Искальщик Хемлин Маргарита

– Продают! – поддержал меня Сашко.

– А разные продают?

– А як же ж! Шо токо зажелаешь! Нашьют такое, шо и не узнаешь! Сильно большой разбор. Люди ж едут кто за чем, так им продают и то, и се.

Нынешняя молодежь лишена бульдогов. А это ж был такой красивенный фасон! Мировые ботинки! Низ толстенный, нос тупенный – тольк что не гавкают. Я на картинке в нэпманской лавке увидел. Хотел их заполучить – страх! Стоили они черт-те сколько. А мечта ж о красоте дороже. И главное – в зашмыганном Чернигове не найдешь. А тут такое хорошее известие. Пускай и не самонастоящие, пускай стачанные для вида – а бульдоги.

Моя нога вроде тосковала по новому ботинку.

Просила, мольбой молила:

– Лазарь, миленький, дорогенький и родненький! Дай мне бульдога! Хоть какого, а дай! Хоть левый на правую, хоть правый на левую!

А я у нее, у ноги, вроде спрашиваю:

– Когда дам, отслужишь? Пойдешь по верной дороге?

А нога вроде отвечает:

– А як же ж! Я ж твоя нога, Лазарь! И пойду! И побегу! А придется – и прыгну!

Конечно, в таком моем поведении проявился идеализм. Но юность нам на то и дается.

Ну, выспросил я у Сашка все и на свой выходной поехал по назначению.

Будем откровенны, чтоб перед самим собой не быть буржуем, для которого важными выступают носильные вещи, я постановил ехать не только за ботинками. Передо мной стояла и боевая задача – разжиться патронами.

Конечно, я ехал в общем вагоне. Набито битком. Еще и гуси с поросятами – дух непролазный. А я еду и радуюсь. И как же ж человеку надо радоваться наперед!

Признаюсь, ездил не раз.

Таки купил! Причем патроны купил у подозрительного дядьки с первого захода.

О бульдогах скажу следующее. Кто, как и где их тачал – неизвестно. Но по виду получилось очень похоже. А мне и ладно.

Купить – купил. Деньги на них ушли и не попрощались, как говорится. А носить обнову не смею. Ни за что не по чину. Хоть как, а фасон не по чину.

И как же я сделал? Поселил дорогую мне покупку у Зои. Приходил, обувал в хате. Иногда даже и не снимал, прямо на постель в них и ложился. А то и на стол ставил – чтоб в минуты взаимной близости с Зоей не выпускать их с вида тоже. Между прочим, Зоя сильно смеялась.

Розка б, наверно, не смеялась.

Розка вообще в отношении меня вела себя таким образом, вроде ей было основное – поддержать текущее состояние, а не что другое. Я себе решил – пускай, жизнь покажет.

Да.

Насчет Зои у меня были отдельные сомнения в ее помыслах и чаяниях. Закрались они следующим образом.

Расскажу, хоть это и не всякому сообщишь. Но у меня имеется правило – начал разговор, доводи до точки.

Известно, что всем еврейским хлопчикам до нашей Великой Октябрьской революции приходилось делать обрезание. Дело это религиозное и вообще само по себе дурманное. Внимательно подумайте: говорилось, что таким образом заключается договор с Богом. Получается вроде я тебе – это, а ты мне – это. И что ж это за “это” с стороны Бога? Одно голословное обещание. А человек уже от себя отрезал. А человек уже надеется. С сказанного становится понятно, почему человеку достается с неба мало коржиков.

Но сейчас я про другое.

Конечно, я был обрезанный по всем причитающимся правилам. В быту в период моего детства этому никто не улыбался, если взять насмешку в лицо. Не в лицо, что понятно, неевреи обязательно насмехались. Такова правда истории. Надо учесть и такое – среди детей разных наций все происходило откровенно, особенно на реке. И ничего, наша дружба только крепла и крепла.

Да.

И вот Зоя увидела во мне обрезанного.

– Ой! А я и не знала, что ты еврей!

Я имел в виду с прошлого, что Зоя постоянно говорила только то, что имелось у нее в голове. И не мне было на нее за это обижаться.

Я и не обиделся, а завернул:

– Зоя, ты щас про мое еврейское думаешь или про что?

– Ой! Так смешно ж!

Зоя прыснула в кулак, а потом пальцем тыцнула меня в смешное ей. Я молниеносно подумал: “Если обрезанный ей смешной, значит, она видела в таком положении не обрезанного тоже”. Или как? Не с голыми ж хлопцами разных наций она каталась в песке с водой. Так и до революции запрещалось, не говоря про девичью скромность, тем более гордость.

Между прочим, Зоя была не сильно-то девица. Скажу прямо – для сознательного разницы нет. Я и не про разницу, а про то, что Зоя шла ко мне на новую жизнь, то есть с целью. И, чтоб избежать дальнейших разочарований в душе, я на ее цель заявил свою цель. Так оно крепче скрепляется. Я уже давно понял. Будем откровенны, в дальнейшем это мое понимание в отношении Зои мне сильно пригодилось.

Да.

Вернусь к тревожным событиям вокруг кудлатого и прочего. Я понял происходящее таким образом, что пора мне идти и доставать свое оружие. Конечно, я и без оружия находился начеку, недаром же мой рост происходил в самые боевые годы страны. Но револьвер – это ж вам не карамель “парфэ”!

Выбрал раннее утро. На работу в семь, так я в пять отправился на Троицкую гору. Где бегом, а где шагом – явился на место.

Вот дерево, вот заветное дупло-схованка, а вот и мой родной товарищ – в рушничке и в масличке, замотанный сверху, как ему и полагается, на всякий случай крепкой материей. Взял я пакунок, верхнюю завертку снял и сунул оставшееся за пазуху.

И в эту минуту мне аж засвербело. Шкура на животе прямо запросила:

– Дай мне голый револьвер!

Я без лишних раздумий опять полез за пазуху. Сбросил с оружия рушничок, обтер смазку.

И сказал такое:

– Даю тебе революционное оружие! Стреляй им не кого попало, а с большим разбором! И пускай твоя чистая совесть будет в этом порукой!

Конечно, эти слова говорились не для живота, а для всего меня. Не мог же я молчком.

Я шел. Первые шаги железо сильно холодило. А потом все ж таки нагрелось. И я подумал, что живот мне правильно подсказал. Это ж совсем другое дело – когда не через тряпку.

В цеху у меня имелся личный угол. Мне его никто приказом не определял. Но мы с хлопцами сами по себе забрали разнообразные дальние углы, чтоб оставлять кто что. Там среди мотлоха, в котором никто б ничего не понял и не разобрался, я притулил свой револьвер – а именно кольт-браунинг 1911 года. Конечно, его полное имя я узнал с годами, потому что не в имени дело.

Работал я в тот день еще лучше обычного. Полторы нормы! Молоток летал туда-сюда, причем с геройским замахом красного конника. Я представил себя товарищем Примаковым, нашим, черниговчанином, первым червоным казаком. И так представил, что аж вырос над собой. Вот что делает с человеком радость труда!

А наряду с этим я рассуждал: или надо нести револьвер на Полевую?

Не скрою, Мельниченкова проявила себя удобной в проживании хозяйкой. Не лезла, ничего. Но я все время не забывал про то, что меня к Мельниченковой направила Розка собственной ее персоной. И конечно, направила с мыслью, под надежный пригляд. А я и не отказывался. Пускай. Я весь вроде колена в прорехе – не скрываюсь.

Так-то оно так – от пригляда я не скрываюсь. А от шпионства всегда скрываюсь. Это ж моя натура.

Думал я, думал и решил себе: носить револьвер с хаты в цех, а с цеха – в хату. То есть чтоб оружие находилось при мне. Если не при мне, зачем бы оно тогда было?

Решил и сделал. Для маскировки напяливал две рубахи, с напуском, ремешок затягивал на тугую дырку – чтоб оружие держалось крепче крепкого.

Да.

А с Розкой теперь начиналась не сильно хорошее. Не так чтоб раньше все было без замечаний и нареканий. Замечания и нарекания были. И смотрела на меня Розка без особой теплоты, и рот свой кривила в разнообразные моменты. Я и то, и другое, потому что я с ней же не просто как с старшим товарищем. Даже если она со мной – как с младшим.

Розка нравилась мне неприкрытой женской красотой и прочим. Я рассчитывал: как-то ж так все повернется, что мы прилюдно заявим о себе. Пускай мы не будем записываться, а кругом все равно узнают, что я и Розка спаровались. Сильно мне хотелось, чтоб все наши товарищи узнали и порадовались. А они ж обязательно бы порадовались нашей паре – я с Розкой и по одному постоянно радовали глаз окружающих.

По ряду обстоятельств я не мог поделиться наболевшим с Розкой. Между прочим, потому, что я не в полной мере понимал, что у нее на меня наболело.

В то самое время наши встречи с Розкой стали редкими. Она ж так и работала в наробразе, причем на ответственном посту. Бывало, ездила и на село, и в Киев, и в Харьков. Столько нового, передового, только успевай, товарищ, поворачиваться. А Розка поворачиваться умела, это у нее не отнимешь.

Раньше она мне при возможности рассказывала, краем, а рассказывала.

Вроде следующего:

– Ты, Лазарь, в выходной не приходи. Я в Козелец еду, надо там кое-кого на верный путь направить. А оттуда в Киев – партактив собирается. Может, выступлю. Ой, не знаю, не знаю-у-у-ум-м…

Будем откровенны, я в такие мгновения гордился Розкой. Гордился, что ее зовут в такие места. Гордился, как она говорит: “Не знаю-у-у-ум-м”. Никто в Чернигове не умел так говорить. Я сам тоже пробовал. Нет. Никак.

И опять будем откровенны, я гордился, как Розка трогала прическу при словах про “не знаю-у-у-ум-м” – голову трошки закинет и провернет рукой в волосах. А волосы кудрявые, черные с рыжиной, пойдут за рукой, а потом – на старое.

Ой, Розка… Ой…

Да.

Так, значит, раньше она мне говорила, а тут не говорит.

А говорит следующее:

– Некогда мне, Лазарь.

Ну некогда и некогда. А я что? А я ж ничего, Розалия Семеновна, дорогая.

Дальнейшее я рассказываю уже про время поздней осени, а там и зимы.

После подробных рассуждений я сделал вывод. Неохваченным мной остался только кудлатый. Конечно, не все про всех я понимал доподлинно. Взять хоть бы Розку. Но кудлатый прямо вызывал меня на себя. И я его вызов принял. Только пока не придумал, как подступиться.

Сначала решил выследить кудлатого утром – от Доры до его работы. Куда-то ж он должен ходить работать. Копейку ж надо за что-то получать. На пробор стричься и штаны наборным поясом укреплять – это ж грошей стоит. А если получится, что кудлатый не работает, причем с голоду не умирает, так тем более интересно вывести его на свет в новом обличье.

По своей работе я начинал смену в семь часов. Причем с хлопцами и с бригадиром можно было договориться явиться часом-двумя позже. Главное – потом норму дай, еще и с лишком. Тем более что я по своему характеру умел ладить с людьми. Я и пошучу, и про душевное поговорю, и покажу себя как надо перед товарищами, если придется спорить с начальством.

Все это раскрывало передо мной определенные возможности. К тому же в Чернигове хоть кругами ходи, в любое место от любого места дотащишься за полчаса.

Я в уме определил кудлатого в конторского. А конторские раньше восьми не приступали. Плюс да минус – для пробы я назначил себе находиться возле нужной хаты в семь.

Хорошо. В назначенный день в семь и находился. Осень, в семь не сильно-то и светло, а мне и выгода.

Я, конечно, пошел наугад – кудлатый мог и уехать из города, и съехать от Доры, и много что мог. Но опыт диктовал свое: ты убедись, а потом уже как будет.

Еще раньше я приметил занехаенный огород, за одну хату от Доры. Туда и зашел, как к себе, держу корзину с кое-каким инструментом, вроде собираюсь хозяйнувать возле огорожи. На мне неновая брезентовая накидка, ношенные по грязи сапоги, штаны последнего разбора, картуз на сколько-то там клиньев. Сроду такое не носил, потому и напялил. Даже брови трошки подчернил сажей. Навел ровно, как в кино.

Стою. Вроде примеряюсь с починкой. И так трону, и так. И вокруг по доскам молотком постукаю. А сам весь на дороге к Доре. Жду. Причем с минуты на минуту надуваю живот, чтоб теснее почувствовать свое оружие, которое находилось на привычном месте.

Не скрою, в тот раз мне не повезло. Стовбычил я часа три – до полного света. Дору видел. А кудлатого не видел.

Я не такой, чтоб отчаиваться. Плюнул и пошел себе забивать гвозди на трудовую славу народа.

Для задора по пути я стал думать и представлять.

Вот безмен. Сколько ж раз я видел на базаре этот замечательный инструмент! Простейшая ж механика. А мастер на нем умелой рукой такое выписывает! Прямо играет! Я наблюдал и приметил много чего поучительного. Безмен без ловкого хозяина ничего не значит. Не умеешь в свою пользу двигать, что нужно, не начинай.

Не скрою, у меня в мыслях про себя получалось так, что я и есть весовщик высшей пробы. Всех, кого захочу, вешаю на своем безмене. Сколько захочу, столько веса каждому и определю. Хоть, допустим, нисколько.

Когда уже Святомиколаевская осталась далеко за спиной, у меня в голове заворушилось следующее: “На сегодняшний день я определяю кудлатому вес – никакой. И пускай он пока хоть что”.

На подходе к мастерским, возле мельницы, у ставка смыл сажу с бровей. А что вода была сильно холодная – так даже лучше для свежего настроения.

Вошел в работу круто, чтоб никто не упрекнул за поздний приход. А никто и не упрекнул.

Только Михайло, товарищ на подхвате, сообщил:

– Ты, Лазар, красуню пропустыв.

Я удивился:

– Та шоб я пропустыв? Нэ може такого буты!

– Не може, а було! Прыходыла вранци до тэбэ. Така молодэнька… Нэ та баба, шо ты знаеш, а друга – молодэнька. Казала, шо вона Зоя, шо ще прийдэ сюды.

Ну, Зоя! Ну, зараза! Я ж просил ее, как сознательного человека, – не приходить! Уже и люди заметили: “Нэ та баба, шо ты знаеш, а друга – молодэнька”.

Что ж у нее за срочность может произойти, чтоб заявляться?

Не скрою, я злился. Потому что это как если б кто под локоть толкал, когда ты безмен настраиваешь. А Зоя сейчас именно толкала. Толкала и толкала.

Доработал уже, конечно, без радости.

А тут и Зоя – лично с своей красотой и, что греха таить, несусветной дуростью.

– Ой, Лазарь! А я ж уже с утречка до тебя приходила! А тебя ж не было! А где ж ты был? А я ж и на Полевую бегала…

Я вежливо взял Зою за руку и сказал:

– Давай, Зоя, отойдем трошки в сторонку. Товарищам, может, не интересно. А мы поговорим в тишине.

Зоя пошла за мной, а рот до конца не закрыла. В ту минуту мне ее выражение лица не понравилось. И, между прочим, красоты я в нем не заметил.

Я заговорил:

– Зоя, я, конечно, рад тебя увидеть. Ты ж знаешь мое к тебе отношение. Тем более мы с тобой вместе столько перенесли…

Я рассчитывал, что Зоя будет меня слушать и молчать.

А она слушала и не молчала:

– Ой, Лазар! Ой, горэ ж мени, горэ! Бэз батька, бэз матэри залышилася!

И кричит, и тому подобное. Картина получается неприглядная.

Прижал я Зою к своей груди, голову ее бестолковую аж вмял в себя. Конечно, помогло. И, конечно, Зоя это мое движение поняла не совсем правильно.

С того места, где находилась голова Зои, я услышал:

– Ой, Лазар, якый же ж ты у мэне… Любэсэнькый, у нас будэ дытинка!

Я прямо подскочил, причем вместе с Зоей.

Теперь уже не я держал Зою. Зоя меня держала. Да так сильно держала…

Слова Зои дошли до меня. То есть я их услышал, но разобрал не в полной мере.

Скажу и про Зою.

Зоя аж бегом бежала, бежала целых два раза, чтоб только сообщить известие. А сообщила и вроде с разбега остановилась.

И что? И то.

На тот текущий момент жизнь сложилась по-своему. Причем сложилась с одной стороны и с другой стороны. Опять я оказался ни на той, ни на другой, а на следующей стороне.

Начались дни трудного поиска ответов на вопросы, которые поставила передо мной сама жизнь.

Думал я и так, и так тоже думал. Не додумался ни до чего.

Зое было неполных шестнадцать лет. В то время подобные девчата рожали детей и не чихали. Конечно, находились и такие, кто высказывал нарекания в их адрес. Но это если девчата оставались без явного мужа. Будем откровенны, муж всячески приветствовался – хоть записанный, хоть незаписанный. Но только я не хотел быть мужем у Зои ни в каком виде. Я в душе назначил себя Розке. А тут такое…

Да.

Розка.

Чтоб не размусоливать, скажу. Розка носила дите еще раньше Зои. Она прямо не признавалась, но я это видел собственными глазами и понимал по Розкиному поведению. Даже у старших товарищей в мастерских спрашивал. И все сходилось один к одному. Ждать было не сильно долго.

Я обижался. Зачем Розка считала меня в этом дурным и неразвитым? Зачем осиливала свое положение молчком? Тем более что на скромность тут кивать не приходилось.

Я решил, что пускай. Оно ж наружу точно вылезет. Тогда Розка и разговорится.

Только Розка еще когда разговорится, а Зоя уже. Конечно, лучше было б им в этом поменяться. Но есть в жизни невозможное.

Что греха таить. Я не хотел, чтоб Зоя дошла до рождения младенца. По своему развитию она не могла понять всей сложности происходящего. А я мог.

Ну, родит Зоя. Ну, конечно, я привлекусь как ответственный человек. А с чем привлекусь? У меня ж ничего нету! И что ж мне тогда – на две семьи жить? У меня ж Роза, у нас же с ней и ребенок, и все…

От хлопцев я, конечно, слышал, что имеются разнообразные способы. Но на базар же за советом не пойдешь.

Конечно, я подумал про Рувима.

Да, последний раз мы с Рувимом расстались некрасиво. Не по-товарищески расстались. Но надо ж проводить разницу – я к Рувиму сейчас хотел явиться не как к товарищу, а как к доктору, который может подсказать.

Причем я рассудил, что Рувима в его хате навряд ли застанешь в здравом разуме. Поэтому и действовал через Нинку на ее больничном посту. Передал вежливую записку без пояснений, попросил назначить встречу в городе. Для встречи ж надо будет находиться в просветлении. Это ж – с хаты на своих ногах выйди да еще дотащись до места.

Будем откровенны, я учел и такое. В случае большого впечатления от моей записки, причем не в мою пользу, Рувим высыпет то, что у него накопилось, сразу не на меня, а на Нинку, как на того, кто найдется под рукой. А потом, конечно, остынет. Я за Рувимом это давно знал. Нахлынет, нахлынет, а потом отойдет.

Ну, свидание наше получилось. Правда, не с первого захода, не раньше, чем через месяц. А меня ж время поджимало…

Встретились мы с Рувимом на базаре, как тогда часто между друзьями и полагалось. Я позвал зайти в чайную. Не на холоде ж мерзнуть, как не знаю кто.

Рувим супился, но все ж таки согласился пойти.

Я угощал.

Рувим это без внимания не оставил:

– Хорошо живешь, Лазарь! Грошей на чай не жалеешь…

Я к слову сообщил про свои успехи в работе. Сказал, что готовлюсь на рабфак в Киев и тому подобное.

Рувим слушал молча. Может, он до конца и не понимал, что я говорю. Глаза у него были неважнецкие. И по общему виду Рувим с последнего раза лучше не стал. И настолько не стал, что Боже, поможи.

Как и намечал по плану, я про суть спросил далеко не в первый момент.

Для начала закинул удочку про Шкловского. Решил, что между прочим, а обязательно ж пригодится.

– Тут как-то Шкловского встретил. Тащил корзину, как миленький. Только одна нога у него идет не в ногу. Трошки, а видно. Да, Рувим? Ты как доктор смотрел? Вы ж старые товарищи…

– Ага, старые… Перчик мне смотреть на свои ноги и прочее не доверяет. У него другие смотрельщики имеются. А только ему не про ногу надо переживать, а про голову. У него после удара с головой произошло еще страшней, чем с ногой. В мозги у него теперь и навеки веков забился клин. А ну и его, и всех его, кто они ему там…

Я Рувимовую заминку поймал на лету:

– Ты щас про Марика? Да, Рувим? Или про кого? Про хлопчика?.. Я ж знаю…

Рувим пил чай. Я точно знал, что чай. А глаза у него были уже не чайные. “Э-э, – думаю, – брат, надо торопиться”.

Тут Рувим очнулся и говорит:

– Лазарь, у тебя с собой сколько грошей?

Я угадал, к чему он спрашивает, достал с кармана форсистый бумажник черной кожи с тиснением и – шварк на стол.

– Рувим, ты ж всегда знаешь, я для тебя… Бери сколько надо!

Рувим мой бумажник – цап и запхал себе за пазуху. Прямо сельский дядька, а не тебе еврейский доктор.

Да…

Зато Рувим стал спокойней. Даже язык у него заворочался бодрей.

– Щас голова Перчика за него сама решила: тот Марик, который возле него, и есть его родной Марик. И, если хочешь знать, в этом и заключается шкловское счастье. Он все другое забыл.

От такого сообщения я подвинул насущные мысли про Зою и еще толканул Рувима в шкловскую сторону:

– Это я хорошо понимаю… Он же про плохое забыл… Да, Рувим? Про плохое? Скажи!..

– У тебя, Лазарь, понимание – твойское. И я его знаю. Знаю, а все равно скажу. Вижу тебя до костей и дальше, а скажу. Ты ж меня сию минуту купил. А я купился.

Я не обиделся на Рувима. Во-первых, я привык, что меня не понимают. А в-следующих, раскрыть интерес – за это ж и напраслина может быть в радость.

Я нагнулся к столу, вроде в порыве укора.

А Рувим говорит и пальцем каждое слово отбивает, аж вода в чашке прыгает:

– Перчик по своим гешефтам оставил родненького сыночка Марика залогом у одного киевского. Ага, в залог оставил, вроде вещь. А потом на вещь наплевал или что там уже случилось… Вот тебе и хлопчик… Дора думала, что как-то сойдется. А не все в жизни сходится. Это ты понял, Лазарь?

– Понял, Рувим.

– Ну, поговорили… Я пошел…

Рувим встал и начал поправлять на себе пальто. Он его на плечи накинул, когда садился.

Я решил, что самое время проявить себя.

– Рувим, я ж тебя купил?

От такого заявления Рувим застрял рукой в рукаве – ни туда, ни сюда. Видно, попал в дырявую подкладку. Я мимовольно поставил минус Нинке.

А сказал такое:

– Ты, Рувим, не стыдись. Между родными ж стыда нету. Да?

Рувим уселся, а запутанную руку не выпростал. Пальто другой половиной сложилось на пол. Я хотел помочь, а не помог. Потому что не всегда ж надо помогать.

– Да, Лазарь. Нету.

– И у меня щас стыда к тебе не будет, Рувим.

– Давай уже, Лазарь!

– Рувим, у меня произошло такое, что мне нужен порошок или что там полагается, чтоб баба скинула младенца.

Рувим засмеялся, как смеялся раньше, давно, когда я начинал рассказывать про свои придумки и представления.

– От паршивец! Ты ж не для Розки спрашиваешь! Ясное дело! Она б тебя, дурня, не послала. Нашкодил?

– Нашкодил.

Я признался, потому что такое у меня правило. Для человека важно уяснить, с какого секрета правильно будет сделать тайну, а какой пустить в жизнь. Правильная тайна человеку всегда отслужит. Это подтверждается всем опытом мира.

Чтоб не рассказывать лишнее – Рувим мне крепко обещал подходящее средство.

На прощание мы, как говорится, руки не жали. Я б пожал, конечно. А нет, так и пускай.

А дальше насущные события заслонили собой все.

21 января 1924 года не стало Владимира Ильича Ленина. Он ушел, хоть такому вождю подобало б жить вечно. Причем Владимир Ильич оставил нас на произвол классовой борьбы, которая, между прочим, не утихала и при нэпе. Имелись и другие нерешенные еще вопросы.

Мы с товарищами узнали страшную новость на следующий день часа в четыре. Конечно, после митинга в цеху, уже в разгар темноты, я кинулся к Розке. Бежал к ней на квартиру, хоть она такое не приветствовала без приглашения. Но мне сильно хотелось узнать от нее новости вплоть до сообщений из столицы. И вообще. Розка ж по роду своей деятельности была причастна к многому.

Я позвонил в звонок. Скоро отозвались шаги Розки.

Она не спросила, кто, открыла – заплаканная, зашморканная. И гадать не надо – сильно переживает.

С порога, не раздевшись, обнял ее за родные плечи.

– Розалия Семеновна, надо держаться! Нам же еще предстоит…

Я стремился обнадежить подругу в трудную минуту.

А она на мое стремление ответила, как хабалка:

– Ой, Лазарь, руки свои убери… Еще лизаться начнешь… Тьфу…

Будем откровенны, Розка перебила мое настроение. Я ж ничем не заслужил. Тем более – “тьфу”.

Моя рука размахнулась. И опустилась она на Розку, на ее розовую круглую щеку с родинкой посередине. Я на эту родинку смотрел бессчетно… Боялся тронуть…

Ляпас получился, какой и не планировался.

Конечно, Розка была приучена к другому. Но сколько ж можно… И в такой день…

А Розка еще не закрытую дверь открыла на всю широту и говорит по складам:

– По-шел! Под за-бор! Ну! Цу-цик!