, женщина шарила лучом по комнате. Потом мелькания прекратились — она поставила фонарь на полку и, судя по шуршанию и скрипам, принялась перекладывать с места на место папки с документами. Тогда я медленно досчитал до десяти и на цыпочках подкрался к двери.

Женщина стояла, повернувшись к двери боком. Пристроенный на боковом стеллаже карманный фонарик подсвечивал её сзади, превращая лицо в плоский профиль, вырезанный уличным умельцем из чёрной бумаги. Но и этого с избытком хватило, чтобы я сразу и безошибочно её узнал — и прикусил язык, не давая вырваться многоэтажному ругательству.

Елена замерла посреди комнаты — она стояла прямо, чуть откинувшись назад, и руки её, согнутые в локтях, были сжаты в кулачки и выставлены перед собой. Я не сразу заметил зажатые в них проволочные «искалки», а когда заметил, то снова едва не выругался от удивления. Да, не зря Татьяна уверяла тогда, что моя пассия тоже обладает паранормальными способностями, и даже намеревается «прокачать» их, укладываясь со мной в постель…

Елена стояла, не шевелясь, и только искалки в её руках вздрагивали, поворачиваясь из стороны в сторону. Я достаточно часто присутствовал на Татьяниных занятиях, и понимал, что сейчас она пытается уловить момент, когда обе проволочные «рамки» повернутся в одну сторону — и тогда надо будет сосредоточиться и попытаться уточнить направление. Это могло продолжаться достаточно долго, пока у «оператора» хватает душевных сил — или чем они там подпитывают свои способности? Мне вдруг пришло в голову, что я сейчас невольно помогаю Елене так же, как тогда, когда работал вместе с Татьяной, Марком и другими спецкурсантами, за исключением, разве что, некромантки и упырицы Нины. Им ведь совсем необязательно знать, что я рядом — одно моё присутствие оказывает на уровень их способностей усиливающее воздействие. Правда, когда «оператор» в курсе, что «усилитель» рядом, этот эффект проявляется гораздо ярче. Но тут уж — извини, дорогая, придётся как-то обойтись собственными силами. Тем более, что я понятия не имею, что именно ты ищешь (между прочим, без ведома Гоппиуса и Барченко), и для чего тебе это понадобилось…

Проволочки дрогнули и одновременно повернулись — теперь они указывали на ближний к двери стеллаж. Я чуть сместился так, чтобы видеть, какую из папок выберет Елена, и был сполна вознаграждён за свои старания. Она развязала тесёмки, наскоро просмотрела содержимое и, видимо осталась довольна, потому что отложила паку в сторону и снова обратилась к саквояжу. Шорох, металлический скрип, и в её руках возникло нечто вроде фотографического штатива-треноги для фотографического аппарата, только маленькая, не более полуметра в высоту. Вслед за штативом из саквояжа появился фотоаппарат, и я сразу узнал «лейку» — в чёрном шершавом корпусе, с деталями из полированной латуни. Шедевр германского приборостроения заряжавшийся, если мне не изменяла память, кассетами с тридцатипятимиллиметровой киноплёнкой. Потомок этой самой «лейки» стал — вернее, ещё станет, годика через три-четыре — прототипом для знаменитого ФЭДа, серийный выпуск предстоит наладить в макаренковской коммуне имени Дзержинского. У меня в детстве был такой фотоаппарат, ещё довоенного выпуска, достался мне от отца.

Но откуда «лейка» у Елены? Подобная аппаратура в СССР хотя и не считается чем-то экзотическим и недоступным, но стоит недёшево, а особой страсти к фотографии я у своей пассии что-то не замечал. Значит, выдали? Тогда сразу возникает вопрос: кто же это у нас такой щедрый?

«Психологиня» тем временем прикрутила «лейку» к штативу и извлекла из саквояжа ещё одно приспособление в виде небольшого раструба на короткой ручке, обклеенного изнутри фольгой. Я глазам своим не поверил — в руках у Елены была фотовспышка, причём не знакомая по старой кинохронике «полочка», на которой воспламенялся порошок магния, а новомодный «флэш-ган» или «фотоколба», ещё одно немецкое изобретение, подхваченное американцами. Здесь в качестве источника света использовалась электрическая лампочка, заполненная смятой магниевой фольгой и кислородом. При подаче тока на нить накаливания, фольга вспыхивала и давала ослепительную вспышку — причём без неприятных побочных эффектов вроде громкого хлопка и клубов вонючего магниевого дыма, так и норовящего осесть на одежде в виде белёсого налёта.

Это, между прочим, тоже весьма необычно — «флэш-ганы», запущенные в производство всего два-три года назад, даже в Европе были изрядной редкостью, а уж встретить их в СССР… Да, похоже, у Елены свет-Андреевны действительно очень серьёзные покровители, раз они в состоянии обеспечивать свою агентессу её таким продвинутым оборудованием!

Пока я размышлял на эту тему, женщина закончила возиться с оборудованием, подложила взятый из папки лист под объектив, приникла к видоискателю и… я чуть запоздал зажмуриться, когда фотоколба полыхнула ослепительным магниево-белым светом. В результате на некоторое время я ослеп — перед глазами плавали чёрные и красные круги, и я попятился от двери. Елена же времени не теряла: в щели снова полыхнуло, потом ещё и ещё — успевай только менять фотоколбы и доставать из папки новые листки.

Я насчитал одиннадцать вспышек и, когда очередная пауза затянулась, вернулся на свой наблюдательный пункт. Елена уже собиралась уходить. Спрятала в саквояж фотохозяйство, собрала и пересчитала использованные фотоколбы, вернула на место папку. Потом осмотрелась — не оставила ли следов? — и направилась к двери. Я бесшумно метнулся к своему убежищу за пожарным ящиком — не хватало ещё попасться напоследок! Но, видимо, её глазам тоже изрядно досталось от дюжины вспышек подряд, и вряд ли она различала что-нибудь даже в свете своего фонарика. Во всяком случае, теперь Елена передвигалась куда медленнее и осторожнее, чуть ли не на ощупь. Я задержал дыхание — сердце билось гулко и часто, так, что я даже испугался на миг, что она услышит его пульс. Но нет, шаги удалялись, уже пропали последние отсветы на стенах коридора. Я перевёл дыхание, медленно — очень медленно! — досчитал до ста, и пошёл к двери гоппиусовского «архива», нашаривая в кармане отмычки. Жизнь становилась всё интереснее и интереснее.

V

— Боюсь, Александр Васильевич, вы не совсем верно оцениваете то, что произошло с доктором Либенфельсом.

Барченко сумрачно глянул на меня поверх очков.

Меня вызвали в лабораторный флигель на следующее утро, сразу после завтрака. На этот раз беседа состоялась не в кабинете Барченко, а в помещении побольше, куда вела дверь в самом торце коридора. В моё время его назвали бы «комнатой для брифингов» — из мебели здесь имелся только большой стол посредине, окружённый стульями, да школьная доска на стене — с узкой полочкой, на которой сиротливо притулился кусочек мела.

— Что вы имеете в виду… э-э-э… Андрей, кажется?

— Алексей, с вашего позволения. А что я имею в виду… Вы же, если я правильно понял, полагаете, что Либенфельс погиб из-за того, что не сумел удержать контроль над зо… «мертвяками»?

«Мертвяки» — так теперь мы называли либенфельсовых зомби. Попытки приучить собеседников к более привычному (для меня, во всяком случае) термину разбились о глухую стену непонимания. Удивительно, но из руководителей проекта о зомби и гаитянском вуду знал только Барченко — да и то, самую малость.

— Да, эти твари вышли из повиновения и задушили его. — согласился Гоппиус. Он сидел на другом конце стола и прихлёбывал мелкими глотками чай из стакана в жёлтом латунном подстаканнике. — Вы же сами пишете в своём отчёте…

Он отставил стакан в сторону и пододвинул к себе папку.

— Вот: «когда мы увидели доктора Либенфельса, он полулежал на мертвеце, помещённом на экспериментальный стол, причём этот мертвец обеими руками сжимал ему гортань, что, вероятно, и послужило…»

-…причиной смерти, да. — я не дал ему закончить. — Благодарю что напомнили, Евгений Евгеньевич, но на память пока не жалуюсь. Я, собственно, о другом. Если вы внимательно изучите мой отчёт, то узнаете, что первые два «мертвяка» встретили нас в зале перед лабораторией.

Гоппиус посмотрел на меня с откровенным неудовольствием.

— Я читал внимательно, спасибо. — буркнул он. — Но это-то здесь при чём? Либенфельса задушили в соседней комнате, и сделал это….

— Другой мертвяк, верно. Я сам разжимал его пальцы. И если вы немного подумаете, то придёте к такому же выводу, что и я. А именно: Либенфельс поставил первых двух сторожить соседний зал! И они, заметьте, его распоряжение выполнили, попытавшись не пропустить нас. Это ведь так просто, верно? Нужно только призвать на помощь логику.

Гоппиус покраснел, как рак. Я внутренне возликовал: ага, не очень-то приятно получать отповеди от сопляка, да ещё и подчинённого?

— Погодите, Алексей… — Барченко насупился ещё больше, отчего сделался похожим на очень недовольного жизнью английского бульдога. — Но откуда вы знаете, что те двое не участвовали в убийстве Либенфельса?

— ну, это совсем просто, Александр Василич. Те двое были вооружены — один мечом, другой винтовкой, которую он использовал, как дубину. Если бы они тоже напали на своего создателя, то измочалили бы его тушку в хлам — а на трупе Либенфельса других повреждений, кроме следов пальцев на шее, я не нашёл.

— Но они могли держать немца, покуда третий его душил…

Я помотал головой.

— Не похоже. Тогда Либенфельс, скорее всего, лежал бы на полу, а тут картина ясная — он склонился к своему «подопытному», а тот внезапно вцепился ему в глотку!

Барченко в задумчивости подёргал себя за нижнюю губу. Гоппиус молчал, недовольно зыркая на меня со своего конца стола. …Пожалуй, зря я его так, надо бы сбавить обороты. Помощь Гоппиуса мне ещё понадобится — с установкой без него не разобраться, и не стоит вот так, с ходу, делать его своим врагом…

— Да вы бы и сами во всём разобрались, Евгений Евгенич, если бы видели своими глазами! — я адресовал ему самую робкую и заискивающую из своих улыбок.— Из отчёта много не поймёшь, я, наверное, недостаточно ясно всё изложил, вот и ввёл вас с Александром Васильичем в заблуждение…

..не хватало ещё постучать себя в грудь, посыпать голову прахом и воскликнуть: «Mea culpa!»[1]…

Гоппиус сразу оживился и заулыбался в ответ.

— Если, как вы говорите, Алексей… э-э-э… простите, не знаю, как вас по батюшке?

— Незачем, Евгений, Евгенич, какие мои годы! Алексей — и ладно.

…А ведь подействовало! Правы были кот Базилио и Лиса Алиса: «…ему немного подпоёшь — и делай с ним, что хошь!» Хотя, Гоппиус совсем не похож на дурака…

— Ну, воля ваша, Алексей. Так вы говорите, что на Либенфельса напал только третий… м-м-м… экземпляр?

— Да, с первыми двумя всё было в порядке. Либенфельс проделал с ними все необходимые манипуляции, вручил оружие и отправил сторожить соседний зал. А вот с третьим что-то пошло не так — он вышел из повиновения и придушил своего создателя. А после этого и остальные съехали, если можно так выразиться, с катушек.

— То есть, вы хотите сказать, кто контроль над мертвяками действует, пока жив тот, кто их породил? — пророкотал Барченко. — Любопытно, чрезвычайно любопытно — и до некоторой степени повторяет суеверия, распространённые в Чёрной Африке. Тамошние негры, видите ли, тоже уверены, что лучший способ снять заклятие наложенное колдуном — это убить его самого.

— Неудивительно, ведь вуду, в котором практикуется создание зомби — мертвяков, как мы их называем, — пришло на Гаити из Африки, вместе с чёрными невольниками. — согласился я, и Барченко снова посмотрел на меня с удивлением.

— А вы весьма эрудированы, юноша! Вот уж не ожидал…

В ответ я залепетал что-то насчёт приключенческих романов с продолжением, читанных в дореволюционных иллюстрированных журналах. Вот уж точно: «язык мой — враг мой…»

Подведём итог. — Барченко со стуком закрыл папку с моим отчётом. — Нам следует искать не то, чего Либенфельс мог не заметить в книге, а то, в чём он ошибся. А это означает совсем другой подход…

Я поднял руку — совсем как примерный ученик. Барченко, а за ним с секундным интервалом и Гоппиус, благосклонно кивнули.

— Есть ещё один вариант: представьте себе, что один человек может удержать контроль только над ограниченным количеством мертвяков. Грубо говоря, на двоих Либенфельса ещё хватило, а вот с третьим — кишка оказалась тонка.

Барченко снова задумался.

— Интересная мысль. Но, согласитесь, эта гипотеза не объясняет, почему мертвяки не прикончили того фамилара… как его бишь?

— Гейнца. Тут у меня тоже есть теория: фамиларов, как и нас, тщательно готовили, развивая их паранормальные способности — в отличие от убиенного служителя, таковыми способностями, видимо, не обладавшего. А что, если фамилар сумел как-то взять зом… простите, «мертвяков» под контроль, и благодаря этому уцелел?

— Но вы же говорили, что он был перепуган до невменяемости, даже говорить внятно не мог?

— И что с того? — Я пожал плечами. — Страх-то как раз и мог подстегнуть его способности.

— Любопытно, любопытно… — учёный встал, и принялся расхаживать туда-сюда. Я поспешно убрал с его пути стул — ещё опрокинет, споткнётся, то-то шуму будет…

Барченко, наконец, притомился шататься по «комнате для брифингов», остановился и уставил на меня толстый указательный палец.

— Вы определённо не лишены некоторой научной жилки, юноша, стоит и дальше работать в этом направлении… А сейчас отправляйтесь с доктором Гоппиусом к вашим товарищам — у них же на сегодня намечены занятия? А мне надо кое-что срочно проверить. Да, и вот что ещё…

Он глянул на меня поверх очков.

— Вы ведь состоите в нештатных сотрудниках ОГПУ, юноша?

Я не стал возражать. Вполне логично, что Барченко в курсе, раз уж и коммуна, и «объект» находятся под плотной опекой этого ведомства.

— Поскольку вы являетесь особо ценным сотрудником и владеете важными сведениями, которые могут представлять интерес для врагов нашей страны и её народа — а они, как известно, коварны и не останавливаются ни перед чем, — вам предписывается, находясь на территории объекта, постоянно находиться при оружии и, желательно, носить его скрытно. Потрудитесь исполнить немедленно!

И вышел из «комнаты для брифингов», оставив меня гадать: а всерьёз ли был этот прощальный пассаж насчёт коварства загадочных врагов народа?

Сказано «Исполнить немедленно» — значит, надо хватать ноги в руки и, не медля ни единой секунды, бежать исполнять. Начальству, известное дело, виднее, за то оно и зарплату большую получает. Хотя, зарабатывать меньше спецкурсанта — это ещё надо постараться. Они ведь не заняты на производстве и не получают зарплаты, обходясь бесплатными благами, предоставляемыми коммуной — отдельные выплаты за участие в проекте Гоппиуса не полагается. Всё ради приближения победы мировой революции, понимать надо…

А если серьёзно, то добравшись до нашей с Егором комнаты, где в запертом на навесной замок шкафчике, хранились мои личные вещи, включая и заветный дядиЯшин «браунинг», я основательно задумался. Это ведь только сказать легко — « постоянно находиться при оружии»! Марку с Татьяной хорошо, их карманные пукалки системы «Кольт» можно таскать хоть в кармане, хоть в рукаве, на резинке, хоть… нет, пожалуй, Татьянино декольте к такому мало приспособлено, размер не тот. Но, в остальном всё в порядке: пистолетики компактные, плоские, и носить их на теле при любой одежде одно удовольствие, не то, что «старшего брата», модель 1903-го года, габаритами не уступающую старому доброму «ТТ». Такой в карман шаровар или юнгштурмовки не положишь — сразу бросится в глаза, да и неудобно, штука-то увесистая… Идеальным решением могла бы стать наплечная оперативная кобура, но здесь такие пока не в ходу — а заказать у какого-нибудь местного шорника я так и не собрался. К тому же типичный коммунарский «гардероб» мало приспособлен для подобного аксессуара: юнгштурмовку обычно носят с ремнём на поясе, да и расстёгивается она не донизу, а как красноармейские гимнастёрки, примерно до диафрагмы. И под ремень ствол не засунуть, потом не вытащишь.

Можно, конечно, обратиться к классике: кобура на поясе, или, чего уж там, в деревянной коробке, на ремешке, перекинутом через плечо, на зависть всем прочим коммунарам. Но перетягивать ремнём с кобурой гражданское драповое пальто — что может быть нелепее? К тому же, Барченко ясно выразился: «носить, по возможности, скрытно», а значит, и эти варианты отпадают.

В-общем, ни до чего я так и не додумался. Запихнул «браунинг» в карман пальто, с тем, чтобы оказавшись в помещении, как-нибудь незаметно переложить в шаровары, сунул запасную обойму в другой карман — всё, готово! Стрелки «Лонжина» подползали к половине одиннадцатого, а в десять — сорок пять меня будет ждать Гоппиус. Мы договорились встретиться на «испытательной площадке», было намечено совместное занятие с упырицей Ниной. Каких только предлогов я не выдумывал, чтобы отвертеться от этой напасти — ни в сказке сказать, ни пером описать. Я даже попытался протестовать, ссылаясь на то, что раньше, когда мне приходилось работать с Ниной, мои способности к «усилению» паранормальных способностей партнёра неизменно давали сбой. Но Гоппиус был непреклонен: сегодня, говорил он, Нине предстоит продемонстрировать свои таланты в реальных условиях, а значит, и реакция на моё присутствие может оказаться другой. Спорить было бесполезно, особенно, когда я покрылся холодным потом, заподозрив, что именно может означать это самое «в реальных условиях».

— Хасин Давид Моисеевич, еврей, родился в 1889-м году в городе Гродно. — скороговоркой читал ассистент. — осуждёно по сто девятой статье УК ССР, «злоупотребление служебным положением в корыстных целях», статье сто шестьдесят два пункты «г» и «Д» — хищение госимущества в особо крупных размерах. Приговор по совокупности совершённых преступлений — высшая мера уголовного наказания с объявление врагом трудящихся и конфискацией имущества. Окончательное исполнение приговора отложено по ходатайству…

— Это можно опустить. — Барченко сделал нетерпеливый жест.— Сказать что-нибудь желаете? Напоследок?

Обречённый человек — низенький, какой-то весь мятый, с ноздреватой серой кожей лица и редкой крупной щетиной на отвислых щеках — пожал плечами, и я заметил, что он смотрит не на Барченко, а на стоящую рядом с ним Нину. Та прикрыла глаза так, что были видны иссиня-чёрные веки, и что-то бормотала.

— А что же, гражданин начальник, лоб зелёнкой мазать не будете? — спросил второй. Этот был высок, худ, чрезвычайно сутул и был, как и первый осуждённый, одет в полосатые штаны и робу — классическая «униформа» приговорённого к высшей мере. Держался он, с отличие от своего товарища по несчастью, довольно бодро.

— Довгун Тарас Николаевич. — ассистент перевернул страницу и снова начал читать. На вопрос сутулого он, как и Барченко, внимания не обратил. — Украинец, 1897-й, Винницкая губерния, статья пятьдесят девять пункт три. Бандитизм, организация вооруженных банд и участие в них и в организуемых ими нападениях на советские и частные учреждения или отдельных граждан. Четыре убийства, в том числе, одно — милиционера и одно секретаря сельской комсомольской ячейки. Приговор…

— Ясно, ясно. — отмахнулся от продолжения Барченко. — Отложен по ходатайству, и так далее. Ну вот, голубчики, время ваше и вышло. Ещё раз спрашиваю — сказать никто ничего не хочет?

Стоящий за спинами осуждённых чекист в двумя кубиками в петлицах, по-видимому, начальник конвоя, аж скривился от таких словесных вольностей. Барченко словно не заметил этого и продолжил:

— Сейчас один из вас будет расстрелян. Второму придётся ожидать исполнения приговора ещё сутки. Это понятно?

— А чого ж не зрозумити, пан начальниць? — весело осведомился Довгун. Тон, которым это было сказано, разительно контрастировал с его унылым хуторянским обликом. — Один прямо зараз до бога вирушить а другому, отже, видстрочка вийде. А то, може, на картах кинемо, кому такий фарт выпаде?

И подмигнул конвойному. Первый осужденный стоял, не издавая ни звука, только шевелил губами и слегка раскачивался. Может, молится, подумал я — у них, евреев, вроде, так принято…

Смысл разыгрываемой на «испытательной площадке» мизансцены объяснил мне Гоппиус — заранее, перед тем, как мы зашли в здание. Двое приговоренных к расстрелу преступников, из числа содержащегося в тюремном бараке «опытного материала» будут сейчас использованы для проверки способностей Нины Шевчук. Проверка эта заключается в том, девушка, как и сами преступники, не знает, кому из них предстоит сейчас умереть, а кто получит желанную отсрочку. Её задачей было — путём считывания «некро-ауры» (этот термин употребил сам Гоппиус) определить, кто из двоих получит сейчас свои девять грамм — а так же пронаблюдать её трансформацию в процессе исполнения приговора. Она и старалась: вслушивалась в смертные эманации, открывая глаза лишь затем, чтобы сделать пометку в блокноте.

Ожидание продолжилось две… три.. пять минут. Наконец один из обречённых не выдержал.

— Потешаешься начальник? — он рванул на груди робу так, что посыпались пуговицы, и шагнул, было, к Барченко — и полетел на цементный пол, сбитый ударом приклада между лопаток. — ну, потешайся, тварюка погана, помятаешь ще..

— Встать! — начальник конвоя шагнул к копошащемуся на полу Довгуну и вытащил из кобуры наган.

— А вот выкуси, начальник не встану! Стреляй тут, чого уж…

— Поднимите его. — пресёк назревающую расправу Барченко. Барышня, у вас всё?

Нина сделала ещё одну пометку в блокноте и кивнула. Теперь она смотрела на Довгуна — в упор, так, что тот торопливо поднялся и встал — при этом он словно съёжился и скрючился ещё сильнее став чуть ли не ниже своего напарника.

Барченко сделал знак начальнику конвоя.

— Мы закончили товарищ. Можете… хм… приступать..

Чекист кивнул — и прежде, чем кто-то понял, что сейчас произойдёт, приставил наган к затылку Довгуна. Выстрел в обширном помещении прозвучал глухо. А может, дело в том, что большая часть пороховых газов ушла на то, чтобы разнести череп бандита, словно удар кувалды — перезрелый арбуз?

Сбоку от меня, там где стоял Гоппиус, раздались характерные звуки. Я скосил глаза — нейроэнергетик согнулся вдвое, его рвало.

То-то же… Мне и самому случалось убивать людей — во время нашего недавнего путешествия и не такое случалось, — но зрелище казни меня потрясло. Барченко стоял, бледный, как мел, весь в крупных каплях пота — а вот на Нину случившееся, похоже, не произвело особого впечатления. Теперь она смотрела на Хасина — точно так же, в упор, как только что на Довгуна. Тот трясся, от него вдруг распространился острый запах мочи, и по цементу возле его башмаков расплылась тёмная лужа.

Я повернулся и торопливо пошёл прочь, на воздух, изо всех сил пытаясь справиться с рвотными позывами. Справился — привалился к косяку и стал дышать — глубоко, часто, всей грудью.

…Уж не знаю, что там извлечёт Барченко из наблюдений Нины, и зачем это понадобилось ему в процессе подготовки к экспериментам с зомби. Но в одном я уверен на все сто: обедать с ней в одной столовой я сегодня не сяду. И ужинать. И завтракать на следующее утро — тоже. И вообще, постараюсь не подходить к ней ближе, чем шагов на пять, а то ведь, и правда, стошнит…

За спиной раздались торопливые шаги — меня догонял Гоппиус.

— Вот, Алексей, держите, глотните. Вам сейчас не помешает, это я как медик говорю. И постарайтесь успокоиться, в конце концов, этот тип, Довгун, получил по заслугам…

В плоской стеклянной фляжке оказался медицинский спирт — честные девяносто шесть градусов. Я сделал большой глоток, огненная жидкость наждаком продрала мне горло и каплей расплавленного свинца каплей упала в желудок. Гоппиус смотрел на меня с изумлением — ожидал, видимо, что сейчас я закашляюсь.

Не дождался.

— Вот что, пойдёмте-ка ко мне в кабинет… — он в свою очередь, приложился к фляжке. — У меня там, кажется, остались бутерброды с ужина. А то ведь так и желудок испортить недолго!

Я молча отобрал у него сосуд, в два глотка прикончил содержимое, и твёрдым (пока ещё твёрдым!) шагом направился к лабораторному флигелю.

…Решено: так и быть, не буду больше подкалывать Гоппиуса. Заслужил…

[1] (лат.) Моя вина! — формула покаяния у католиков.

VI

Яше не раз случалось убивать людей. И в бою, и расстреливать врагов революции приходилось, и во время «акций» — одно покушение на Мирбаха чего стоит! Но сейчас, после нового флэшбэка, он испытал примерно то же, что и Давыдов-Симагин — потрясение, дурноту и ужас. Следом пришло понимание, что его альтер эго вляпался, и вляпался крепко — чем бы ни закончились эти жуткие эксперименты, их непосредственные участники обречены — так же, как и «подопытные крысы», отобранные из числа осуждённых к высшей мере преступников. Свидетелей, как и посвящённых в подобные тайны, без присмотра никогда не оставляют: в лучшем случае, их ждёт жизнь за решёткой — пусть не лишённая комфорта и возможности работать не только на лесоповале — но о свободе придётся забыть. В худшем же… что ж, для продолжения опытов Барченко с Гоппиусом наверняка потребуется ещё «человеческий материал»…

А пока, подтверждаются наихудшие его опасения. Альтер эго рискует оказаться — если уже не оказался! — в самом эпицентре разгорающейся в лубянской и кремлёвской верхушках борьбы за власть. И если хотя бы не осознать этот факт, то он неизбежно станет винтиком в этой беспощадной машине, пожирающей саму себя, и со временем, скорее раньше, чем позже, разделит участь давешнего сутулого бандита. Как разделили её многие, успевшие попасть в эти чудовищные шестерни, перемалывающие с бесстрастностью хорошо отлаженного часового механизма, человеческие жизни и судьбы. «Лес рубят — щепки летят», как учил нас товарищ Сталин — а кто их считает, эти щепки?

Яша припомнил эпизод из проглоченного на досуге исторического романа: человек возвращается после долгой отлучки домой и находит на дне ванны крошечный высохший трупик мыши — незадачливый грызун не смог выбраться, раз за разом соскальзывая по гладкой эмали, и, в итоге, погиб от жажды. Зрелище это навеяло на него грустные мысли и, уходя, он чуть приоткрыл кран — так, чтобы в ванну текла тоненькая струйка воды — пусть у следующей попавшей в такой же переплёт мышки будет хоть какой-то шанс.

И вот, когда он снова вернулся домой, то первое, что почувствовал, открыв дверь — это ужасающий запах падали. Обуреваемый дурными предчувствиями он прошёл в ванную комнату и увидел, что ванна была завалена обглоданными крысиными скелетами и обрывками шерсти — а на этой мини-гекатомбе сидела, злобно скалясь и пища, здоровенная крыса — каннибал хвостатого племени, крысиный волк, сумевший одолеть и сожрать своих «соплеменников», тоже угодивших в ловушку.[1]

Вот и здесь — не играет ровно никакой роли, кто в итоге сожрёт остальных и займёт место крысиного волка, в любом случае, победитель начнёт с того, что расправится со всеми, кто так или иначе будет причастен к этой схватке. И надеяться на то, что очередной флэшбэк подскажет Давыдову-Симагину верные выводы не стоит — а значит, надо пытаться установить каким-то образом «обратную связь»…

И тут вырисовываются лишь два пути. Первое — каким-то образом вмешаться в сам флэшбэк. Сомнительно, впрочем, что это получится — он не раз уже предпринимал подобные попытки, и всякий раз единственным результатом становилась чудовищная головная боль после окончания «сеанса». Второе — можно попытаться — это вызвать флэшбэк искусственно, в определённой обстановке, и таким образом попытаться передать на «ту сторону» некую информацию. Скажем — содержание лежащего на столе, перед его глазами листа бумаги или прокручиваемую на мониторе компьютера запись. И то и другое нетрудно подготовить заранее, так что вопрос остаётся один — как спровоцировать флэшбэк в нужный ему момент? Некоторые идеи на этот счёт у него имелись, и с них-то, пожалуй, лучше будет начать.

Конечно, в случае успеха встанет новый вопрос — как получить от альтер эго подтверждение того, что послание принято и понято верно? Но это будет потом, а пока надо сделать хотя бы первый шаг в нужном направлении — и желательно при этом не споткнуться и не расшибить себе раньше времени лоб.

Снег скрипел подошвами щегольских хромовых, сшитых по индивидуальной мерке, сапог. В Сокольниках к началу Февраля его нападало немало, и взвод красноармейцев, присланных расчищать пятый Лучевой просек, вдоль которого расположились дачи руководства органов безопасности, без устали размахивали лопатами, расчищая дорожки. Градусник, висящий на веранде, показывал минус восемь по Цельсию, — и, тем не менее, хозяин дома предпочёл увести гостя подальше. Прозрачный лес — вокруг дач в радиусе полуверсты давно свели подлесок, чтобы высокопоставленные дачники могли безмятежно прогуливаться по тропинкам, не гадая, кто притаился за соседним кустом — укрылся морозным искрящимся покрывалом, ла мелькали кое-где красногрудые снегири да жёлто-синие синицы, для которых здесь нарочно оставляли нанизанные на сучки кусочки сала.

— Решил заморозить гостя? — Бокий засунул руки ладони в рукава кавалерийской шинели на манер муфты — кожаные перчатки на таком морозе не грели. — А то смотри, свалюсь с простудой, останешься один в самый решающий момент.

— Не свалишься. — усмехнулся Трилиссер. Он, в отличие от чекиста, надел для прогулки большие белые валенки и новенький николаевский полушубок, дополнив этот сугубо зимний наряд калмыцкой круглой, отороченной мехом шапкой. — А свалишься — так и тебе, Глеб Иваныч, замена сыщется. Незаменимых людей, как известно, нет — это кто-то из американских президентов сказал, ещё до семнадцатого года.[2] Ты лучше рассказывай, что нового у твоего Барченко? Как с этим Давыдовым — есть подвижки?

— Ну, как сказать… — Бокий зябко пожал плечами. — С одной стороны — много интересного. Так, Барченко докладывает, что в беседах с ним Давыдов проявляет уровень осведомлённости, нетипичный для его возраста. Сотрудница Барченко — ну, та женщина-психолог, я в прошлый раз рассказывал, припоминаешь?

— С которой этот самый Давыдов спит? — уточнил Трилиссер.

— Вот-вот, она самая. Кстати, мой человек с ней отдельно поговорил, и теперь она передаёт информацию и нам… и не только об этом сопляке.

— То есть вы её завербовали? Что ж, толково, лишний источник возле этих умников не помешает.

— Вот и я так подумал. Что касается Давыдова, то она мнение Барченко подтверждает, особо отмечая манеру рассуждать, подходящий скорее зрелому, взрослому человеку. К тому же, определённые нюансы их интимных отношений таковы, что можно говорить об опытном в постельных делах мужчине, а никак не о семнадцатилетнем сопляке.

— Значит, ваша дамочка им довольна… как партнёром? — ухмыльнулся Трилиссер. — ну, хоть это хорошо, будет разговорчивее…

— Довольна-то она довольна, да только что парень почему-то перестал ей доверять. Приходится заново налаживать отношения, а это требует времени. Возможно, заподозрил, что она специально к нему приставлена, с целью наблюдения?

— Если Давыдов не дурак — а он, судя по тому, что ты мне тут про него рассказал, далеко не дурак! — то давно и сам должен был сообразить, что к чему.

Бокий покачал головой.

— Может, ты и прав. Вообще-то мудрено было бы не догадаться… Только вот, раньше это не мешало ему укладывать эту дамочку в постель.

— А сейчас, выходит, мешает?

— По её словам, Давыдов после их свидания в Харькове под разными предлогами избегает близости. Барченко сказал ей, чтобы не форсировала события — как бы парень совсем не закрылся, и тогда придётся подводить к нему кого-то другого — и неизвестно ещё, получится ли. но в любом случае — даже те крохи, что она сумела добыть, наводят на очень интересные размышления.

— Гипотеза Барченко насчёт перемещений сознания во времени? Но Давыдов-то тут при чём? Течь ведь шла о Блюмкине, о его бреде…

— Я и сам толком не понимаю, Меир. — признался чекист. — Когда Барченко начинает рассуждать на эту тему, его заносит так, что я теряю нить разговора уже через пару минут. А писать он отказывается категорически, говорит — слишком опасно, может попасть не в те руки. Но если совсем вкратце — он считает, что они оба, и Блюмкин и Давыдов, как-то связаны с будущим. И, возможно, друг с другом тоже.

— Эк хитро закручено… — собеседник чекиста и не думал скрывать иронической усмешки. — Ладно, ему с его гиперборейскими премудростями виднее. Вы там пока разбирайтесь, только чтобы и об основном деле не забывать. Времени у нас — помнишь, сколько осталось?

— Две с половиной недели до февральского пленума. Помню я, всё помню.

— Вот и хорошо, что помнишь. По Петерсену что?

— Он, как комендант Кремля, всё подготовил. Теперь дело только за Барченко с его мертвяками.

— Как их доставлять в Москву — подумали?

— Работаем, Меир, работаем. Прорабатываем варианты с переправкой по воздуху — сейчас это самый надёжный вариант. Рядом с «объектом» сейчас расчищают взлётно-посадочную полосу, куда могли бы приземлиться транспортные «Юнкерсы» на лыжах. А в Москве наших… м-с-с… пассажиров заберут грузовики и доставят прямо на место.

— Если появится что-то новое, сразу давай знать. А сейчас… — Трилиссер поглядел на успевшие посинеть от холода губы собеседника, — пошли-ка в дом, я тебя чаем отпаивать буду. Вон, как посинел, как бы, и правда, простуду не подхватил…

В Москве глубокая ночь. Идёт лёгкий снежок, сквозь его пелену едва проглядывают чёрные, подсвеченные огоньками редких окон, силуэты кремлёвских башен с облезлыми царскими орлами на шпилях. Скорее бы уж их меняли на рубиновые, светящиеся изнутри звёзды, привычно подумал Агранов. Для чего, спрашивается, сохранять эти символы царизма? Вот и Ильич не раз требовал убрать этих ощипанных куриц к свиньям, и крепко сердился, что работа эта откладывается из года в год. Так до сих пор и откладывают, хотя Ильича уже сколько лет, как нет в живых — а царские орлы всё так же отбрасывают по утрам свои уродливые тени на его мавзолей...

Зашуршало, заклацало — большие напольные часы в форме башни лондонского «Биг Бена» медно отзвонили три раза. Агранов потянулся, пододвинул к себе стакан в серебряном подстаканнике. Подстаканник был не простой, а юбилейный — массивная эмблема на его боку в точности повторяла памятный нагрудный знак «5 лет ВЧК-ГПУ», который и по сей день красовался на его кителе, разве что, большая латинская «V» на подстаканнике не была покрашена тёмно-рубиновой эмалью.

Агранов допил остывший чай, прикинул — не попросить ли заварить свежий? В том, что выполнявший обязанности секретаря доверенный адъютант даже сейчас, в половину второго ночи, бдит в приёмной, дожидаясь хозяйского зова, он не сомневался ни на миг. На Лубянке вообще принято было засиживаться на работе по ночам — так пошло ещё со времён Железного Феликса, и если к власти, как ожидают многие, придёт Сталин, то правило это распространится на все советские учреждения, сверху донизу — нынешний Генеральный секретарь ВКП(б) как говорили, предпочитал работать по ночам, покидая свой кабинет только к раннему утру.

Нет, пожалуй, с чаем лучше повременить, уже третий стакан… Он зацепил подстаканник пальцем за ручку и повернул, рассматривая выдавленную в серебре эмблему. Интересно, а почему меч на ней — как, впрочем, и на прочих чекистских знаках — изображён с загнутыми к рукояти концами перекладины-эфеса? Мечи с похожими эфесами, если верить докладам агентов, использовали в своих ритуалах масоны и, как бы, не поклонники культа Сатаны. Случайность? Ох, вряд ли — особенно, учитывая содержимое папки, одиноко лежащей на зелёном бархате стола.

Он пододвинул папку к себе. Неизменный штамп «совершенно секретно» — «Дело агента «Махаон», открыто такого-то числа такого-то месяца, регистрационный номер, номер единицы хранения… Он усмехнулся: кто ж это в его отделе такие энтомологи — они бы ещё «Баттерфляй» назвали агента, чтоб уж кто угодно догадался, с первой попытки. Спасибо, хоть не стали выбирать кличку женского рода — но это было бы уже откровенной диверсией…

Высказывал же умница Бокий как-то полезную мысль: присваивать агентурные клички и кодовые наименования операций, выбирая слова из словаря Даля случайным образом — чтобы не оставить желающему разгадать смысл псевдонима даже крошечного намёка. Не согласились. Помнится, Мессинг, тогдашний руководитель питерского отделения ОГПУ, сострил тогда: «каково будет агенту, которому достанется в качестве агентурной клички слово «афедрон», или что-нибудь столь же духоподъёмное! Все засмеялись, принялись предлагать варианты один скабрёзнее другого, и в итоге тема умерла сама собой. А зря, между прочим, Бокий-то дело предлагал. Раз уж поставили человека руководить шифрованием и прочими способами введения в заблуждение врагов государства — так и прислушивайтесь к его советам, иначе и огород городить не стоило.

Итак, доклад агента «Махаон». Три страницы мелкого текста и десяток фотокопий документов. В приложении детальная расшифровка — и правильно, качество снимков оставляет желать лучшего, не дело заставлять начальство ломать глаза, и так изрядно испорченные годами кабинетной работы.

Он просмотрел текст отчёта: «фотокопии сделаны с помощью...», «скрытность достигнута благодаря…» «фотографические материалы в виде кассет с плёнкой переданы через…», перебрал фотоснимки и углубился в изучение расшифровок. На это ушло около полутора часов; закончив, Яков Саулович сложил материалы в папку, аккуратно завязал скрепляющие её ботиночные шнурки и, послюнявив палец, приклеил к картонным корочкам волосок — привычная, как дыхание, мера предосторожности в отношении особо важных материалов. Вызвал адъютанта и велел подавать машину.

Но домой он попал только спустя полтора часа — после того, как новенький чёрный «Форд» (выпуск этих машин, пока из американских деталей, налаживали сейчас на московском заводе «КИМ») описал два полных круга по Садовому Кольцу. Якову Аграновичу требовалось хорошенько обдумать прочитанное. Движения на Садовом в этот час не было вовсе, редкие постовые вытягивались и брали под козырёк при виде начальственного авто, думалось во время езды хорошо, продуктивно — и Агранов скомандовал шофёру «домой», только когда окончательно разложил по полочкам почерпнутые из отчёта «Махаона» сведения информацию. Далеко не всё в этом отчёте было ясно, но главное он осознал: авантюра, приуроченная Бокием и его подельниками к февральскому пленуму ВКП(б) скорее всего не состоится по причинам, от заговорщиков не зависящим. Исполнители столкнулись с тем, что принято называть «объективными трудностями», и процесс неизбежно затянется — как минимум, до лета, когда можно будет…

Впрочем, это уже другая тема. А пока предстоит решить: стоит ли задействовать агента «Махаон» в вербовке Алексея Давыдова, личности которого Бокий и его сотрудники уделяют так много внимания, или лучше не торопиться и подождать, пока появится какая-нибудь конкретика? С этой мыслью Агранов и задремал, пригревшись (спасибо автомобильной печке, входящей в специальную комплектацию для руководящих работников) в плавно покачивающемся салоне «Форда».

[1] В. Пикуль «Честь имею»

[2] Действительно, фраза «Незаменимых людей нет», получила известность, как лозунг под которым вел избирательную кампанию будущий президент САСШ Вудро Вильсон в 1912-м году.

VII

Сегодня после завтрака спецкурсантам объявил, что решающий эксперимент назначен на завтра. Без подробностей: «Готовьтесь, постарайтесь выспаться, это ответственный день для каждого из тех, кто участвует в этом важнейшем для нашей страны проекте…» — и всё, никаких подробностей. Предполагается, видимо, что каждый из нас знает то, что ему положено, а чего не знает — так и незачем. Я тоже знаю, и гораздо больше, чем мне полагается. Спасибо Елене — без неё я нипочём не догадался покопаться в той папочке, и до сих пор пребывал бы в блаженном неведении.