Будни наемника Шалашов Евгений

Глава шестнадцатая

Мать оборотней

Брауни исчез, словно его и не было, но заскучать от отсутствия общества я не успел. Скоро и сам услышал шум шагов, потом скрип отмыкаемого запора, а некто, открывший дверь, почти невидимый в темноте, хрипло приказал:

— Выходи.

Я вышел и почти сразу же споткнулся, потому что в коридоре оказалось еще темнее, нежели в камере. Не коридор, а какой-то туннель. А может, это и есть туннель? На волокуше меня тащили к какой-то горе и здесь могла оказаться старая шахта, или выработка гномов, которую колдунья нынче использует для себя.

Чуть не ухватился за стенку, но вовремя вспомнил, что это разрушит мой образ узника. Идти пришлось долго, а в темноте дорога показалась еще длиннее. Я ковылял, делая маленькие шажочки, загребал ногами, обшаривая ими пол, чтобы не споткнуться и не упасть, но все-таки, пару раз споткнулся о какие-то шишки или колдобины. Может, неведомые строители, долбившие этот туннель, плохо поработали над полом или камни начали выпирать?

Конвоир, между тем, нетерпеливо дышал мне в спину, время от времени повторяя одно и то же: «Шевелись, человечек, хозяйка не любит ждать». Один раз я не выдержал и огрызнулся:

— Если бы ты позаботился о факеле, я шел бы быстрее.

Но вместо ответа заработал только тычок в спину, от которого едва не упал.

Кажется, мы прошли милю, а то и две, пока наконец не достигли входа в какой-то зал. То, что это именно зал, удалось определить по тому обстоятельству, что темнота немножко рассеялась, превратившись из густой, как южная ночь, в рассеянную, словно зимние сумерки.

— Хозяйка и мать, ты позволишь мне и нашему пленнику войти? — благоговейно поинтересовался мой конвоир, обращаясь к тьме.

Я попытался всмотреться, но ничего не увидел. Разве что, сумел определить, что в центре зала темнота чуть погуще, а по краям, словно вдоль стен, на уровне моих коленей, поблескивают огоньки, напоминающие глаза. Вервольфы? Любопытно, а у волков глаза блестят в темноте?

— Кого ты привел сюда, сын мой? — донесся из темноты женский голос — томный, с легкой хрипотцой, словно его обладательница когда-то застудила горло, а с тех пор так и не вылечилась. По голосу можно дать женщине и тридцать пять, и шестьдесят лет, а то и семьдесят.

— Хозяйка и мать, — торжественно сообщил конвоир. — Мы привели к тебе того самого человечка, на которого не действует магия.

— Стало быть, дети мои, вы привели ко мне Артакса?

Со всех сторон залаяли, заговорили, но в волчьем лае и в человеческих голосах можно угадать нечто походившее на «Да-да-да».

— И этот человечек по имени Артакс осмелился бросить нам вызов? Он оскорбил одного из моих детей?

И снова вопли и волчий лай.

— Входи, сын мой и заводи сюда пленника.

Жаль, не мог в темноте разглядеть хозяйку и ее подданных, но вслушиваясь в тирады колдуньи и ответы присутствующих, отчего-то вспомнил театральные действа. Не те, виденные недавно в Силинге — артисты играли неплохо, почти естественно, а выступления тех лицедеев, что бродят по городкам Швабсонии в поисках куска хлеба. У странствующих комедиантов короли и герои не разговаривали на сцене, а вещали — напыщенно и очень велеречиво, как здешняя хозяйка, а статисты, изображавшие народ, отвечали дружно и радостно, как волколюди, присутствующие тут в качестве свиты. Но если на сцене напыщенность воспринималась как должное, то здесь выглядела нелепо, если не сказать глупо. Для кого колдунья устраивает все это действо? Для меня или для своих «детей»? А может, ей самой доставляет удовольствие подобный спектакль?

Неожиданно хозяйка обратилась непосредственно ко мне.

— Как ты меня находишь? — поинтересовалась ведьма. — Я прекрасна, или только красива? Мои дети, увы, не могут ответить, насколько я хороша и оценить мою красоту.

И что, ее до сих пор беспокоит собственная внешность? Представляю, во что она превратилась за тысячу лет. Впрочем, колдунья такой силы наверняка использует какие-нибудь чары, чтобы сохранить молодость и красоту.

— Мне сложно судить о том, чего я не вижу, — дипломатично ответил я, слегка испугавшись вопроса. Понятно, что даже если увижу чудовище, придется врать — неудобно говорить, что она уродлива, но любая женщина может вывернуть ответ так, как вы никогда бы не додумались. Или это какая-то игра?

— Ты смотришь на меня и не видишь? Или не желаешь ответить? Считаешь, что я безобразна?

— Я же не кот, чтобы видеть в темноте, — отозвался я. — Я человек, а люди могут видеть только при свете. Лучше, если вы прикажете зажечь факелы, а еще лучше, если я смогу лицезреть вас при свете дня.

— Ты не способен видеть в темноте?!

Вроде бы, колдунья высказала удивление, но оно прозвучало нарочито, как-то неискренне, словно на публику. Она что, на самом деле удивлена? Да не может такого быть, чтобы могущественная волшебница, прожившая на свете тысячу лет, не знала о том, что мы в темноте почти бессильны. Бьюсь об заклад, что она и сама когда-то была человеком, со всеми недостатками и слабостями, присущим нашим телам.

— Если ты не способен видеть в темноте — тебе же хуже, но ради какого-то человечка мы не станем утруждать себя факелами или чем-то иным. Наше зрение позволяет нам видеть, а тебе придется пребывать в темноте.

«Придется пребывать в темноте». Нет бы сказать попроще. Сколько себя помню, недоучки любят выражаться высоким стилем, а люди, неуверенные в себе, обожают пышные изъявления. М-да…

— Человечек — очень убогое существо, — хохотнула хозяйка, а ее волко-человеческая свита принялась поддакивать на разные голоса.

— Таким нас создал Единый, — хмыкнул я, ожидая, что упоминание Творца выведет ведьму из себя и она, разразившись бранью, сменит напыщенный тон на естественный. Увы, просчитался. Колдунья осталась спокойна.

— Я вовсе не собираюсь состязаться с Единым, но я умею создавать более совершенных существ, нежели люди, — сообщила колдунья с усмешкой в голосе. — Мои дети не нуждаются в еде и питье, они никогда не болеют, они способны видеть и при свете солнца, и во тьме. И каждый из них сильнее, нежели любой человечек, вроде тебя.

— Вот это меня и беспокоит, — вздохнул я, понимая, что слова уже ничего не изменят в моей судьбе. Если ведьма собирается меня убить, то все равно убьет.

— Что может беспокоить того, кто стоит на волосок от смерти?

— Волосок, это не так и мало, — изрек я, стараясь, чтобы прозвучало весомо и мудро. — Меня тревожит собственное непонимание. Умереть не страшно, но страшно умирать, если ты чего-то не понимаешь. А я так и не понял — откуда берутся вервольфы?

Видимо, слово вервольфы не очень нравится оборотням, потому что от стен раздался скрежет зубов и глухое рычание.

— Что же, я окажу тебе такую честь, и ты увидишь, как появляются мои дети.

Ведьма довольно легко сошла со своего трона, подошла ближе. Жаль, в темноте я мог только определить ее рост и рассмотреть контур женщины — довольно высокая, под шесть футов, рослая, но не толстая. Для тысячелетней бабки сохранилась неплохо.

Мы долго шли по тоннелю, пока не уперлись в тупик, оказавшийся дверью.

— Открой, — приказала колдунья одному из своих «деток» и тот немедленно повиновался.

За дверью располагался не то еще один коридор, не то длинный и узкий зал, где было чуть-чуть посветлее, нежели в прочих помещениях, так что моим глазам понадобилось время, чтобы привыкнуть. Но прежде чем я начал что-то различать, почувствовал обжигающий жар, исходивший от низкого свода, словно там стоит плавильный котел. Потом в нос ударили запахи человеческих и звериных нечистот, пота и шерсти. Но сильнее всего здесь пахло болью и страхом. И неправда, что страдания не пахнут. Они прямо-таки источают запахи, просто не все способны их ощущать.

Постояв, немного обвыкнув, увидел, что от потолка идет множество трубок, из которых падают вниз светлые и явно горячие капли, бившие по головам людей, торчавших из колодок. А напротив, в деревянные оковы заключены волки.

Волки и люди одинаково стенали от боли, когда очередная раскаленная капля (уж не серебро ли это?), раскалывалась о голову, а кто из них издавал человеческий стон, а кто волчий хрип, уже не понять.

— Что это? — спросил я, стараясь, чтобы голос звучал спокойно и ровно, чтобы в нем не отразился тот ужас, что я сейчас испытал. То, что предстало перед глазами, я не видел ни в одной пыточной. А здесь, как я видел, пытали юношей, почти подростков.

— Это рождаются мои дети, а муки — во их же благо, — с гордостью сообщила колдунья. Радуясь моему недоумению, смешанному со страхом, сказала. — Любые роды сопровождаются болью. Тебе, как мужчине, этого не понять, но я это хорошо помню, потому что, пусть и очень давно, когда я сама была женщиной, я тоже рожала, многократно испытывая муки, любя своих новорожденных детей и ненавидя их за причиненную мне боль. Так пусть же мои новые дети, появляясь на свет, сами почувствуют боль, что испытывала их мать, зато познают и счастье. Боль и счастье неразделимы, как любовь и ненависть. Людей и волков во все времена связывала взаимная ненависть, а это чувство гораздо сильнее других, потому что из него вырастает любовь. Ненависть человека и волка, сплетенная вместе, усиленная моими заклинаниями и болью, порождает новое существо, гораздо более сильное, чем человек, и гораздо умнее и хитрее волка. Если ты пройдешь дальше, то увидишь, как ненависть полностью вышла из этих слабых существ, став любовью, соединив вместе их души, а потом и тела в единое целое.

Первый шок прошел, и я уже более спокойно начал воспринимать стоны несчастных созданий, волею Фрионы превращающихся в оборотней. Значит, теперь наступило время иных вопросов — так сказать, более практичных. Тех, которые меня волновали с того момента, когда гномы сообщили об ограблении обозов.

— А почему серебро, а не другой металл?

— Без серебра мое заклятие не подействует, — пояснила Фриона. — У меня было много времени это выяснить и проверить — почти тысяча лет. — Ведьма сделала паузу, потом топнула ногой. — Да, прошло тысяча лет после того, какмогущественные маги победили меня и бросили в этой пещере, сочтя мертвой. Но я выжила, за сто лет собрала силы не по крошкам даже, а по крупицам. Вначале я мечтала отомстить, но потом в мое сердце вошла любовь. Маги, что убивали меня, они просто люди — слабые, ни на что не годившиеся, кроме как на убийство одной женщины. Зачем таким жить? Но пусть вместо слабых людей появятся совершенные создания. И я решила, что самое лучшее — соединить несоединимое. А человек и волк — самые могущественные существа.

— А медведь или лев не подойдут? — перебил я хозяйку. — Медведь — это хозяин леса, а лев — король зверей.

— Медведей слишком мало, чтобы от них был какой-то толк. А что такое лев?

— Лев — это кошка, только с гривой и очень большая.

— Кошка не подойдет, — отмахнулась колдунья. — Эти зверьки слишком своевольны, как и иные волшебные существа, они ненавидят моих детей. Всех кошек нужно убить.

Ну да, ну да. Я же и сам подозревал, что в котах есть нечто волшебное, да и брауни намекал, а теперь исчезли последние сомнения. И кошки умеют распознавать оборотней.

— Значит, ты решила остановиться на волках и людях? — спросил я, окончательно переходя на ты, но колдунья восприняла это как должное. Похоже, ей давно хотелось выговориться. Понимаю. Сидит тут среди оборотней, даже успехами похвастаться некому.

— Что может быть прекраснее соединения человека и волка? — воскликнула Фриона — Что может быть совершеннее создания, способного по своему желанию становиться как волком, так и человеком? Я долго думала, долго искала и подбирала заклинания. Наконец поняла, что заклинания следует усилить металлом. Я пробовала и олово, и свинец, но они мне не подошли.

— Значит, серебро используется для магии, — хмыкнул я.

— А ты решил, что великой Фрионе серебро нужно для того же, для чего оно нужно всем правителям? Нет, снег земли нужен мне не для обогащения, а для великого дела.

— Но серебро… — замялся я, не зная, как сформулировать вопрос, но Фриона догадалась сама:

— Хочешь сказать, что серебро убивает магические создания? Да, я это знаю. Оно нас убивает, ну и что? Я тоже не люблю брать серебро в руки, оно меня обжигает, оно убивает моих детей, но без него невозможно соединить волка и человека. Палящее солнце жжет, но без него не вырастет ничего живое в этом мире. Пройдет еще какое-то время, и моим детям станет не страшно ни серебро, ни соль.

«Вот ведь, проговорилась!» — возликовал я. Значит, соль губит не только нечисть, но и вервольфов. Хорошая новость. Правда, пока неясно, что я с ней стану делать. И смогу ли вообще что-то делать?

— Фриона, а зачем я тебе понадобился? — поинтересовался я.

— Зачем? — слегка призадумалась колдунья. — Может быть, мне стало интересно посмотреть на человека, на которого не действует магия? Возможно, просто женский каприз. Увы, даже за тысячу с лишним лет я остаюсь женщиной.

— Тогда непонятно, зачем ты отправляла ко мне наемных убийц?

— Я отправляла убийц? — удивилась Фриона.

— Разве нет? В Севре меня едва не убили. Один из убийц проговорился, что их отправила Фиона, почти Фриона.

— Да? — кокетливо повела плечами колдунья. — Я уже и не помню. Наверное, хотела тебя убить просто так, на всякий случай. Я же не знала, на что ты способен. Все-таки, ты снял заклятие с Сумеречного леса, а это непросто.

— Сумеречного? — переспросил я. Про то, что сам до сих пор не понял — что я там снял, что сам не заметил, как снимал какие-то заклятья, решил не говорить вслух.

— Для людей он был Черным, для меня Сумеречным, какая разница? Зато там водились любопытные существа. Я даже добавила туда несколько собачек, чтобы посмотреть, как они станут жить.

Хм, так это ее собачки едва нас не съели? Впрочем, хорошо, что колдунья не отправила туда волков или своих оборотней. Представляю, как бы они обрадовались, найдя нас спящими.

— Ты меня разочаровал, — сообщила колдунья.

— А что так? — слегка обиделся я.

— Считала, что человек, не подверженный магии, способен на большее. А ты попался в мою ловушку.

— В какую именно?

— Зачем ты вообще отправился выяснять — что же произошло с обозами гномов? Эти никчемные коротышки ни на что не способны, кроме как добывать руду ивозиться с коровами. Они глупы и самонадеянны. А ты? Ты не тангар, не придворный герцога. Мои шпионы докладывали, что Артакс умен, а оказалось, что он такой же, как все. По-настоящему умный человек осознает, когда ему противостоит более могущественный противник, отходит в сторону и избегает схватки. А ты, глупец, не сумел понять моей силы.

— Так это не ум, не глупость, а мое любопытство, — признался я. — Интересно же было узнать — зачем кому-то нужно серебро, как появляются оборотни, можно ли заколдовать гномов? Да, а птицу на герцога тоже наслала ты?

— Птицу?

Кажется, на этот раз ведьма не кокетничала, изображая неведение, а говорила правду.

— Большую птицу, очень похожую на ворону, — любезно пояснил я.

— Терпеть не могу птиц, — наморщилась колдунья. — А вороны — они еще хуже, чем кошки.

Значит не врет. Что ж, герцогу и его магу придется поискать других колдунов, жаждущих смерти Его высочества. Судя по недавнему заговору, у Силинга хватает врагов и без древней колдуньи.

— Сколько тебе лет? — вдруг поинтересовалась колдунья.

— Точно не знаю. Возможно, сорок пять, может больше.

С чего это ведьма заинтересовалась моим возрастом? Явно не к добру.

— Сорок пять, может больше… — хмыкнула Фриона. — Я думала, что ты старше, но сорок пять — это все равно много. Впрочем, можно попробовать. Ты любопытен, я тоже.

Ёршик на моей голове сразу встал дыбом. Это что же, старая стерва собирается превратить меня в одного из своих «деток»? Если так, то надо пробиваться, только куда?

— Жаль, у меня нет свободной половинки, — посетовала Фриона, а я испустил вздох облечения. — Тебе придется подождать, пока мои дети не приведут молодую особь. И радуйся, что тебе окажут такую честь.

Да уж, не знаю, как и выразить свою радость. Ну, ёшкин же оползень и тоффель с перебором…

Глава семнадцатая

Крестьянское оружие

Возвращался не торопясь, шел медленно, погруженный в собственные мысли, поначалу не замечая недовольного тявканья конвоира, ни тычков в спину, даже не споткнулся ни разу, чем, кажется, особенно злил вервольфа. Да, терпел, но потом тычки начали раздражать, а когда недовольный оборотень (интересно, куда бы ему спешить?), открыв дверь темницы, вознамерился пинком придать ускорение арестанту, я разозлился всерьез и слегка вышел из себя. Позабыв о «связанных» сзади руках, ухватил парня за грудки и хорошенько приложил его затылком о стенку. Качественно приложил-то, даже переусердствовал, потому что раздался противный хруст, а оборотень, заскулив как побитый щенок, сполз вниз, словно капля дождя, стекавшая по стеклу. Дотронулся до его шеи, нащупывая сонную артерию. Жив? Ага, как же. Не то оборотень слабый попался, не то собственную силу не рассчитал или гранит тут особо крепкий. Плохо, но с другой стороны — а что мне терять? Лучше уж умереть от клыков, нежели стать одним из «детишек» старой колдуньи. Чтобы она там не говорила, но срок жизни у оборотней невелик, так лучше сразу.

Втащив труп в собственную камеру, с помощью ножа постарался поплотнее затворить дверь изнутри, но она не желала вставать на место. Плюнув, присел на корточки, а потом улегся, без зазрения совести воспользовавшись мертвецом вместо подушки. Я что, рядом с трупами не лежал? Бывало, что после боя, вусмерть уставши, спать рядышком с мертвецами укладывались — сил не хватало их сдвинуть, а когда-то, под ратушей достославного города Ульбурга, моим соседом оказался бедолага Фиц-рой, пребывавший мертвецом не меньше недели, а то и двух. А тут трупик свеженький, вонять не скоро начнет, а коли начнет, в коридор выкину, чтобы спать не мешал. Но, скорее всего, вервольфы спохватятся гораздо раньше и явятся, чтобы отыскать сородича.

Стоп, а чего это я лежу? Надо воспользоваться моментом, осмотреться (ага, в темноте), но хотя бы так, как смогу. Встал, открыл дверь, высунулся наружу и прислушался — нет ли шагов? Кажется, все тихо и оборотней пока не встревожила задержка собрата. Эх, мне бы немножечко света, чтобы рассмотреть дверь и коридор, но пришлось все делать наощупь.

Так, дверь в камеру запирает увесистый деревянный засов. Взять бы его себе, пригодится, но не вытащить. На самой двери металлическая скоба, а засов входит в паз, выдолбленный в косяке. И дверь я напрасно хвалил. Крепкая, но косая, доски наехали друг на дружку, того и гляди вылетят. А что с косяками? Как я и думал, деревянные (а какими еще им быть?), плохо отструганы. Нет, они вообще не отструганы, а кое-как вырублены. Вон, уже и занозу засадил. Зараза… Едва не засунул в рот палец, но спохватился. Руки и так грязные, так еще и кровь оборотня в рот затащу. Нет, я понимаю, что ничего не случится, в вервольфа не превращусь, но лучше не пробовать.

Вытащив нож, вставил его между косяком и стеной, провел лезвием туда-сюда, вверх-вниз, установив, что между деревом и камнем, по всему периметру, сплошной зазор. Косяки просто кое-как прилажены к стенам, а должны быть сцеплены с камнем. Руки бы оторвать тому каменщику (или плотнику?) что вставлял косяки. И чего это я, как дурак, о засове переживал, гадая, как мне открыть дверь, а тут достаточно пнуть ее изнутри, вылетит вся коробка. И как она до сих пор не рассохлась и не выпала?

Камеру вырубили в скале давно (возможно, во времена гномов) и, скорее всего, тогда косяки надежно крепились к камню (наверняка до сих пор отверстия есть), дверь прочная, крепко сбитая, но со временем дерево истлело. Лет сто, а может и меньше, в камеру вставили кое-как сработанный дверной блок. Эх, Фриона-Фриона, понаделала ты «сверсуществ», у которых руки не из того места растут. Подозреваю, что сам изготовил бы и приладил дверь еще хуже, чем вервольфы, но с меня какой спрос? Надо будет, заплачу монетку, все сделают.

Решив, что разведки на сегодня достаточно, а я сам заслужил небольшой отдых, опять улегся на пол камеры, нащупывая впотьмах «подушку». Нащупав, едва не подскочил на месте. Ведь только что здесь лежал человек (ладно, существо, похожее на человека), а теперь нечто мохнатое, с обрывками тряпок.

— Дедушка-домовой! — заорал я, надеясь, что брауни меня услышит и явится.

К счастью, домовой услышал и явился без промедления. В камере стало светло, а старик, разумеется, сразу же принялся на меня ворчать.

— Ты зачем на собаку рубаху одел? Вон, еще и штаны на нее нацепил.

Домовой брезгливо потянул на себя штаны и они легко сползли с задницы волка.

— Нет, ну ты скажи, зачем собаке штаны?

— Так это не собака, а волк, — авторитетно пояснил я, потом поинтересовался. — Ты что, волков никогда не видел?

— Откуда я их мог видеть? — хмыкнул старичок. — Я же душа дома, а не поляны какой-нибудь и не пещеры, а волки по домам не расхаживают. Шкуру один раз видел, во дворе валялась, так что с того? А что, волки нынче в штанах разгуливают?

По домам волки пока не гуляют и, очень надеюсь, что и впредь не станут, без разницы — в штанах или без. Я собрался рассказать брауни о том, что этот волк несколько минут назад был человеком, но случилось странное — мертвый зверь начал мерцать серебристым светом, затем опять превратился в труп человека, вновь замерцал, снова обернувшись в дохлого волка — менялся у нас на глазах раз пять, а потом пропал, оставив после себя только драные штаны.

— Ни… себе! — с чувством выругался домовой.

Я с уважением посмотрел на старика. За двадцать с лишним лет службы в наемниках слышал много ругательств, но такого затейливого ни разу. Нет, запоминать слова, что сказал дед, не стану. Брякну как-нибудь перед Кэйт, стыда не оберешься.

— Вот, сподобился настоящего оборотня увидеть, — выдохнул дедушка-домовой. — Тьфу ты, дрянь-то какая. А сам-то что скажешь?

— Надоело мне здесь сидеть, — пожаловался я старику.

— Коль надоело, чего сидишь? — хихикнул тот. — Я еще в прошлый раз углядел, что дверь с косяками на соплях держится. Толкни, сама вылетит.

— Вылетит, — вздохнул я. — И что потом?

— А, так здеся везде темно и ты дороги не знаешь? — догадался старик. — Тут, парень, не знаю, чем и помочь. Хочешь, чашечку кавы для бодрости принесу?

— Хочу, — кивнул я и нахально добавил. — А еще булочек хочу и печенку жареную, как у Курдулы. Не ее личную печень, а ту, что она жарит, — зачем-то уточнил я. — Который день всухомятку, надоело.

— Курдула, как ты уехал, печенку не жарит, — вздохнул старик. — Мол, чегодобро переводить, если ее кроме господина графа никто не ест? Так что, давай вертайся скорее, я тоже печенку люблю.

— А что без меня едят? — заинтересовался я. — Или сидят на сплошной каше да пареной брюкве, как в прежние времена?

— Ну, не придумывай. Зачем на одной каше сидеть? И рыбку готовят, и мясо. Но больше всего курочку предпочитают. Кэйтрин мясо цыпленка уважает, только белое и не жареное, а вареное, а старый Томас — окорочка.

— Ну, я бы от окорочков тоже не отказался, — облизнулся я. — Чтобы они жареные были, с перчиком, да с чесночком.

— Эх, у Курдулы с кухни опасно окорочка тащить, — почесал домовой затылок. — Она не посмотрит, что я дух дома, враз сковородкой засветит. Потом, конечно, попричитает, поплачет, страдать долго будет, извиняться, но мне-то придется с шишкой ходить.

— Подожди, если ты дух, откуда шишки возьмутся? — удивился я.

— А сковородке без разницы, кому шишки садить — человеку ли, душе дома, а то и хозяину, — наставительно отозвался домовой. — Сковородка — самая главная вещь на кухне, почти священная.

— Почему сковородка? Не горшок там, не котел?

— Котел — он большой, да его и брать неудобно, чтобы в лоб бить, а горшок, так тот сразу разобьется. Вот, сковородка, да ежели с ручкой — самое то. И в руку удобно ложится, и ничего с ней не сделается.

Опять брауни шутит. Курдула, разумеется, баба склочная, но даже у нее хватало ума не связываться с духом дома, а уж про то, чтобы бить того сковородой, ей и подумать страшно.

— Ладно, если окорочков нет, принеси что-нибудь другое, на твое усмотрение. Еще хорошо бы, чтобы ты факел с собой прихватил и меч.

— Я тебе что, осел, чтобы загружаться? — привычно огрызнулся старик, потом с грустью сказал. — Факел добуду, а меч, ты уж меня прости, не смогу.

— Да у меня в кабинете коллекция целая, клинки все заточены, рукоятки в порядке, бери любой, — удивился я.

— Понимаешь, нельзя мне оружие в руки брать. Вернее, брать-то могу, если оно со стены упало, чтобы на место повесить, или еще что-то, в пределах дома. Нож, которым я путы резал, куда ни шло — хозяина освобождал, а что-то большое никак нельзя, не пронесу я его.

Домовой исчез, а я принялся-таки обследовать собственные карманы. Так, в этом носовой платок, пара монет, но обе медные, потому что кошелек с серебром оставлен в мешке, не пригодятся. Здесь кремень и кресало, это понадобится, если домовик принесет факел. Тут шнурочки, они часто бывают нужны, но сейчас-то что с ними делать? Еще железки, совсем небольшие, изогнутые— это я прихватил отмычки, ожидая, что коли захватят в плен, закуют в кандалы, а я, такой хитрый, их отомкну. Повезло, что не заковали, не уверен, что справился бы с замком. Нет, точно бы не справился, для этого еще и умения нужны и талант, да и кандалы чаще всего бывают простые, без замка, а с отверстием, куда кузнец вставляет заклепку. Имеется еще пара коротких ножевых лезвий — по два дюйма каждое, без рукояток. А вот они е могут пригодится.

Итак, мне требуется оружие, способного разить оборотней, но ничего подходящего нет. Может, разломать дверь, вытащить из нее доску, расщепить, то есть, расколоть на части и ту, что тоньше, заострить, превратив в копье? Мысль интересная, но невыполнимая. Доску, предположим, я выломаю — и оборотни ничего не услышат, не прибегут на шум, но чем расколоть? Толщина изрядная, нужен топор, а не нож, да и копье для сражения с вервольфами не годится. Пока одного протыкаешь, остальные раздерут на части. Так что же делать? Сразу на ум пришла «мудрая» присказка: «Что делать? Снимать штаны и бегать!» Хм, а ведь это мысль.

Я взял в руки штаны, оставшиеся после исчезновения оборотня и принялся их обследовать — мять, щупать, пробовать на разрыв, (на зуб не стал пробовать!) и пришел к неутешительному выводу, что материал дрянь, ткань обветшала и сгнила. В общем, полная хрень. Фриона либо не обращала внимания на гардероб своих «деток», либо экономила. Что ж, придется немного поработать.

Выбрав одно из лезвий поострее, принялся нарезать «трофей» на узкие ленточки. Увлекшись, для удобства едва не взял кусок материи в зубы, но от штанов исходила такая вонь, что побрезговал.

Что ж, исходник у меня есть, остается сплести косу. Сколько ленточек взять? Три маловато, возьму четыре, хотя плести сложнее.

Наверное, если у меня когда-нибудь (надеюсь на это!) будет дочь, то сумею заплетать девочке косички, а еще плести ей венки из самых красивых полевых цветов, но сейчас я изготавливал ремешок для кистеня, не зная, что приспособить под ударный груз. Гирьки я не найду, ничего тяжелого при себе нет… Ну, коли нет, надобно отыскать.

Я опять принялся ощупывать стены, надеясь, что наткнусь на какой-нибудь выпирающий камушек, который сумею вытащить, но, увы, ладонь нашаривала только гладкую поверхность. И не лень же кому-то было стараться, чтобы все получилось гладенько, без зазоров! Значит, опять все упирается в дверь и в прямом, и в переносном смысле.

Стараясь шуметь потише, поминутно останавливаясь и прислушиваясь, сумел осторожно снять дверь с петель, приставил ее к стене, а потом принялся вытаскивать косяки. Поверьте — производить свои действа наощупь, в кромешной тьме, очень непросто.

И вот тут-то и подвернулась удача — сумел нашарить в одной из дыр, куда, вероятно, когда-то и вставляли крепление, небольшой скол, надавил и получил кусочек гранита. Да, небольшой, но если пристукнуть им с краю…

Все получилось и у меня в руке оказался кусок камня, размером с кулак. Взвесив его на ладони, мысленно хмыкнул — легкий, надо бы тяжелее, ударил по сколу еще разок. Вот, теперь самое то! От воодушевления показалось, что начал что-то видеть впотьмах. По крайней мере, уже не чувствовал такой беспомощности, как в самом начале. Или в туннель все-таки проникал свет? Нет, не могло такого быть.

— Трудишься? — отвлек меня брауни, появившийся в камере с корзинкой.

— Угу, — кивнул я, воспользовавшись свечением от домового, чтобы осмотреть будущее оружие. А что, вполне себе симпатичный осколок, только его нельзя сразу на косы крепить, изрежет. Значит, не зря я шнурочки взял, пригодятся.

— Извини, задержался, — повинился брауни. — Окорочка искал, факелы. Давай, жуй, а за кавой позже смотаюсь. И еще — умой-ка руки, а заодно и морду — смотреть тошно, я тут тебе и водички прихватил.

— Молодец дедушка! — обрадовался я.

Держать тело и белье в чистоте — первая заповедь наемника. Грязнули долго не выживают, загибаясь не от вражеского клинка или стрелы, а от коросты да от болезней. А если не получается помыться, то хотя бы почаще мыть руки, чтобы не заносить всякую грязь в собственный рот. Увы, не всегда под рукой оказывалась вода и мыло, но я старался, по мере возможности, омывать тело и стирать белье.

Умывшись, напившись, почувствовал себя значительно лучше. Заодно можно занозу вытащить. Я-то о ней почти забыл, сама напомнила. Теперь можно и окорочками заняться. Ух, вкусно!

— Дедуль, а сам-то чего не ешь? — спохватился я, когда в корзинке остался последний окорочок и единственный кусок хлеба.

— Да сытый я нынче, — похлопал брауни себя по животику. — Курдула нынче пирогов напекла — Кэйтрин ждала, так мне пара кусков перепало. Доедай, а я за кавой пошел.

Кава — так и не выяснил, откуда старик ее таскает, как всегда, оказалась выше всяких похвал и меня даже разморило, накатилась лень. Чтобы ее побороть, спросил:

— Дедушка, а ты в лагерь не заскочил?

— А как я туда могу заскочить, если тебя там нет? — пожал плечиками старик. Вздохнув, добавил. — Пытался, по правде-то говоря, да не смог. Даже мага не смог увидеть.

— Ну, ничего страшного, — утешил я сникшего брауни. — Ты у нас и так очень сильный. Вон, куда только не мотаешься.

— Я? Сильный? — хохотнул старичок. — Я весь такой же, что и прочие домовые, это хозяин у меня не от мира сего… Ладно, не ломай голову, пора мне. Ах да, голова у меня дырявая, — хлопнул старик себя по лбу. — Я же тебе еще фунт соли взял, авось пригодится.

Дед, оставив меня в неведение — отчего это я не от мира сего, пропал, утаскивая с собой не только корзинку с пустой посудой, но и единственный источник света, а я, поколебавшись пару минут — поспать ли, довести ли оружие до ума, решил-таки доделать кистень. Уж сделано, так и сделано, а поспать я еще успею.

Аккуратно оплел камушек кожаными шнурочками, стараясь сделать обвязку как можно плотнее, а уже потом принялся прилаживать к нему «косу». Не поленившись, соорудил еще и темляк, чтобы кистень не выскочил из руки. Махнул крест-накрест несколько раз, остался доволен. Что ж, оружие получилось неказистое, крестьянское, но от этого не менее убойное.

А брауни молодец. Я же узнал про соль ему ничего не сказал, не заказал, а он ее сам принес. Может, сделать еще один кистень? Нет, мешочек легкий, не пойдет. Рассыплю-ка лучше соль по карманам.

Что ж, я готов. Если не знаешь, что делать, начни делать хоть что-нибудь, а там все само пойдет. Главное, не закисать и не сидеть сиднем, ожидая развития событий, потому что события следует создавать самому.

Глава восемнадцатая

Схватка с вервольфами

Странно, что до сих пор ни один из оборотней не прибежал к моей камере, не проверил — куда подевался собрат? А должны бы. Я не великий знаток волков, да и не нужно им быть, чтобы знать, что у волков, как и у собак и слух, а уж тем более нюх, весьма отменны. И что же? Они давно должны были услышать предсмертный визг, падение тела, почуять запах крови и смерти. Я тут извелся, в ожидании нападения, собрался изготавливать баррикады из пересохших дверей, а их все нет. Может, «сливаясь» с людьми, волки не только что-то приобретают, но и теряют? Ну, не бывает так, чтобы кто-то сумел стать слишком «универсальным». Всякое оружие хорошо, если только правильно его применить. Булава ничем не хуже копья, только она его не заменит. И не стоит брать стрелу в руки, чтобы проткнуть кольчугу, а меч никто не станет накладывать не тетиву.

Не знаю, удачный пример или нет, но если взять, скажем, тяжелую пехоту — детище моего дядюшки Рудольфа, в которой я отслужил целых пять лет, то при всех достоинствах, таких как способность схватиться с рыцарской конницей и, не дрогнув, нанести ей ущерб, устойчивостью к атакам легкой пехоты противника, у нас имелось и множество недостатков. Атаковать кавалерию мы не способны (один-единственный случай не в счет), а если сражение длится долго, то очень скоро выдыхаемся и устаем, а если обстреливают лучники, то даже при крепкой броне и щитах, все равно уязвимы, потому как, как не закрывайся, стрела все равно отыщет зазор, а то и пробьет насквозь любой панцирь. И еще — а это немаловажно, отыскать парней из простонародья, крепких, способных таскать на себе кучу железа, очень сложно. И учебный лагерь, где я наматывал круги в тяжелых доспехах, тоже вставал не в пфенниг, а в тысячи талеров. Поэтому, сам король Рудольф, потешившись со своей игрушкой, в конце концов вернул все на круги своя. Есть рыцарская конница, способная вскрыть вражеский строй, а есть пехота, состоящая из лучников и копейщиков.

И то, что вервольфы способны не есть, не спать, на самом-то деле не так уж и хорошо. Уверен, что все имеет свою обратную сторону. Какую именно, сказать пока не могу — я не лекарь, и не маг, но что-то такое есть. Узнаю, обязательно расскажу. Покамест, вместо того, чтобы размышлять, нужно действовать — идти в бой без разведки, без языка и даже без рекогносцировки местности. Нет, так неправильно и непрофессионально. Лучше считать, что я как раз и провожу разведку боем, а заодно изучаю местность, где развернутся боевые действия. Вот, нашел подходящее определение и стало легче.

Кремень, ударившись о кресало, высек искры, запалившие факел. С непривычки показалось, что в яркий день посмотрел на солнце, даже ослеп, перед глазами заплясали «зайчики». Пришлось отвести руку в сторону, смежить веки и переждать несколько секунд. Зрение восстановилось, хотя «зайчики» еще плясали. Подумалось — а что бывает с теми, кто провел в темноте не сутки, как я, а гораздо дольше, а потом вышел на яркий свет?

Имущества у меня немного, ничего не забыл, ножи прибраны, второй факел сунут за отворот камзола. Плащ стесняет движения, но пусть висит.

С факелом шагать по длинному коридору веселей. Я шел, попутно освещая стены, выискивая — нет ли здесь дверей, за которыми томятся узники, вроде меня? Может, проку от них никакого, а может, чем-то помогут, а мне любая помощь сгодится. Пусть даже не дерутся, а просто подержат факел — уже неплохо.

Но ожидания оказались напрасны, на всем пути видел только глухую каменную стену, поблескивающими вкраплениями. Нет, не серебро и уж конечно не золото, а обычный гранит. Не помню, что там блестеть должно?

Чем ближе подходил к главному залу, где получил «аудиенцию» у колдуньи, тем явственнее доносился какой-то шум. Поначалу не очень внятный, но постепенно, когда в темноте туннеля проявилась огромная дверь, он стал гораздо четче и уже можно было расчленить на составляющие — звериное рычание, вскрики, падение тел и звуки ударов, а еще чья-то совсем невнятная или неразборчивая речь. Стало быть, началась схватка, хотя нет характерного лязга клинков. Кто с кем воюет? Неужели латники отыскали логово оборотней?

Я попытался открыть дверь, потянув на себя — не получилось, толкнул в другую сторону — поддалась на треть дюйма. Не мудрствуя лукаво поднес факел.

Огонь облизывал сухое дерево неторопливо, даже медленно, а оно все не загоралось. Приплясывая от нетерпения, я подгонял ленивое пламя то крепким словом, то просьбой и тут, вроде и неожиданно, дверь вспыхнула, да так, что я едва успел отскочить в сторону не опалив морду. Ладно, что нет бороды и усов — их бы не спас.

Как только пламя спало, я от всей дури пнул в середину двери, раскрывая еще горевшие створки.

Внутри действительно шло сражение — десятка два гномов (откуда взялись?), с фонарями, висевшими на груди (вот откуда свет!) храбро атаковали вервольфов, численно превосходивших их раза в два. Особо разглядывать некогда, но успел узреть, что лишь половина тангаров имела доспехи и настоящее оружие, а остальные — в простых куртках и войлочных шляпах, с кирками.

Гномы дрались отчаянно, но бестолково. На полу уже лежит не меньше пяти тяжело раненых, а то и убитых тангаров, а вот тел их соперников не увидел.

Я где-то слышал, а может читал, что гворны, сиречь гномы — непревзойденные рудокопы и металлурги (с этим не спорю), еще и могучие воины. Гворн в доспехах, вооруженный секирой, справится с опытным воином, а в едином строю малорослики сметут любую армию мира. А вот здесь, извините, у меня имеются сомнения. Если ты занимаешься ремеслом, уделяя ему десять часов в сутки (а гворны, говорят, трудятся по четырнадцать), где взять время на воинскую подготовку? Кирка, как оружие, штука отличная, ею можно сражаться, словно клевцом, только вначале стоит потренироваться. А как можно держать строй, если до этого ты никогда не стоял плечом к плечу со своими товарищами, не учился прикрывать соратника щитом? А ведь мало удержать строй, надо еще и драться, а этому предшествуют долгие часы тренировок. Нет, не верю. Либо ты мастер в ремесле или торговле, в целительстве, да в чем угодно, либо ты опытный воин, а третьего, сочетавшего в себе и то, и другое, не бывает.

Вот, заметно же, что среди сражавшихся гномов есть профессионалы, знающие, с какой стороны хвататься за меч. Те, у кого оружие и доспехи — верно, из купеческих охранников? — имеют представление о том, как следует воевать — эти прикрывают друг друга, бросаются в короткие контратаки, отбрасывая вервольфов, а иной раз и наносят волко-людям удары в жизненно важные органы, а вот те, что с кирками, явно «цивильные», только вчера вылезли из штрека. И силушки им не занимать, а вот умения не хватает. Враг — это не горная порода, не способная уйти от удара или ответить обидчику.

Но самое худшее, что «цивильные» сражались каждый сам за себя. Вон, два верфольфа атаковалиодного из тангаров. Пока тот отмахивался от первого, второй оборотень, резко подпрыгнув, сомкнул зубы на шее гнома, а стоявший рядом «цивильный», вместо того, чтобы прийти на помощь товарищу, пытался врубиться киркой в строй вервольфов, которые не принимали бой, а разбегались.

Мои размышления не мешали выбрать выгодную позицию для атаки и отыскать добычу для самодельного оружия. Итак, первой «пробой» для кистеня стал подраненный и отковылявший в сторону оборотень, пытавшийся зализать перебитую кайлом лапу. Бросок — и кусок гранита встречается с лобастым лбом, сминая череп, а вервольф, не успев даже заверещать или заскулить, падает на каменный пол, сучит лапами и начинает мерцать, превращаясь в человека…

Дальше дело пошло веселее. Пока вервольфы осознали, что их атакуют с тыла, я успел уложить пару мохнатых тварей, взламывая кистенем черепа, хрустевшие, словно куриные яйца под сапогом пьяного мародера. Думается, что настоящие волки, да и люди, скорее всего, уже кинулись бы на меня. А эти изволили обернуться только тогда, когда мой гранит лишь скользнул по черепушке вервольфа, а тот успел заверещать.

Вот, теперь волко-люди взялись за меня. Один прыгнул слева, но наткнувшись мордой на факел, завизжал, откатился в сторону, прямо под ноги «цивильного» тангара, а тот, надо сказать, не сплоховал, одним ударом пробив череп оборотня.

Нет, даже дикие псы из Черного леса, с которыми как-то довелось столкнуться, дрались правильнее и более умело, чем эти. Ну почему эти твари пытаются непременно перервать горло, забывая про руки, ноги и пах? Почему человеческий разум, присутствующие в телах волков, не подскажет простейший способ борьбы с тангарами — одному оборотню броситься под ноги наступающему, уронить его на пол, а другим накинуться сверху?

Видимо, на навыки все-таки влияет смешение человеческого и волчьего сознания и, не в лучшую сторону.

Ох ты, тоффель посередине, и ёшкин оползень во всю спину! Метнул кистень, в кого-то попал, но в натянутую «косу» впился зубами вервольф, повис на ней, подтягивая меня к себе. Пришлось бросать испытанное оружие, прикрыться факелом, а потом, выхватив второй факел, быстро его поджечь и размахивать огненными палочками перед мордами вервольфов, держа их на почтительном расстоянии. Но так долго продолжаться не может. Первый факел уже чадит, языки пламени моргают, норовя потухнуть, второго тоже надолго не хватит.

— Артакс! — заорал один из тангаров. — Держи!

Я не успел выругаться, потому что в мою сторону уже летел клинок. Приготовившись его пропустить, не рисковать (правильно бросить меч гном не сумел, а пальцы мне ни один маг назад не приставит!), но как-то так получилось, что, выронив затухающий факел, сумел ухватить рукоять и, сжав ладонь, едва не завыл от счастья — это же собственный меч! Да с ним мне теперь сам тоффель не брат!

— У-а-а! — заорал я во всю мощь глотки.

От моего вопля кое-кто из вервольфов присел, самые впечатлительные напустили лужи, но кое-кто оказались храбрым не в меру. Хм… Ишь, рычать он на меня будет, скотина зубастая. Все, больше не будешь, без зубов и без нижней челюсти не порычишь, а уж тем более, не поскалишься. А ты куда лапы ставишь, кто разрешал заскакивать мне на грудь? Тьфу, еще и слюни во все стороны летят. И не скули, сам виноват, что остался без глаза и лапы.

Вервольфы, дравшиеся с гномами, осознав, кто здесь самый опасный противник, развернулись едва ли не одновременно, устремились ко мне, спеша нырнуть под клинок и вцепиться в глотку. Ага, подставлю я свое горло, как же…

Метнув в наступавших вервольфов факел, отчего они шарахнулись, сорвал с себя плащ и принялся махать им разные стороны, внеся сумятицу в ряды зверюг.

Гворны, получив мгновение для передышки, издали боевой клич и ринулись рубить и колоть беззащитные спины перевертышей.

Спустя пять, а может и десять минут все было кончено. Гворны пытались оказать помощь раненым, оттаскивали в сторонку убитых, а мне только и осталось, что наблюдать на серебряное мерцание, переход волчьего облика в человеческий, потом снова в звериный и, исчезновение.

Надо бы поблагодарить гномов за то, что отыскали мой меч, да еще и вернули его в критическую минуту. Да, надо бы, но вместо этого я отыскал свой затоптанный и потухший факел, убедился, что ткань, пропитанная маслом до конца не сгорела и отправился отыскивать помещение, где колдунья превращала людей в волков, и наоборот.

— Граф, постойте, мы с вами, — крикнул мне один из тангаров.