Хранить вечно. Дело № 3 Батыршин Борис

VIII

Егор сделал движение, будто что-то зачерпнул из воздуха обеими руками, и начал лепить из него комок — на манер обычного снежка. С каждым его движением невидимый комок становился зримым — разгорался огненно-жёлтым, с багрово-алыми прожилками. Когда он перестал помещаться междусложенными ковшиками ладонями, Егор вытянул руку перед собой и продемонстрировал присутствующим огненно-рыжий, переливающийся языками пламени шарик, размером с крупный грейпфрут. Шарик жил своей жизнью — он подпрыгивал и ёрзал на ладони, словно порываясь улететь, но нем мог — его держали невидимые резиновые тяжи, каждый раз возвращая на место.

— Второго. — сказал Барченко в ответ на вопросительный взгляд пирокинетика. Того, что справа.

Зомби не мог не слышать его слов, но никак не отреагировал на вынесенный приговор — стоял, вцепившись в прутья решётки, и пытался их раскачать, вкладывая в рывки всю тяжесть своего немаленького тела. Решётка пока держалась.

Егор сощурился и бросил шарик — как мальчишки швыряют снежки, с замахом из-за головы. Огненный шар бесшумно пролетел полтора десятка шагов, отделяющих нас от арены, и угодил «мертвяку в грудь. Шипение, волна вони горелого мяса, зомби медленно заваливается на спину — в груди, в полосатой робе смертника зияет здоровенная обугленная дыра. Из дыры валит смрадный дым, а в глубине пульсирует и угасает, захлёбываясь выкипающей кровью, файербол.

Барченко сделал несколько шагов к решётке — зомби так и висел, откинувшись назад, на вытянутых руках. Пальцы, намертво, вцепившиеся в прутья, были мертвенно-белыми.

Учёный склонился, рассматривая прожжённую в неживой плоти дыру. Стоящий рядом чекист вскинул пистолет («маузер» «Боло» с укороченным стволом) и направил его на запрокинутую голову зомби.

— Любопытно, очень любопытно… — Барченко поправил очки. — А ведь он ещё живой… в смысле — ещё в состоянии двигаться! Сможете повторить, Стеценко? ТОлкьо на этот раз в голову, если можно.

Егор кивнул и принялся лепить из воздуха новый огненный шарик. Барченко с чекистом попятились, и файербол врезался в запрокинутое лицо «мертвяка», разбрызгивая голову кроваво-белёсыми лохмотьями.

Я сглотнул, борясь с подступающим приступом тошноты. Барченко велел мне находиться возле Егора и не отступать он него ни на шаг — да я и сам видел, какое разительное действие оказывает на его способности моё присутствие. С начала эксперимента мы пустили в расход уже три «подопытных экземпляра», и я… не то, чтобы привык, привыкнуть к этом казалось немыслимым — но перестал бурно реагировать. Отстранённо наблюдал, как смертников по одному заводят в отгороженный кирпичной стенкой закуток. «Подопытного» ставят посреди лаборатории, после чего специально назначенный чекист трижды стреляет в спину из нагана, целясь так, чтобы не задеть позвоночник — Барченко специально распорядился на этот счёт. Гоппиус осторожно приближается к трупу (ещё один чекист страхует его с «маузером» наизготовку) констатирует смерть, двое ассистентов в толстых кожаных фартуках подхватывают тело, забрасывают на лабораторный стол, притягивают к ложу широкими ремнями и принимаются сноровисто опутывать проводами. Ещё один лаборант возится с стоящей в углу аккумуляторной батареей, а Барченко в это время готовится к решающему этапу опыта — при помощи куска мела подновляет символы в круге, окружающем лабораторный стол, зажигает новые чёрные свечки — тонкие, какие бывают в церкви, но вместо запаха воска и ладана, распространяющие вокруг дурманящий резкий аромат. Нина держалась поблизости — на первый взгляд она никак не участвовала в происходящем, но если приглядеться — было видно, как руки её, а следом за ними и всё тело, слегка подёргиваются, словно силясь повторить движения Барченко.

Сам процесс создания зомби занимает не более трёх минут. Барченко застывает в изголовье стола (теперь мне понятно, почему там, в замке, Либенфельс лежал на мертвеце в такой позе — тот, едва обратившись в зомби, вцепился немцу в глотку и опрокинул на себя) и начинает необычно высоким голосом произносить нараспев монотонные фразы на незнакомом языке. Устроившийся возле батареи лаборант поворачивает рубильник, по проводам проскакивают бледные при дневном свете лиловые искры и лабораторию заполняет, смешиваясь с ароматом чёрных свечей, запах озона — свежий, электрический, тревожный. Свечи ярко вспыхивают и сгорают за считанные секунды, и когда гаснет последняя, тело на лабораторном столе шевелится, выгибается дугой и начинает биться в конвульсиях.. Лаборанты опасливо приближаются, распускают сначала ремни, удерживающие ноги, потом руки, и торопливо отскакивают назад. Барченко же не шевелится — так и стоит, простирая вытянутые руки над подёргивающимся «мертвяком», хотя тому достаточно поднять руки и чуть-чуть приподняться, чтобы дотянуться до его шеи. Нина по-прежнему стоит у него за спиной — руки её были лишь немного приподняты, но в остальном её поза в точности копирует позу учёного.

Наконец заунывные мантры обрываются. Барченко делает три шага назад, а мертвяк, чьи движения становятся вдруг почти осмысленными, сползает со стола, замирает на несколько секунд посреди лаборатории. Скрежещет отодвигаемая решётка, и «мертвяк» направляется в открывшийся проём. Идёт он, слегка раскачиваясь, чуть наклонившись вперёд — руки при этом свисают плетьми чуть ли не до колен, голова задрана вверх и глаза — слепые белёсые яблоки, без признаков радужки, совсем как у спецкурсанта Карася — уставлены в низкий потолок бывшей конюшни.

— Можете пока отдохнуть, Стеценко. — сказал Барченко. Егор с облегчением, как мне показалось, выдохнул и отошёл к стене. Я попятился вслед за ним, ожидая окрика: «А вы куда, Давыдов? К вам это не относится!»

Обошлось. А может, начальство смирилось с тем, что на Нину моё присутствие не оказывает благотворного воздействия и не стало цепляться попусту? В самом деле, нечего путаться под ногами — вон, иди, постой в сторонке, а когда понадобишься — тебя позовут…

Что ж, начальству виднее, у него очки и зарплата больше. Яуселся рядом с Егором на дощатой скамейке возле стены, посмотрел, как он извлекает из нагрудного кармана юнгштурмовки смятую папироску и — жест мастера! — прикуривает от вытянутого пальца, ноготь которого по такому случаю оконтурился крошечными багровыми язычками.

...вот, к примеру, ещё одно применение «сверхспособностей». Уж всяко лучше, чем зомби поджаривать файерболами…

Барченко, тем временем, продолжал. Теперь на «арену» одного за другим загнали двух мертвяков. Я ожидал, что сейчас-то нас позовут, но не тут-то было — в лаборатории хлопнул ещё один выстрел, а значит, заготовки «материала» продолжаются. С двумя зомби Барченко кое-как справлялся (только е спрашивайте меня, как именно) — видимо, теперь пришла пора двигаться дальше, наращивая численность. А иначе никак: Кремль не возьмут штурмом даже самые крутые зомби, если их всего двое.

Из решётчатого коридора показался третий «мертвяк», дошёл до середины арены и встал там, покачиваясь из стороны в сторону. Два других на его появление никак не отреагировали — стояли плечом к плечу в паре шагов от преграды и пялились прямо перед собой мёртвыми бельмами. Меня снова передёрнуло — положительно, к такому привыкнуть невозможно.

Так, неужели четвёртый? На этого предыдущие три отреагировали — стали топтаться на месте, не по-человечески перебирая не сгибающимися в коленях ногами. Постепенно — на это ушло минуты две — все четверо оказались стоящими почти в ровную линию, в трёх шагах от решётки — и смотрели они, что характерно, в нашу с Егором сторону. И они не просто стояли — они раскачивалисьв такт, словно китайские болванчики, и при том издавали невнятные звуки, то ли мычание, то ли приглушённый вой. Я покосился на Егора — сидит, позабыв о дотлевающей в пальцах папироске, и глаз не может отвести от покачивающихся «мертвяков» взгляда.

…да, такое зрелище кого угодно проберёт до печёнок! А Барченко-то молоток, держит всех четверых — куда там покойнику Либенфельсу! Вот что значит наш, советский оккультизм — останавливаться он, похоже, не собирается. Сколько ему всего нужно — десяток, два? Елена ночью говорила, что для переброски «мертвяков» в Москву приготовлены два транспортных «Юнкерса», и я сам имел удовольствие наблюдать, как утром они один за другим разворачивались над «объектом» и заходили на посадку на расчищенную недалеко, возле опушки недалёкого леса полосе, где специально для них стояли сложенные пирамидой бочки с топливом, да болталась по ветру полосатая «колбаса» указателя. Подсчёт получается несложный: «Юнкерс» — машина вместительная, два борта вместят десятка по два контейнеров-«гробиков», всего сорок «багажных мест». Вон они, дожидаются своего часа в углу, сложенные в штабель, и красноармейцы, вооружённым молотками и мотками верёвок наготове — ждут команды вязать зомби и по одному укладывать их во временные пристанища. Здесь же охапки сена — Барченко позаботился, не хочет, чтобы ценный груз побился, когда самолёты начнёт швырять и трясти на воздушных ямах. Зима, погода хоть и лётная — а без болтанки так и так не обойдётся…

Я рассматривал кучу сена, штабель «гробиков», красноармейцев — потолок, следы от дощатых стенок денников на кирпичных стенах — что угодно, лишь бы не видеть инфернальную четвёрку, завывающую по ту сторону решётчатой преграды. И — пропустил момент, когда гулко, оглушительно в замкнутом помещении ударила длинная очередь МG-18.

Как я оказался на полу — не пойму до сих пор. Может, сработал инстинкт самосохранения, а может, Егор, который, в отличие от меня, всё видел, попросту столкнул меня со скамьи, когда падал сам? Тяжёлые пули высекли кирпичное крошево из стены у нас над головами — по-моему, некоторые пробили стену насквозь, — и тут пулемёт захлебнулся. Ленту ли перекосило, затвор ли заклинило, или пулемётчик ещё как-нибудь напортачил с незнакомой системой, а только МG умолк, выпустив одну-единственную, патронов на десять очередь — и вся она пришлась на полметра выше «мертвяков», остервенело трясущих решётку. В ушах у меня звенело от оглушительного рыка германского «вундерваффе», и я не сразу услышал заполошную трескотню «маузеров», скрежет выворачиваемых из бетонного пола решёток и утробный рык зомби.

Сила у «мертвяков», и правда, была нечеловеческой — если бы создания из замка Либенфельса были хоть вполовину слабее, мы все там и остались. Под стать силе была и живучесть — я видел, как ударяли в немёртвые тела пули, а они всё шли и шли на нас с Егором, размахивая выломанными из ограждения прутьями. Вот первый — здоровенный, деревенского вида парень с робой, усеянной кровавыми пятнами с чёрными дырочками посредине, взмахнул своим орудием, как копьём, и… Я едва успел увернуться, когда стальной стержень, пущенный с огромной силой, врезался в стену, осыпав меня острыми осколками кирпича. А Егор уже поднялся на колени — он развёл руки, потом резко свёл их и выбросил ладонями вперёд навстречу подступающему кошмару. С растопыренных пальцев сорвалось облако пламени и охватило сразу двух зомби, но они всё шли и шли — осталось семь метров, пять, три…

Я дотянулся до «Браунинга» в самый последний момент, и нажал на спуск, когда скрюченные пальцы первого зомби уже тянулись к моему лицу. Три пули ударили прямо в оскаленный рот, в бельмастые зенки, в измазанный кровью лоб — и сработали как надо, разнеся голову на куски. Я перекатился в сторону и вскинул пистолет, ловя стволом следующего — и тут снова взревел МG, и грудь «мертвяка» словно взорвалась, обдав нас с Егором фонтаном горячей крови. Что-то раскалённое обожгло мне щёку; тяжёлые пули, предназначенные дырявить броню британских «ромбов» и французских «Рено», выли над головой, «маузеры» чекистов тоже добавляли оживления в происходящее — а потому я с воплем «ложись!» схватил Егора за рукав и дёрнул, опрокидывая вместе с собой обратно, на цементный, залитый кровью пол.

— …Барченко потерял контроль над «мертвяками» после того, как поднял пятого. Он успел только слезть с лабораторного стола, как издал дикий вой, развернулся, кинулся на ближайшего лаборанта, и вцепился ему в горло.

Елена взрезала рукав юнгштурмовки, и умело обрабатывала рану. Когда она плеснула на пострадавшее плечо прозрачной жидкостью из пузырька, я дёрнулся и зашипел от боли — в пузырьке, судя по жжению, был медицинский спирт.

— Никто в лаборатории не успел даже пальцем пошевелить, ни лаборанты, ни охранники… — продолжала она, не замечая моих страданий. — С предыдущими-то четырьмя экземплярами всё прошло удачно, и люди слегка расслабились, вот и не успели среагировать. В общем, когда один из чекистов опомнился, подхватил со стены пожарный топор и размозжил «мертвяку» голову, тот уже успел вырвать несчастному лаборанту кадык. Те четыре твари, что были в загоне, к тому времени выломали решётку, и их расстреливали из всех стволов. Что же до Александра Васильевича — то он свалился в тот самый момент, как потерял контроль над «мертвяками». Только-только пришёл в себя, сейчас его в лаборатории отпаивают…

Она затянула бинт на моём плече и поднесла пахнущую спиртом ватку к моей щеке. Я непроизвольно дёрнулся.

— Основательно распахало… — она нахмурилась. — Может, и зашивать придётся — будешь шрамом щеголять…

— Ага, подаяние на вокзалах клянчить. — буркнул я. — «Подайте пострадавшему в боях с силами ада!» Кстати, оставь глоток на предмет снятия стресса — а то ведь переведёшь всё на примочки…

Она с сомнением посмотрела на меня, потом на опустевший наполовину сосуд.

— Давай-давай, нечего из себя тут строить… — я отобрал пузырёк, присосался к узкому горлышку, и закашлялся, когда девяностошестиградусный алкоголь обжёг горло и пищевод.

— На вот, запей. — она протянула мне жестяную кружку с водой. — И вставай, надо тебя в порядок привести. А то, и правда, словно из преисподней выбрался — изодранный, исцарапанный, в крови с головы до пят. Не приведи бог, приснится такой ночью…

— Поче … кхе-кхе… почему это «будто»? — прокашлял я. Всё же шестнадцатилетний организм не привычен к таким дозам чистого, неразбавленного продукта. — Из самой преисподней и есть. А что тут, по твоему творилось?

— Понятия не имею. — она пожала плечами. — Знаю только, что теперь долго отписываться за всё это придётся. Пятеро погибших, — один гоппиусовский лаборант и четверо чекистов, а это не шутки…

Я помотал головой, вытряхивая из шевелюры кирпичную и цементную крошку.

— А до этих четверых тоже зо… «мертвяки» добрались?

— Двое от своих же пуль погибли. Когда эти твари выломали решётку, охрана принялась палить со всех сторон — вот и подстрелили нечаянно. А тут ещё приговоренные, те, до которых не дошла очередь, в суматохе сумели вырваться и кинулись на охранников. Прежде, чем их всех перестреляли — успели убить двоих чекистов, и ещё трёх сильно покалечили.

— Вон оно как… — я только сейчас заметил, что трупов на полу было явно больше, чем зомби в «загоне». — Да, это неприятно. Одно хорошо: отписываться, конечно, придётся, но не мне. Барченко всем тут руководил, вот он пусть и старается. Любопытно только, кому он адресует свою писанину?

…а ты-то голубушка, для кого будешь составлять свои отчёты? А ведь будешь, тут и к гадалке не ходи…

Елена покосилась на меня с любопытством, но развивать тему не стала.

— Ладно, пошли уже, потом наговоришься. Надо ногу твою хорошенько обработать, а то я ведь только наскоро перевязала…

Я встал, качнулся, и она едва успела меня подхватить.

— Ты как, сам дойдёшь? А то я могу скомандовать носилки…

Я помотал головой.

— Незачем, как-нибудь. Только просьба: давай пойдём сейчас к тебе, а? Попросим обед из столовки, ты меня заново перевяжешь, а вечером я к себе пойду. А сейчас — честное слово, не хочется никого видеть...

— Ладно, что с тобой поделать! — она улыбнулась. — Пошли уже… герой!

И повела к выходу, бережно поддерживая под локоть. Я изо всех сил старался не опираться на её руку. Получалось не очень — раны (да какие там раны, пустяковые царапины!) вроде, и не болели, но тело с каждым шагом наливалось непонятно с чего накатившей слабостью, словно расстрелянный в упор зомби успел-таки напоследок высосать из меня изрядную толику жизненных сил.

IХ

— Новый доклад «Махаона», Яков Саулович. — прошелестел адъютант. — Доставлено утром, с фельдъегерем из Харькова.

Подчиняясь кивку владельца кабинета, он положил пакет на край стола и бесшумно растворился.

Фельдъегерская доставка — значит, депеша миновала обычные каналы ОГПУ, а отправилась напрямую линии Совнаркома. Агранов другого и не ждал — он специально распорядился организовать доставку сообщений «Махаона» именно таким образом, через надёжного человека в аппарате секретаря Президиума Всеукраинского ЦИК Василенко.

Он сломал тёмно-бордовую сургучную печать и специальным бронзовым ножичком взрезал плотную бумагу пакета. Пробежал доклад, привычно вычленяя самое главное, и откинулся на спинку кресла, поигрывая карандашом.

Итак, Барченко потерпел фиаско. Конечно, это не катастрофа, как у того немецкого сумасшедшего профессора, хотя без жертв дело и не обошлось — а всё же неудача. Наработать нужное количество «материала» (такой обтекаемый оборот использовал «Махаон»), и уж, тем более, переправить его в Москву не удалось. И это, в свою очередь, сорвало собственные планы Агранова — на Ходынском поле самолёты с их страшным грузом ждали две роты, укомплектованные слушателями Высшей школы комсостава РККА «Выстрел» — кроме обычного своего оружия, винтовок и револьверов, они были оснащены германскими ранцевыми огнемётами «Wechselapparat». Агранов самолично распорядился выдать их со складов трофейного вооружения — изучив предыдущие отчёты «Махаона», он согласился с агентом, что именно огнемёты могут оказаться самым верным средством против «мертвяков», и позаботился, чтобы курсанты получили два десятка этих устройств с баком для огнесмеси в виде бублика. «Вексы» обеспечивали выброс огнесмеси на тридцать-сорок метров, чего вполне должно было хватить для превращения оживших покойников в пепел и уголья. Тем более, что никто не собирался давать им вылезти из их временных гробов — пусть горят вместе с ними, а если понадобится — то и с самолётами, на которых их привезут.

А как убедительно выглядело бы это в докладе о злодейском заговоре в высших эшелонах ОГПУ, который удалось раскрыть и предотвратить лишь благодаря его, Якова Агранова, бдительности! После такого судьба всех имеющих отношение к заговору лиц не вызывала бы ни малейших сомнений — молниеносное следствие, закрытое заседание трибунала Высшей Коллегии, на котором, несомненно, будет председательствовать он сам — после чего немедленное приведение приговора в исполнение. Причём эта участь не минует и Ягоду — пусть он сам и прямо не упоминается в списке заговорщиком — но ведь знал, не мог не знать, как минимум, относился к их плану благосклонно и старался не мешать. А значит — несёт ответственность вместе с прочими, и вместе с ними же встанет к стенке. Менжинского, скорее всего, не тронут, да и сколько ему осталось, с его-то болезнями — отправят в отставку, доживать свой век на какой-нибудь номинальной должности. И тогда единственным кандидатом в Председатели ОГПУ останется он, Яков Агранов — и Сталин, несомненно, поддержит его выдвижение на этот пост, он умеет ценить верных людей.

Но — не срослось. И виновных тут, пожалуй, нет — «Махаон» прав, дело в недостаточной изученности предмета. А значит — пусть Барченко работает дальше, а Бокий с Трилиссером — продолжают строить свои козни. Уж он-то за ними приглядит, а сам — появится на сцене только в последний, решающий момент и сорвёт планы фашистско-империалистических (а каких же ещё?) наймитов и прихвостней.

Он ещё раз пролистал доклад, делая карандашом пометки на полях. Решено: пусть «Махаон» вербует этого парня, Алексея Давыдова — раз уж дело затягивается, то ещё один толковый осведомитель лишним точно не будет, тем более. А ведь он может стать не просто осведомителем — Агранов привык полагаться на свою интуицию, и сейчас она прямо-таки вопила, что этот парень преподнесёт ещё немало сюрпризов…

Что до самого заговора, то лучше пока позволить ему развиваться своим чередом — ни на секунду не прекращая наблюдения, разумеется. Барченко, как ни крути, добился определённых успехов, так что сейчас лучше всего не делать резких движений и подождать. Если у Агранова и были сомнения, то после сообщения «Махаона» о бойне, устроенной сорвавшимися с привязи «мертвяками», от них не осталось и следа. Даже неудача — они ведь считают, что Барченко с Гоппиусом потерпели неудачу? — обернулась поразительными результатами, а что-то будет дальше, если они воплотят в жизнь свои идеи, о которых упоминает «Махаон»? Надо только набраться терпения, выждать — и вовремя прихлопнуть руководство заговора, не дав им возможности воспользоваться плодами своих усилий. Ведь в противном случае — кто знает, какие силы они смогут вызвать из преисподней, чтобы обрушить на политических противников? Нет, эти силы должны подчиняться только ему, и тогда… вот тогда и посмотрим, кто окажется на вершине пирамиды власти, а кто разобьётся о камни у её подножия!

— Итак, Александр Васильевич, вы потерпели неудачу.

Снег скрипел под сапогами начальника Спецотдела ОГПУ. Вынужденный сорваться с важного совещания, которое проводил сам Ягода, он ясно понимал, что это будет стоить ему омерзительного скандала не далее, как сегодня вечером. И произойдёт это в присутствии коллег и соратников, что делало такую перспективу совсем уж невыносимой. Но ждать окончания говорильни было выше его сил — ждать, сознавая, что Барченко торчит на ходынском аэродроме, готовый в подробностях изложить то, о чём он только и думал последние несколько суток.

И вот — изложил. Уж лучше бы молчал, право слово…

— Я предупреждал о такой возможности. — ответил учёный. Вид у него был изрядно потрёпанный, щёку украшала свежая глубокая царапина. — В конце концов это научные исследования, и никаких гарантий успеха тут быть не может. Либенфельс, вон, занимался этим куда дольше нас, и всё равно…

— Только не надо снова о Либенфельсе! — оборвал его чекист. — В вашем распоряжении было гораздо больше ресурсов. Книгу эту чёртову — и ту мы вам отыскали, хотя это было очень нелегко устроить. И в результате — что? Полный провал! Обгадились, Александр Васильич, жидко обгадились…

Барченко скривился — обычно Бокий, даже в минуты крайнего раздражения, не позволял себе переходить определённые границы. И то, что он прибегнул к подобным выражениям, означало только одно: дела обстоят паршивее некуда. И может, и ещё того хуже.

Тем не менее, сдаваться Барченко не собирался. Да кто он такой, этот студент-недоучка, изгнанный за неуспеваемость из Горного института, чтобы учить его, профессора и признанного знатока оккультных наук, как вести исследования? Хотя — среди соратников Бокия по Высшей коллегии ОГПУ образованные люди вообще редкость. Менжинский, выпускник Императорского университета и Артузов с отличием окончивший металлургическое отделение Политеха — это скорее белые вороны, исключения. Общий же тон задают недоучки и откровенно малообразованные типы, всякие там Петерсы, Мессинги и Лацисы. Да и сам Дзержинский высшим образованием похвастать не мог — за плечами у Железного Феликса имелось лишь восемь классов казённой гимназии, после которых он подался прямиком в профессиональные бунтари.

И, тем не менее, раздражать Бокия лишний раз не стоит — в конце концов, именно от него сейчас зависит, исполнится ли заветная мечта учёного то, к чему он шёл всю свою сознательную жизнь? Высокопоставленный чекист мог одним словом похерить все его планы — а мог точно так же, одним отданным распоряжением запустить в ход механизм, позволяющий воплотить из в реальность.

То, что Бокий мог попросту поставить его к стенке, как опасного свидетеля, посвящённого во все детали замысла — причём не утруждая себя следствием, дознанием, трибуналом, и прочими скучными процедурами, — Барченко даже в голову не пришло.

— Вы в самом деле искренне полагаете, Глеб Иванович, что девять женщин могут родить ребёнка за один месяц? — язвительно осведомился он. — К вашему сведению, ресурсы, которые вы столь любезно предоставили в моё распоряжение, играют в этом деле далеко не главную роль. Да, они необходимы, но лишь для того, чтобы реализовать полученные знания. Вспомните, я ведь говорил, что скорее всего, смогу контролировать лишь ограниченное количество… особей.

Слово «мертвяки» и, тем более, «зомби» ему произносить почему-то не хотелось.

— Четверых, всего четверых! — Бокий никак не мог успокоиться. — и это при том, что вы твёрдо обещали мне не меньше двух дюжин. И того может оказаться недостаточно, а что прикажете нам делать с четырьмя?

— Понятия не имею. — Барченко пожал плечами. — Четыре особи — это максимум, который я сейчас могу обеспечить.

Бокий задумался..

— Может, мы не на то тратим силы? Если вместо того, чтобы прошибать любом стену — вы ведь упёрлись в стену, как я понимаю? — попробовать подготовить несколько человек, каждый из которых в свою очередь, будет держать под контролем четыре особи — не станет ли это решением? Да, круг посвящённых придётся расширить, но это всё же лучше, чем ничего…

— Нереально. — мгновенно отозвался Барченко. — Мне самому, чтобы достичь необходимого уровня, понадобилось не меньше десяти лет. Либенфельс, насколько мне известно, потратил пятнадцать. Вы готовы столько ждать?

— А ваш Гоппиус? У него же есть определённая подготовка, или я не прав?

Барченко скривился, словно надкусил лимон. Ох уж эти дилетанты! Не зря говорил кто-то из американцев: «у любой сложной проблемы есть одно очевидное всем простое неправильное решение…»

— Евгений Евгеньевич выдающийся исследователь превосходный и химик, на нём держится вся приборная, естественнонаучная, так сказать, часть нашей работы. Но чтобы самому управлять этими созданиями требуются таланты иного рода. У доктора Гоппиуса увы, их нет и в помине — и чтобы овладеть необходимыми навыками понадобится…

— Не меньше десяти лет, вы говорили. — кивнул Бокий. — Я всё понял, спасибо.

Некоторое время они шли молча. Вдалеке, возле эллингов, раскручивал единственный пропеллер блестящий гофрированным алюминием пассажирский К-4 с красной надписью «Доброфлот» на борту, и мотоциклетный треск его мотора доносился до собеседников через всё лётное поле.

— Ну, хорошо, вы меня убедили. — заговорил, наконец, чекист. –И не держите, пожалуйста, зла — сорвался, нервы ни к чёрту, никак выспаться нормально не могу…

Это снова был прежний Бокий, с удовлетворением отметил учёный — вежливый, выдержанный, способный логически рассуждать — несмотря на тяжкий удар, который он, сам того не желая, ему нанёс.

— Давайте-ка, товарищ профессор, обсудим, что вам нужно для того, чтобы продолжить работу. — продолжил тем временем собеседник Барченко. — Напоминаю, что пленум состоится в конце июля — если вы и к этому сроку не уложитесь, то можете вообще не трудиться. Слышали, наверное, такую пословицу — «хороша ложка к обеду»? Так это наш с вами случай, дражайший Александр Васильевич…

Флэшбэк прервался, наверное, полчаса назад, а Яша всё лежал на постели. Он отчаянно боялся, что вот сейчас проснётся, вынырнет из забытья, и поймёт что его успех — всего лишь сон, и надо начинать заново…

Но, нет, никаких снов — всё получилось наяву, сразу, с первой попытки. Со стороны всё выглядело просто, даже примитивно: рука его альтер эго, потянувшаяся к чайной ложечке чтобы размешать сахар в чашке, ни с того ни с сего вильнула в сторону и взяла со стола карандаш.

Вряд ли тот, другой вообще что-нибудь заметил — повертел карандаш в руках, и вернулся, словно ни в чём не бывало, к своему кофе. А вот для Яши это была настоящая победа — ведь это он заставил руку изменить траекторию и взять совершенно не нужный её владельцу предмет! Заранее поставил задачу, сконцентрировался, собрался с духом и… получилось!

..Ведь получилось же!..

Ему в какой-то момент стало неудобно за это почти подростковое ликование. Так ведь и было с чего: впервые, находясь в чужом сознании, заставить тело совершить что-то по своей воле! Пусть крошечную, почти незаметную мелочь — но по своей! А значит, со временем можно добиться того, чтобы совершать и более сложные действия — например, не просто взять карандаш, а попробовать что-нибудь им написать. И уж тогда Симагин-Давыдов всё поймёт, никуда не денется. А поняв…

Вот тут начинались вопросы. Он по-прежнему не был уверен, захочет ли тот, другой пойти на обмен сознаниями? С одной стороны, Яша отчётливо воспринимал потрясение и ужас, испытанные им во время эксперимента Барченко — как и страх, когда альтер эго осознал, наконец, в насколько скверную историю он вляпался. И не просто вляпался — увяз по колени, по пояс, по самую грудь, и ни единого шанса выбраться из неё не просматривается…

Бегство? Куда — снова в Турцию и дальше, в Грецию или на Ближний Восток? Но на судно без надёжных документов не сесть, а плыть по задумке беглого физика Гамова, через море на байдарке — нет уж, спасибо, тем более, что и сам Гамов от этой затеи в итоге отказался… В Баку или Махачкалу, и дальше, в Персию, по примеру Бажанова? Тоже вздор — без знания языка он там и дня не протянет. В Китай? Уже лучше, там хотя он бы объясниться сумеет. Но есть закавыка: до китайской границы придётся добираться через всю страну — сто раз попадёшься, тем более, что искать будут очень старательно. Да и неуютно сейчас в Китае русскому человеку, если он, конечно, не связан с белоэмигрантами.

В идеале, конечно, добраться до Америки, разыскать Марио — он, помнится, приглашал, звал с собой. Но это уже из области фантастики: найдут, вычислят, вывезут на манер багажа, а там уже разговор будет другой. Да и не этого он хочет — Яша уже успел сжиться в каком-то смысле с сознанием Симагина и заподозрил, что он тяготится образом жизни, который вынужден вести. Покоя он ищет вот что — покоя, стабильности и предсказуемости, пусть даже не вполне отдаёт себе в этом отчёт. Шестьдесят без малого прожитых лет со счетов не сбросишь — это вам не шестнадцатилетний подросток и даже не тридцатилетний авантюрист, готовый, как в омут, броситься в новую заваруху, вполне способную оказаться последней.

А значит — всё же обмен разумами? Получается, что так. И шанс есть, что непреложно следует из бумаг, сфотографированных Еленой свет-Андреевной, а потом тщательно изученных в гоппиусовском закутке при свете карманного фонарика. Особенно — если получится развить успех, достигнутый в опыте с ложечкой и карандашом.

Яша лежал на диване и смотрел в потолок, по которому мелькали туда-сюда отсветы фар автомобилей, проносящихся по дублёру Ленинского. И, как ни глупо это звучало — пытался передать мысленное послание шестнадцатилетнему парню, который в далёком тридцатом году тоже лежит на спине и безуспешно гонит от себя тяжёлые, неспокойные мысли. Электрических отсветов на этом потолке не видно, да и откуда бы им взяться? За окном глухая февральская беззвёздная и безлунная ночь, и поскрипывает снег под валенками расхаживающего туда-сюда часового с длинной, покрытой инеем винтовкой. На согнутом локте у лежащего уютно устроилась прелестная кудрявая головка, но женщина не спит — затаилась, ждёт знака внимания, ласки, готова тотчас отозваться… Но — куда денешься от чёрных, полных безнадёги мыслей, что заставляют забыть и об очаровательной партнёрше и о том, что сам он молод, здоров и не далее как неделю назад смотрел в будущее с бодрым юношеским оптимизмом?

Яша пошевелился, отгоняя от себя видение.

..Всё, дружок. Других вариантов у нас с тобой теперь нет. Дальше — только вместе…

Конец второй части

ТРЕТЬЯ ЧАСТЬ. У последнего порога. I

Нина попыталась покончить с собой на пятый день после нашего возвращения. В коммуне её и раньше-то недолюбливали и побаивались, и даже спецкурсанты, вынужденные постоянно общаться с ней в «особом корпусе» предпочитали держаться от «упырицы» подальше. Разумеется, всё происходившее на «объекте» попадало в категорию «совершено секретно», и у каждого из нас перед возвращением в коммуну отобрали на этот счёт новые подписки о неразглашении — но шила в мешке не утаишь. Коммунары не могли не заметить откровенный страх и ненависть, с которым «коллеги» относились теперь к Нине — и охотно следовали их примеру.

По возвращении Гоппиус объявил, что на некоторое время покинет коммуну — Барченко исчез ещё раньше, прихватив с собой Митю Карася и, как я подозревал, ту самую книгу. Программа занятий по этому случаю была поставлена на паузу, оставались лишь медитации с учителем Лао и его «коллегами». Спецкурсантам было предложено либо вернуться в отрядные спальни, либо, если кто пожелает, занять одну из пустующих спален в «особом корпусе». Большинство предпочли общество прежних друзей; жить на отшибе предпочла Нина, которую в девичьей спальне наверняка ждал неласковый приём, ваш покорный слуга и к моему удивлению, Марк. Он-то и обнаружил Нину — проходил мимо её двери по коридору, услышал грохот опрокидываемой мебели, вскрик, переходящий в сдавленный хрип, и вломился в комнату.

Сам он ничего не смог бы сделать — случайно или осознанно, но Нина, для того, чтобы вдеть шею в петлю, залезла не на табурет, а на стол — который и опрокинула, шагнув с его края навстречу смерти. Марку схватил бьющееся, извивающееся тело за ноги и кое-как приподнял — причём девушка не делала попыток ухватиться за сдавившую гортань, поскольку заранее с какой-то дьявольской предусмотрительностью стянула себе руки тонким кожаным пояском. Долго это продолжаться не могло, выпустить ноги Нины Марк боялся, удавка на шее с каждой конвульсией затягивалась туже — и всё закончилось бы печально, если бы на крик Марка о помощи не прибежал я. Лицо Нины к тому моменту уже даже не посинело — почернело, спасла моя привычка носить с собой нож. С порога оценив ситуацию, я поставил стул, взлетел на него и в три взмаха перерезал верёвку. Марк вместе с «удавленницей» полетел на пол, не удержавшись на ногах, но тут же вскочил и стал сначала пальцами, а потом и зубами распускать затянувшийся за ухом узел.

Мы отнесли Нину в медчасть, на попечение доктора Василия Игнатьевичя и новой медсестрички Сонечке — добрейшая Галина Петровна ушла из коммуны ещё осенью. Под их наблюдением Нина и провела следующие три дня — одна, потому что во всей коммуне не нашлось человека, который бы пришёл навестить её в этот не самый светлый момент жизни. Выяснилось заодно, что у Нины, в отличие от остальных спецкурсантов, не было персональной опекунши-«психологини». То есть она была — поначалу, когда нас только отобрали для занятий в «особом корпусе» — но после двух-трёх сеансов наотрез отказалась от подопечной. Когда же Гоппиус надавил на неё, взывая к пролетарской сознательности и служебному долгу — женщина устроила истерику и покинула коммуну.

К моему стыду, я тоже предпочёл забыть о Нине, и вспомнил, только когда из Харькова приехал санитарный пикап с красным крестом, и её увезли — как заговорщицким шёпотом сообщила мне Сонечка, прямиком на вокзал и дальше, в Москву. Должен признаться, что я (и, скорее всего, не я один) вздохнул с облегчением, когда пикап вырулил за ворота с вывеской «Детская трудовая колония имени тов. Ягоды». Но сверлил где-то в глубине сознания червячок — это прощание не навсегда, и нам ещё предстоит встретиться.

Но, как бы там не обернулось с Ниной (неважно, назавтра в, или когда-нибудь потом) жить по-прежнему я уже не смогу. Оставаясь формально воспитанником коммуны, я уже не считал себя таковым. И ладно бы, только я — в конце концов, изначально слишком отличался от остальных — но ту же мысль я с некоторых пор ловлю ловил во взгляде Марка, Татьяны, пирокинетика Егора и прочих спецкурсантов. Да и для вчерашних наших товарищей по коммуне это тоже не осталось не замеченным. Нет, мы по-прежнему здороваемся, по-прежнему приветствуем дежкома и прочих «официальных лиц» коммуны, вскидывая руку в салюте (жест, знакомый мне по пионерскому детству, прошедшему в середине семидесятых), но «своими в доску» быть перестали. Хотя настороженности или неприязни, как в случае с Ниной, это не вызывает — во всяком случае, я ничего подобного не замечал.

Когда я поделился своими наблюдениями с Еленой (теперь мы встречались ежедневно), она нисколько не удивилась. «Ты не отдаёшь себе отчёта, насколько вы изменились — сказала она. — Даже внешне стали другими, я уж не говорю про поведение. Не то, чтобы остальные коммунары вас боялись — просто в природе человеческой заложена потребность держаться подальше от непонятного и, тем более, необъяснимого. А тут ещё, возможно, примешивается зависть: вам ведь досталось то, чем обделены все они — способности, благодаря которым вы, вместо того, чтобы вкалывать в цехах, а готовитесь к чему-то секретному, но наверняка захватывающему и очень важному. Если что меня и удивляет, так это то, что большинство ваших товарищей предпочли вернуться в отрядные спальни, и только вы с Марком остались в «особом корпусе». Я-то полагала, что спецкурсанты образуют замкнутую группу и будут держаться особняком. Видимо, недооценила силу комсомольского воспитания и коммунарских традиций — они держат ребяткрепче, чем можно было предположить…»

Не со всем в этом профессиональном анализе (психолог, как-никак, приставленный специально для наблюдения за нашим дружным коллективом!) я согласился, хотя кое в чём Елена была права. А когда поделился этими соображениями с Марком, тот подтвердил: да, и ему приходили в голову подобные мысли. И ведь ничего не сделать: разбитую чашку не склеишь, можно сколько угодно делать вид, что ничего не произошло, но обманешь этим только самого себя. Да и то — до первого завистливого взгляда, который ощутишь всей спиной и непроизвольно ускоришь шаг…

Гоппиус же с Барченко и не думало возвращаться — в какой-то момент мне даже пришло в голову, что их руководство решило после недавнего фиаско свернуть исследования и о нас, как и о прочих спецкурсантах, предпочли попросту забыть. Тем не менее, часть персонала «особого корпуса» осталась на месте — пропали только инструктора, работавшие со спецкурсантами по развитию их «талантов», да учитель Лао и его узкоглазые коллеги. Из дам-психологинь в коммуне остались Елена и ещё две, незаметно перебравшиеся в школу и занявшие там вакантные места учительниц словесности и арифметики с геометрией. Но раз «особый корпус» всё же не прикрыли — значит, у начальства, кем бы оно ни было, были виды на наше будущее?

Дни тем временем пролетали за днями, складывались в недели; подходил к концу март, грунтовый просёлок, соединяющий коммуну с шоссе, превратились в сплошные реки жирной непролазной грязи, небо весело голубело и лучи апрельского солнца быстро слизали остатки снега. Мы по-прежнему делили время между спортплощадкой и библиотекой и гаражом, и уже начали всерьёз мечтать, чтобы вернулись, наконец, Барченко с Гоппиусом и вытащили нас из этого томительно-сонного оцепенения. А пока оставалось только бороться в мену своей фантазии со скукой и бездельем, деля свободное время между спортплощадкой, библиотекой да гаражом, куда мы с Марком повадились захаживать. Автопарк коммуны за зиму увеличился ещё на две единицы — бортовой «АМО» и старенький пикап «Рено». Так что начальник «транспортного цеха» и по совместительству автослесарь Тарас Григорьевич Переблудько был только рад добровольным помощникам, ориентирующимся в хитростях магнето и трансмиссий, да к тому же ещё и умеющим крутить баранку — а значит, при необходимости способным худо-бедно заменить шоферов. Такая необходимость возникала довольно часто — на три машины у нас были только два нормальных шофёра; третий же, совмещавший эту должность с обязанностями электрика коммуны, грешил неумеренным употреблением горилки, и доверять ему машину завгар рисковал не всегда. И как-то само собой вышло, что из добровольного механика я переквалифицировался в добровольного же и.о. кучера самобеглой коляске на газолиновом моторе. Тарас Григорьевич выдал мне кожаную потёртую куртку и кавалерийские галифе с рыжими кожаными леями — в сочетании с фасонистыми хромовыми сапожками, которые я приобрёл во время ближайшего визита в райцентр, это составило типичный гардероб человека за баранкой, должность по здешним меркам весьма завидная. Кроме заинтересованных взглядов Оксан и Наталок с окрестных хуторов она давала определённую свободу — теперь я мог, договорившись заранее с Переблудько, съездить, к примеру, в Харьков, прихватив с собой Елену, и задержаться там до следующего дня. Проводить ночи вместе в коммуне мы избегали. Здесь все на виду, а лишние сплетни — оно нам, спрашивается, надо? И так уже много кто в курсе, и не стоит без особой необходимости умножать их число.

На этот раз задержаться в Харькове на ночь не получилось. Рейс выдался особо ответственный: с железнодорожной станции требовалось забрать ценный груз, какие-то там сверхтвёрдые резцы для нашего производства. Оставлять же грузовик ночью на неохраняемой парковке (здесь и слов-то таких не знают, но ведь с самим собой можно?) ни в коем случае не следовало — сопрут, и мигнуть не успеешь. Но тут ещё можно было что-нибудь придумать: скажем, договориться насчёт ночёвки «АМО» с зашнурованным накрепко тентом на охраняемой территории авиазавода, с которым у коммуны давние и крепкие связи — если бы не ещё одно обстоятельство. За пять минут до отправления в гараж прибежал взмыленный киномеханик и подал утверждённую у завкоммуной заявку — на обратном пути забрать в Горкультпросвете новый фильм. А так как сеанс должен был состояться сегодня же после ужина, мятая бумажка с размашистой подписью «Погожаев Е.А.» поставила на моих планах. Пришлось наскоро оправдываться перед Еленой, невнятно объясняя про «возникшие обстоятельства», заводить пепелац и, миновав ворота с надписью, прославляющей зампредседателя ОГПУ СССР, катить по едва-едва подсохшему просёлку в сторону шоссе, проклиная на чём свет стоит киномеханика, харьковский Культпросвет, а заодно уж и весь отечественный кинематограф.

Кино у нас крутят обычно по пятницам. Коммунары, особенно младших отрядов, стараются занять места поближе к экрану; я же всегда устраивался где-нибудь на последних рядах, чтобы иметь возможность поразмыслить без помех. Благо, фильмы здесь по большей части немые — а повторяющиеся музыкальные фразы, которые старательно выколачивал из пианино завклубом Тяпко, исполняющий обязанности тапёра, проходили фоном и мыслям моим не мешали. Содержимое же мало меня интересовало — никогда не любил немое кино, за исключением, разве что, отдельных фильмов Чаплина — да и то, скорее потому, что любить их во времена моей студенческой молодости считалось в опредлённых кругах хорошим тоном.

Но сегодняшний фильм неожиданно меня заинтересовал. Уж очень нетипичен был сюжет: эдакая история Рип ван Винкля, но на нынешний, советский манер. Только персонаж из повести Ирвинга приходит домой после двадцатилетнего сна в горной пещере, а главный герой эрмлеровского «Обломка Империи» лишается памяти из-за фронтовой контузии ещё при царе, а когда она возвращается — вокруг уже социализм новый мир, и сюжет разворачивается вокруг его попыток найти в этом мире место. Ну чем, скажите, не попаданец?

В итоге, я внимательно досмотрел фильм до самого конца. И лишь когда на экране замелькали титры, обнаружил в нескольких местах от себя Марка с Татьяной — они сидели, прижавшись друг к другу, голова Татьяны возлежала на воротнике его пальто, а рука Марка обнимала девушку за плечо. Я сделал вид, что ничего не заметил, хотя в душе испытал некоторое облегчение. Если Татьяна пережила влюблённость в мою недостойную особу — тем лучше, надеюсь, с Марком у них сложится. Чтобы не смущать друзей, я подождал, когда они выйдут из зала, и только тогда направился к выходу. И уже на улице заметил, как влюблённые голубки отстали от гомонящей кучки коммунаров и направились к «особому корпусу» — причём Марк по-прежнему нежно обнимал свою спутницу. Что ж, обоим уже по семнадцать — так что имеют полное право. А мне — заглянуть, что ли, к Елене? Может, и не выгонит, сжалится надо мной, несчастным, всеми брошенным…

II

Самолёт, громко тарахтя единственным мотором, развернулся, покачал этажерчатыми крыльями над рыбацкими баркасами и домиком с радиоантенной и вымпелом морпогранохраны над крышей — и пошёл, набирая высоту, к западу.

— А чего это он над землёй лётает? — поинтересовался боец в гимнастёрке и фуражке с зелёным околышем пограничных войск ОГПУ. — У него ж поплавки, чтобы на воду, значит, садиться?

— Это ж из нашего Мурманского авиаотряда. — лениво отозвался старшина. Он служил в этих местах больше десяти лет и считался,в полне заслуженно, ветераном — начальник заставы обращался к нему, «Семён Ефимович», остальные сокращали это до «Ефимыч».Молодые бойцы, пришедшие с недавним пополнением, были свято уверены, что он может ответить на любой вопрос. Если снизойдёт, конечно.

— Полетел он, известное дело, к финской границе, а там озёр, что блох на барбоске. — обстоятельно объяснил Ефимыч. — В тундре-то не везде приземлиться можно: ягель, россыпи каменистые, болота под снегом — а озеро, даже замёрзшее, другое совсем дело. Гидроплан — он и на снег и на лёд запросто сесть может, и взлететь тоже. Они и здесь, в Кандалакше, всю зиму так летают, пока море не очистится. Видал, небось, как полосу на льду залива выравнивают?

— Это морской разведчик, МР-1. — вмешался в разговор другой боец, тоже из молодых. — Построен он на основе самолёта Р-1 авиаконструктора Поликарпова. У нас в заводском аэроклубе такой был, я даже летал на нём… разок.

— Врёшь! — хмыкнул первый боец. — Ещё скажи, что сам им управлял!

— Зачем мне врать? А управлять — нет, не было такого, только разок за ручку подержался. В аэроклуб — пояснил он, — я поступил, когда на завод устроился. Только прозанимался там всего ничего, три месяца. Потом меня в армию забрали.

— Тех, кто в аэроклуб ходил, завсегда в авиацию берут, а тебя к нам, в пограничники! — не унимался скептик. — Вот и получается, что брешешь ты!

— Так мне и обещали, что возьмут механиком в авиаотряд. — вздохнул несостоявшийся аэроклубовец. — А когда прибыли сюда, в Кандалакшу, начальство отправило к вам. Я спросил, когда ж мне механиком-то, чтоб с самолётами — так мне ответили, чтобы ждал приказа.

— И правильно ответили. — солидно сказал старшина Ефимыч. Потому, дисциплина быть должна. Куда ж это годится, ежели всякий будет сам выбирать, где службу нести?

— Так-то оно так. Но я же комсомолец, а значит, обязан думать, где смогу принести больше пользы. Правильно я рассуждаю, товарищ старшина?

Ефимыч подумал и кивнул. Молодой-то он, может, и молодой, но излагает политически грамотно.

— Ну вот! А как я есть слесарь и в аэроклубе пусть недолго, но обучался, то где от меня будет больше пользы рабочему классу — при аэропланах, или на посту, с винтовкой? Я, как комсомолец, обязан поставить вопрос на ячейке!

— Поставишь, куда ж ты денешься… — старшине разговор, похоже, наскучил. — А я тебя в наряд вне очереди поставлю, а то шибко сознательный выискался!

Он усмехнулся в густые «будённовские» усы, увидав, как вытянулась физиономия аэроклубовца.

— Да ты не тушуйся, парень. На заставу вчера пакет пришёл — начальство требует выделить с нашей заставы наших шесть человек, сопровождать геологов, али ещё кого, я точно не понял. И особо в том пакете указано, что нужны те, кто разбирается в механизмах и моторах, потому как у этих геологов свои аэропланы будут, и им нужны толковые помощники. Я, так и быть, начальнику заставы словечко замолвлю, чтобы он тебя к ним направил…

— Спасибо тащстаршина! — боец сразу повеселел. — Век не забуду доброты вашей! А геологи эти где работать будут? Тоже возле финской границы?

— Не… — старшина Ефимыч помотал головой. — Что им там делать, в болотах да тундре? Они в противоположную сторону собрались, на на северо-восток — там ещё рудник в запрошлом году построили, а рядом с ним рабочий посёлок, Хибиногорск[1] называется. Только Ловозеро это самое ещё дальше, за самым плато Расвумчорр, в отрогах Ловозерских тундр — это другое плато, Местные жители, лопари его по-своему называют, Луяввьрурьт. Так эти самые лопари балакали: дурное там место, проклятое. Черти, вроде бы, в скалах обитают, прямо в камне. Асамый главный чёрт на каменной стене виден — огромная такая фигура, вся чёрная, как смоль! Лопари его так и называют: «чёрный старик Куйва», во как!

— Так может и я тоже к геологам? — весело осведомился скептик. — А то надоело в караулах-то торчать! Чертей, проклятий и прочих бабкиных сказок я не боюсь, а у геологов, глядишь, и спиртиком разживёшься…

— Я те разживусь! — насупился старшина. — Нужен ты им, Федор, как попу гармонь! Не-ет, паря, ты здесь будешь службу нести, у меня на глазах. А то чего ещё удумал — спирту ему подавай…

— Смотри-ка, дядьМирон, как норвежец на нас скалится, чисто пёс цепной! — сказал матрос. — Небось, не забыл, как мы ихнего брата осенью задержали да в Мурманск отвели под конвоем!

Его веснушчатая физиономия лучилась довольством — до того приятно было вспомнить эту пусть небольшую, но всё же победу «Таймыра» над проклятыми империалистами. И неважно, что в роли империалистов выступала команда норвежского рыбачьего баркаса, и его шкипер, весь усыпанный, как и сам Гришка, веснушками, вряд ли годился в акулы капитала. Успех есть успех — а уж как потом матрос расписал этот «боевой поход» в письме домой, в родное село близ города Мурома Владимирской губернии! Письмо это начиналось длинным, на полстраницы, перечислением родни, которой следовало передать поклон; оставшиеся две с половиной страницы были заполнены обстоятельным описанием «морского сражения». На самом же деле баталия свелась к обмену сочной руганью на русском и норвежском языках да выломанным куском планширя. Повреждение было получено от того, что «Таймыр» навалился на норвежскую посудину левой скулой — в ответ на то, как оттуда зашвырнули на палубу ледокола протухшую треску.

— А что ж ему не скалиться-то? — неторопливо отозвался машинист. — Небось, за лов рыбы в наших водах без бумаги с разрешением штраф полагается. Да и сети у них конфисковали, а они немалых денег стоят. А этот рыжий непременно родственник шкипера с того баркаса, вон, как похож!

— Да все они тут на одно лицо. — хохотнул Семён. — Рыжие, вроде нашего Гришки, и бороды бреют не по-людски, так, что подбородки да щёки у всех голые. А моряки — ничего, дело знают, и водку хлестать горазды!

Веснушчатый подданный короля Хокона VII-го тем временем решил сменить гнев на милость — улыбнулся русским во все тридцать два жёлтых от табака зуба и призывно помахал в воздухе извлечённой из-под бушлата бутылкой с золотыми буквами на чёрной этикетке

— Выпить предлагает. — догадался Гришка. — Что у него там, кажись, ром? ДядьМирон, а ДядьМирон, может, я схожу?

— И думать не смей! — голос трюмного машиниста посуровел. — Или хочешь помполиту объяснительные строчить? Так ведь одними бумажками не обойдётся — вернёмся в Мурманск, нахлебаешься лиха…

Гришка и сам понимал, что сморозил глупость. Одно дело — моряк с торгового судна, тому и правда, не грех выпить с иностранным коллегой, который, как ни крути, такой же пролетарий. Но он-то, матрос второй статьи Григорий Сушков, которого товарищи по команде запросто называют Гришкой, несет службу на военном судне, и не просто на военном, а самого ГПУ. Тут уж не до интернациональных попоек — враз притянут к ответу. Пожалуй, ещё и в шпионы запишут, сейчас это быстро…

— ДядьМирон, а ДядьМирон? — спросил он. — Зачем мы вообще в этот Киркинес притащились, а? Шли бы прямо на Шпицберген, как назначено…

— Приказано — и притащились! — отозвался механик. — Тебя вот, рожу твою конопатую, спросить забыли. Конечно, надо было самому начальнику всех морских сил республики товарищу Муклевичу отбить срочную радиограмму одобряет ли матрос второй статьи Григорий Сушков, полученный приказ, или у него своё мнение на этот счёт имеется?

И сердито глянул на Гришку, который от такой отповеди немедленно стушевался.

Вообще-то вопрос конопатого матроса был не таким уж праздным. Ледокольный пароход «Таймыр», числящийся патрульно-сторожевым судном в составе Морпогранохраны, совершал рейс, не вполне соответствующий его статусу. Но что делать, если зима наступившего 1930-го года оказалась суровой, и граница плавучих льдов в районе архипелага Шпицберген, достигающая к апрелю максимума, на этот раз спустилась на полторы сотни миль к югу? И уж тем более, льдами была покрыты бухты Петунья и Мимер, на берегах которых притулился посёлок Пирамида, принадлежащий, как и расположенная неподалёку угольная шахта, тресту «Северолес».

Работали там шахтёры, которых доставляли на Шпицберген морем из Архангельска, а вот снабжение шло через норвежские порты — там «Северолес» закупал для своей фактории и горных разработок провизию и оборудование. Обычно судно, выполнявшее рейсы по снабжению приходило в ноябре, когда Ис-Фьорд был свободен ото льдов. Так должно было быть и в этот раз, однако в феврале в посёлке случился пожар, уничтоживший больше половины запасов продовольствия. Горнякам грозил голод, а свободных ледоколов, как назло, не нашлось ни у Убекосевера ни у «Комсеверпути», и пришлось спешным порядком арендовать у Морпогранохраны «Таймыр». Для этого пришлось укрыть пушки Лендера на его палубе дощатыми коробами, а зелёный вымпел Морпогранохраны сменить на красное полотнище флага СССР. Но уставные строгости в части контактов с иностранцами никуда не делись — и именно о них напоминал машинист бестолковому Гришке.

Над бухтой повис долгий, низкий рёв. «Таймырцы» обернулись — в гавань входил длинный серый крейсер. На кормовом флагштоке у него трепетало на ветру белое с красным крестом полотнище.

— Англичане! — дядя Мирон выдал заковыристое ругательство, которого не постеснялся бы и боцман старого парусного флота. — А этих-то кой чёрт сюда принёс?

Посудине его величества короля Георга Шестого ответил стоящий на бочке сторожевик — трижды квакнул сиреной, после чего с полубака выпалила пушка. Крейсер, соблюдая строгие правила военно-морского этикета, в свою очередь ударил в серое небо Заполярья салютационным залпом, в котором совершенно потонул ответный хлопок норвежской пушчонки.

— У тебя глаза молодые, Гришка. — сказал механик. — Ну-ка, глянь, как это корыто называется? Разберёшь?

Матрос стащил с головы ушанку, полагающуюся по зимнему времени вместо бескозырки, и приставил ладонь ко лбу.

-«Ка-ле-дон». — прочёл он по складам. — Какой-то «Каледон», дядьМирон!

— Не слыхал… — механик покачал головой. — Хотя, один чёрт — от этих англичан, как бы он и не назывались, всегда одни только неприятности проистекают….

— А может, его за нами следить прислали? — предположил Гришка. машинист поглядел на него с сожалением, словно на деревенского полудурка.

— Ты, салажня худая, прежде чем вздоры городить, думалку-то включай! Посылать за нашим «Таймыром» цельный крейсер — это всё одно, что из пушки по воробьям палить. Не-ет, тут что-то другое…

— Что? — жадно спросил матрос, не отрывая взгляды от боевого корабля. В приполярных сумерках «Каледон» казался ему безжизненным слитком серой стали с одной-единственной одушевлённой деталью — полощущимся за кормой «Юнион Джеком».

— О том пусть капитан думает и помполит, у них чины подходящие и оклад денежного содержания. — пробурчал машинист. — Но попомни мои слова, парень: нахлебаемся мы ещё лиха с этим «Каледоном», не сейчас, так потом…

— Ну вот вам, Алистер, и первые русские. — сказал Джоунс. Они стояли на полуюте «Каледона» и любовались проплывающим мимо норвежским берегом. Хотя, любоваться было особо-то и нечем: серые, кое-где тронутые лишайником и кустами скалы, деревянные домишки с островерхими крышами да пирс, вдоль которого снуёт туда-сюда кургузый паровичок-кукушка с платформами, заваленными грудами железной руды.

— Вот эта калоша? — Кроули посмотрел на русский ледокол. — И на нём они собираются воевать с Королевским Флотом?

— Ну, вообще-то это судно принадлежит их пограничной охране, его задача — ловить браконьеров и контрабандистов. До русской границы здесь рукой подать, всего несколько миль, так что незаконный бизнес процветает. Но в одном вы правы, Алистер — весь их, с позволения сказать, «северный флот» не продержится и четверти часа против одного нашего «Каледона». Так что вы напрасно опасались.

— Я вовсе не опасался. — недовольно буркнул оккультист, плотнее кутаясь в пальто. — Просто не хотелось бы, чтобы наше предприятие сорвалось из-за какой-нибудь ерунды. И, кстати — не скажете, наконец, долго ли нам торчать в этой норвежской дыре?

— «Пегасус» придёт сюда в последних числах апреля. — терпеливо ответил Джоунс. Этот вопрос Кроули задавал ему по меньшей мере, в четвёртый раз. — В последний момент обнаружились неполадки с машиной, пришлось задержаться для небольшого ремонта.

— Не хотелось бы, чтобы наше мероприятие сорвалось из-за какой-нибудь лопнувшей гайки ли, не знаю там, шатуна. — ворчливо отозвался оккультист. — Поломка в самый последний момент — о чём, интересно, думали те, кто готовил судно к плаванию? А если бы это произошло в море?