Будни наемника Шалашов Евгений

Глава тринадцатая

Первый день пути

За ночь меня никто не спалил, не попытался убить, и на рассвете я завтракал холодным мясом, горячей лепешкой и чашкой кавы.

— Вот, туточка, сыр сухой и орехи, — сообщил трактирщик, вручая мне узелок.

И хотя в моем заплечном мешке имелась провизия, отказываться не стал. И припас стоящий — места много не занимает, сытный, да еще от чистого сердца. Пристроив подарок к собственному свертку с салом и сухарями, крепко пожал трактирщику руку.

— От селения долго никаких трактиров не будет, — предупредил меня хозяин, хотя я об этом уже знал. Деревушек в этих краях мало, путников тоже, постоялые дворы устраивать не для кого, да и некому. В Силингии вообще с харчевнями плохо.

— Как хоть тебя звать-то? — поинтересовался хозяин, когда я уже собирался покинуть гостеприимный двор. Зачем ему это?

— Артаксом звать, — ответил я.

— Подожди, — ухватил меня трактирщик за рукав. — Скажи-ка, а откуда я твое имя знаю?

Хороший вопрос, как бы еще на него ответить? Нет, не знаю, отчего ему мое имя знакомо. Поэтому, вместо ответа мягко высвободился, похлопал мужика по плечу и пошел, а вслед услышал:

— Ну ешкин же оползень! Вспомнил, откуда я твое имя знаю! Ведь не поверит никто, что Артакс в старом амбаре ночевал. Плевать, главное, что сам знаю. А я теперь и амбар сносить не стану, пущай стоит, пока не сгниет.

Ишь ты, даже досюда докатилась известность. Слава, конечно, штука приятная, но иногда утомляет. Зато такого ругательства ни разу не слышал, надо запомнить, а если все закончится благополучно (тьфу-тьфу), закажу грамотку с указанием, что граф такой-то столовался в трактире и ночевал в старом сарае. Еще лучше сделать памятную мраморную плиту и высечь оное золотыми буквами. Да, а кому слать-то, если я имя трактирщика не узнал?

Вроде, явился рано, даже солнце толком не вылезло, но на «пограничной» дороге между Винне-Ноу и безымянным селением шла суета. Гномы-охранники, в доспехах и при оружии, рассредоточившись, внимательно следили за обстановкой, а гномы-грузчики деловито перегружали тугие кожаные мешки из невысоких повозок, запряженных мелкими лошадками, в обычные телеги. Ни лошадей, ни возчиков пока не видно. Может, упыри передумали и теперь гномам придется-таки везти драгоценный груз самим или сюда подойдут возчики — простые работяги? Впрочем, это я так, помечтал немного.

При моем появлении охранники забеспокоились, их руки потянулись к оружию, но тангар, бывший на полголовы выше остальных, в причудливом шлеме с крылышками и медной кольчуге, с секирой за спиной, бросил несколько слов на своем языке и все успокоились. Решив, что это и есть старший охраны, подошел, чтобы представиться, доложить, что в соответствие с указанием Его высочества (герцог проверять все равно не станет), поступаю в его полное распоряжение, но малорослик с крылышками оттопырил нижнюю губу и демонстративно отвернулся. Что ж, спасибо вам, господа тангары, что позволяете узнать, в чем же ваши проблемы, не прогоняете. Но все-таки, еще раз повторюсь — высокомерие в родстве с глупостью. И почему меня не предупредили о подобных метаморфозах гномов? Или никто об этом не знает? Но я человек скромный, навязывать собственное общество не собираюсь, а коли приказов мне отдавать не собираются, придется действовать сообразно обстановке. Поэтому, отошел в сторону и принялся рассматривать охранников. Любопытно ж узнать, чем вооружены легендарные гномы? В прошлый раз, при встрече с торговым обозом в Шварцвальде, было не до разглядываний.

Тангары не изменили традициям. Как и в первом, и во втором случае, охранников было восемь, а ведь могли бы увеличить количество стражи хотя бы до двадцати. Доспехи однотипные — кольчуги, плетеные из медной проволоки, шлемы, а вот оружие не отличалось единообразием. У кого-то секира, у кого меч. Один из гномов вообще держал на плече увесистую палицу, утыканную шипами. Плечи у парня широкие — шире моих раза в два, но от такого оружия устанешь, еще не ввязываясь в бой. Странно, что тангары используют дорогую и мягкую медь. Непрочно, да и кольчуга изрядно тяжелее, нежели из железа. Хотя, кто знает, этих тангаров? Скорее всего, раса рудокопов и металлургов получает медь при очистке серебряной руды и добавляют в нее что-то для прочности. Кольчуги, хотя и без горжетов, но вырез высокий и до горла добраться непросто.

Телеги, кстати, тоже не совсем обычные. По виду и размерам пейзанские, но где вы видели, чтобы повозки были похожи друг на друга, словно горошины из одного стручка? А тут одинаковые, да еще и с железными осями и колеса с металлическими ободьями.

Пока пялился на тангаров, к телегам начали подходить возчики с лошадьми и принялись их запрягать. Кто другой стал бы рассматривать людей, но мне интереснее лошади. Кобылки пейзанские, изрядно отощавшие за зиму — но еще не одры и ребра ни у которой не торчали. Смирнехонькие и, как бы и не боящиеся хозяев. Впрочем, есть много способов сделать лошадь покорной, а истязание — не самый лучший. Думается, «упыри-утопленники» тоже чему-то научились, чтобы не раздражать поселян. Можно добавить в сено зверобой или ромашку. А еще лучше сыпануть в овес сухой порошок — смесь осеннего молочая, валерианы и желтой сныти, тогда лошадь станет спокойной и даже веселой дня три, а то и четыре. И это еще не все известные мне способы, а сколько их существует на белом свете? Одна беда, что после употребления успокоительного порошка, конь помрет на четвертый или на пятый день.

Ах да, надо бы и на возчиков глянуть, пересчитать их, что ли. Хотя, чего их считать? Телег двадцать, лошадей тоже, стало быть, оборотней столько же. С пятерыми уже имел дело, запомнил их мерзкие рожи, у остальных не лучше. В случае схватки с тангарами не перепутаю.

Так, а что еще интересного? Вон, в телеги грузчики складывают толстенькие подстилки, вроде матрацев, какие-то мешки — не кожаные, а полотняные. Не иначе, провизия для гномов. Судя по запаху — вяленая рыба, копченое сало и еще что-то, не опознанное, но не требующее обработки или готовки. Вполне возможно, что костры разводить не планируют, а станут питаться всухомятку. Еще у каждого охранника при себе фляга, примерно с пинту. Моя собственная емкость поменьше. Обычно, к седлу гнедог приторочена баклага на полторы пинты, но то седло осталось вместе с Гневко в лагере, что должны разбить в паре миль от последнего места нападения.

А вот у возчиков я вообще ничего не углядел — ни мешков, ни узелков. Может, у них карманы набиты чем-то шибко питательным, вроде тех же орехов или сушеных ягод? Они и места много не занимают и сил придают. Но это вряд ли. Видимо, прав трактирщик, считающий, что «утопленники» ничего не едят. Любопытно, а гномы на это внимание обращали? Но возчики, коли они не люди, а непонятные существа (оборотнями я их называю условно, сам не видел их превращений), так тоффель с ними, едят они или нет. А вот где сено, где торбы с овсом для коней? Они что, не собираются кормить животину или рассчитывают на прошлогоднюю траву? В этих местах гораздо теплее, чем в Силингии, сухой травы в изобилии, но как же животине без овса? А может, я слишком себя накручиваю, маюсь пустыми подозрениями, а возчики на самом-то деле приличные люди, а у них по дороге расположены места, где заранее складировано и сено, и овес? Ладно, посмотрим.

Прикинув, сколько времени придется провести в пути, снова порадовался, что догадался прихватить провизию, а ведь поначалу рассчитывал, что гномы-охранники возьмут меня на довольствие. Ага, как же. А еще надо сказать большое спасибо хозяину трактира. Не знаю, пригодятся ли его метательные ножи (впрочем, серебро оно всегда серебро), в вот сыр с орехами точно.

Вон, возчики запрягли коней, а обоз, без всяких пышных речей, слез и прощаний, тронулся путь. Гномы-охранники выстроились попарно, по обе стороны, каждая пара контролировала пять телег. А я подождал, пока последняя повозка не покажет корму и пристроился сзади, изображая арьергард.

Сзади хорошо просматривался обоз. Окинув взглядом способ построения и количество охраны, мысленно ухмыльнулся. Эх, будь я атаманом разбойничьей шайки, то на каком-нибудь повороте заполучил все здешнее серебро. Несложно нашпиговать стрелами одну половину гномов, а потом разделаться со второй. Конечно, охранники окажут яростное сопротивление, но серебро того стоит. Может, тряхнуть стариной? Шучу.

Кони шли медленно, сообразно короткому шагу гномов и горной местности, отстать невозможно, но поначалу пришлось приноравливаться делать собственные шаги чуть короче, а это, я вам скажу, тоже не просто, но примерно за милю удалось и, я опять погрузился в раздумья. Снова задумался об изменениях, происходящих с гномами, когда они приближались к родным горам, попытался отыскать разумный ответ, потом плюнул.

Удивительно, что Димдаши, которых мы с магом долго уговорили взять меня в качестве охранника серебряного обоза, по возвращению в Винне-Ноу, не передумали. Не передумали, не забыли, да еще и старейшин сумели убедить нарушить традиции. Впрочем, есть у меня подозрение, что оба Димдаша — и старший, и младший, не просто посланники Совета старейшин, а кто-то повыше. Допустим, если бы герцог отправил меня в некое государство с подобной миссией, я не рискнул бы разбрасываться обещаниями, как бы меня не уговаривали. Посланник — это исполнитель воли главы государства, неважно — единоличного или коллегиального, его голос, если хотите, но не более. И есть момент, показавшийся подозрительным с самого начала. Никак не поверю, что старейшины смогли предугадать создание Малого тайного совета, да еще и заранее разрешить своим соплеменникам стать его членами. Такие вещи долго обдумываются и согласовываются.

Впрочем, в настоящий момент ломать голову над тем, кем же на самом деле являются старший и младший Димдаши, не самое важное. Интереснее иное. Известно, что охрана обоза не оказала сопротивления. Странно. Двадцать безоружных возчиков, пусть и таскающих при себе ножи и дубинки, против восьми вооруженных охранников — несерьезно. Я сам бы завалил пятерых, а при прикрытой спине и десятерых. Тангары-охранники — опытные воины, что видно и по манере держать оружие и легкости, с которой носят доспехи. Гномы изрубили бы возчиков в капусту, отерли пот, а потом задумались — а что им дальше-то делать, как с конями управиться? Ну, как мне кажется, в конечном итоге сумели бы довести обоз до места назначения. Так что же произошло? Почему охранники так легко и просто подставили свое горло?

И маг, и Димдаши уверяют, что гномы, как и я, не подвержены магии, значит, их не заколдовывали. Допустим. Но кто сказал, что нет иных способов сделать существо смирным и покорным, кроме как с помощью колдовства? Если испуганного коня можно успокоить с помощью травок, так почему этого нельзя сделать с гномами? А еще можно усыпить. Вон, меня самого как-то напоили квасом, в который фрау сыпанула сонного порошка, а очнулся я спустя сутки, в тюрьме под городской ратушей. Стало быть, надо присматривать за возчиками, следить, чтобы они не подсыпали что-нибудь в еду или питье малоросликов. С пищей проблем возникнуть не должно — готовить похлебку они не станут, а если оборотни попытаются влезть в мешки, так гномы это сами увидят. А вот с водой… А что с водой? Фляжек надолго не хватит, воду они станут набирать из ручьев, которые отравить невозможно. Это, чай, не колодец внутри города или замка. Хотя, если сказать по правде, то ни разу за свою длинную военную карьеру не видел, да и не слышал даже, чтобы захватчики засылали лазутчика внутрь осажденной крепости травить питьевую воду. Это сколько же яда потребуется вбухать? Знаю, что в жарких восточных странах, источники и колодцы приводят в негодность, сбрасывая в них трупы людей и животных, но у нас так не принято.

Мы двигались час, второй, а потом и третий пошел. Гномы шли неспешно, как будто не уставали, возчики вообще не чувствовали ни времени, ни дороги, а вот я бы с удовольствием передохнул. Прошли уже те времена, когда хаживал в доспехах по несколько часов. Но я-то сам виноват, надо иногда разминаться, но лошади меня беспокоили больше. Гневко, уж на что силен и вынослив, но все равно, каждые два-три часа стараюсь дать ему небольшой отдых, хотя он не всегда соглашается с этим.

Через час я не выдержал. Собравшись с силами, перешел на обычный шаг и, слегка ускорившись, обогнал обоз. Повернувшись лицом к каравану, поднял вверх руки и скомандовал:

— Всем стоять!

Передней телегой управлял тот самый вожак. Он, словно не видел меня и не слышал, продолжая движение вперед, только не рассчитал, что лошадь — если она не взбесилась, никогда не наступит на человека.

Так и случилось. Лошадиная морда остановилась на уровне моего лица и, как мне показалось, губы кобылы с благодарностью ткнулись мне в лоб.

— Т-ты… — прошипел бригадир возчиков. — Сойди с дороги.

Вожак уже схватился за нож, я приготовился выхватить меч, но к месту нечаянной остановки уже подходил тангар с крылышками на шлеме. Он посмотрел на меня, перевел взгляд на бригадира возчиков.

— Достопочтенный хозяин, — осклабился в волчьей улыбке вожак. — Прошу меня извинить, но этот человек мешает нам продолжать путь. Прикажите, и мы сами уберем его с дороги, чтобы вам не пришлось пачкать руки об эту грязь.

Ох, как же мне захотелось выхватить меч и смахнуть голову с плеч этого урода (не уверен, что еще раз получится, но попробовать можно), однако, сдержав порыв, спокойно сказал, глядя в глаза гному:

— Лошадям требуется дать небольшой отдых — двадцать минут, полчаса. Поить их не обязательно, это можно сделать попозже, в середине дня, но передышка необходима.

— Он лжет, — вытаращил глаза вожак. — Наши кони способны идти без остановки до самого вечера.

— Способны, — не стал я спорить. — Но, если они сейчас не отдохнут, а потом ты их не станешь поить, завтра они не сдвинутся с места, а послезавтра сдохнут.

Не стал обещать вожаку кары небесные за оскорбления. Зачем сотрясать воздух?

Гном с крылышками, выслушав мою речь, неожиданно заговорил:

— Отдых для лошадей — двадцать минут. Еще через два часа делаем полуторачасовой привал. Коней не кормить, но напоить обязательно.

Сказав сразу так много слов, начальник охраны повернулся и ушел к своему напарнику, в середине строя, а бригадир возчиков, поклонившись спине тангара, в очередной раз пробуравил меня ненавидящим взглядом (вроде, дырку не провертел?), махнул рукой подчиненным, а те сразу же ослабили вожжи, встав возле телег, словно истуканы.

Двадцать минут прошло быстро, но я успел слегка отдохнуть, сделать пару глотков из фляги, развязать мешок и запустить руку в сверток с орехами. Вытащив штучек десять, запихал их в карманы, чтобы идти было не так скучно.

К середине дня мы вышли к ручью. Теперь уже сам начальник охраны махнул рукой, скомандовав остановку. Телеги замерли, но возчики не спешили выполнять свою работу, зато гномы, обменявшись гортанными репликами, резво рванули вперед. Что они там увидели? И отчего вдруг сердито заорали вороны, разлетавшиеся в разные стороны? Пернатых было так много, словно в этом месте недавно случилось если и не великое сражение, то схватка, после которой остались трупы.

Решив, что раз старшие начальники команды не подают, то я вправе оставить тыл незащищенным. Сделав с десяток шагов, глянул и понял, отчего вдруг случилась паника и, почему разлетелись недовольные птицы — в берег ручья был вкопан столб, к которому привязан мертвец. Надо ли говорить, что горло несчастного разорвано, живот вспорот, а внутренности валялись на земле? Неподалеку лежала мертвая лошадь, с теми же повреждениями. Скверно. Но самое скверное, что несмотря на то, что над телом успели потрудиться вороны, превратив лицо в окровавленную маску, а платье в лохмотья, я сумел узнать этого человека, потому что на нем были остатки одежды, в которую герцог одевал своих латников.

Глава четырнадцатая

А вот и оборотни

Думал, что придется хоронить парня в одиночку, но неожиданно на помощь пришли гномы. Я-то собирался вначале отвязать тело, осторожно его снять, но двое тангаров принялись дружно вытаскивать из земли бревно вместе с мертвецом. Немного переусердствовали, потому что столб на поверку оказался трухлявым стволом какого-то дерева, воткнутым в кротовью нору и в крепких руках тангаров он сразу же развалился, а я едва успел поймать на руки мертвеца. Придется теперь замывать следы крови, но уронить тело на землю казалось кощунством, хотя покойнику, наверное, все равно.

Пока мы возились с трупом, вторая пара охранников, вооружившись кирками, очень кстати оказавшимися в телеге, принялась рыть могилу в каменистой почве, да так сноровисто, что за ними бы не угнались профессиональные могильщики с лопатами.

У людей бы начальник охраны отправил на грязную работу возчиков, не посмотрев, что те должны позаботится о лошадях, но здесь обслугу отвлекать от основной работы не стали.

Когда тангары углубились в землю на два фута, пошел сплошной камень, а кирки уже высекали искры, я махнул рукой:

— Достаточно.

Не вижу смысла долбить шесть футов, тем более в граните. Того, что выкопано, вполне достаточно, чтобы до трупа не добрались вездесущие вороны или звери.

Мы уложили труп латника в неглубокую могилу без гроба и без какого-нибудь покрывала, немного постояли и помолчали, а я шепотом попросил Единого принять душу безымянного латника в свое лоно, простить тому все его вольные и невольные прегрешения, потом бросил горсть земли на ноги парня, вытащил из кармана пфенниг и кинул вслед. Латник служил герцогу за плату, и у него должна быть монетка, чтобы отправиться в те края, куда он захочет. Впрочем, медяк, брошенный в могилу, это уже из обычаев наемников, которые соблюдаются крайне редко — то нет монет под рукой, а то и самой могилы.

Глядя, как гномы закапывают продолговатую яму, уже невесть в который раз за последнее время подумал, что парню, в общем-то, повезло. У большинства из тех, кто сражался со мной бок о бок, погибал, вообще нет никакой могилы. В лучшем случае камни, наваленные прямо на тело, но большинство находило свое последнее пристанище либо в оврагах, либо на дне реки, куда пейзане, стаскивали раздетые трупы.

— Господин граф, вы знали этого человека?

Ух ты, у главного гнома голос прорезался.

— Вы решили со мною заговорить? С чего это вдруг? — спросил я с иронией, через мгновение осознав, что вопрос прозвучал глупо. Разумеется, начальник охраны решил заговорить, раз задал вопрос.

— А разве старейшины не рассказали о наших традициях? — удивленно и, очень мягко спросил тангар, хотя мог бы обидеться.

— Как они могли мне что-то сказать, если я их не видел? — пожал я плечами.

— Разве? Насколько мне известно, вы знакомы и с главой Совета старейшин и его первым помощником.

Вот оно как. Димдаши — не просто высокопоставленные лица, а очень высокопоставленные.

— Я сегодня совершил очень серьезное преступление, за которое меня могут наказать, — продолжал гном. — Я заговорил с человеком на территории, отстоящей мене, чем за два дня пути от Винне-Ноу. Надеюсь, ограничатся годом заключения под стражу, но не дольше. Скажите — кем был мертвец?

Вот как. Опять какие-то традиции, табу… Что ж, коли два дня, то осталось недолго, потерплю. Авось послезавтра тангары смогут удовлетворить мое любопытство, а пока придется рассказывать мне самому.

— Этот человек — латник из отряда, отправленного герцогом, — пояснил я. — Об этом отряде вы должны знать от господ Димдашей. Скорее всего, он был отправлен в дозор, но его выследили и убили.

— Можно сказать, когда был убит воин?

Я слегка призадумался. Точно определить время смерти даже лекарь не сможет, тем более, нынче довольно прохладно, но попробую.

— Либо ночью, но, скорее всего, сегодня утром, — сообщил я, потом пояснил. — Могу ошибиться, но прошло от трех часов до четырех. Кровь застыла, но тело еще не окоченело, вороны не успели расклевать трупы — вон, у коня даже глаза не тронуты, хотя ими лакомятся в первую очередь. Опять-таки — сюда не успели сбежаться крупные падальщики, вроде волков или диких собак, а они чуют поживу издалека.

Про себя подумал, что падальщики наверняка здесь, они сейчас наблюдают за нами из укромных мест. Как только уйдем, явятся на пир.

Гном кивнул и отошел к своим. Не знаю, какие выводы сделал начальник охраны, а вот я понял, что помимо двадцати возчиков, с которыми предстоит вступить в бой, неподалеку есть еще существа, «присматривающие» если не за обозом, то за дорогой, и это мне не очень порадовало.

Кажется, все делали быстро, но все равно, из-за похорон латника стоянка затянулась почти на час. Плащ и камзол почистить не успел, только умылся да заполнил флягу водой и вновь зашагал за последней повозкой. Подумалось, что после экспедиции одежду придется кипятить в щелочи, а иначе не отстирается, а не испортится ли она после кипячения? Подумал, а потом посмеялся над самим собой. Я же уже не наемник Артакс, имевший одно-единственное платье на все случаи жизни, а граф и, стало быть, могу позволить себе обновить весь гардероб. Гораздо проще выбросить старую одежду или подарить ее симпатичному чучелу, чем мучить прачку.

Ближе к вечеру, когда мы вышли к реке и подошло время разбить бивак на ночь, я принялся с тревогой вглядываться в даль, беспокоясь — а не увижу ли очередной столб с обезображенным телом? К счастью, не увидел.

Возчики распрягли лошадей, напоили и отправили их искать себе корм, не озаботившись даже стреножить. Видимо, не беспокоились, что животные могут разбежаться. И на самом деле — пить кони пили, а вот ели без особого аппетита, а как бы по привычке, откусывая верхушки у самых высоких стеблей, не выбирая траву и даже не пытаясь сойти с тех мест, на которые их привели люди.

Существа, управляющие лошадьми, опять-таки ничего не ели и не пили, зато они уделили большое внимание повозкам, рядом с которыми пребывали весь день — осматривали и так, и эдак, залезали под днища, что-то там протирали и прочищали. И что уж там можно делать? Пыль вытирать? А еще старший упырь обошел все телеги, внимательно осматривая каждую.

У меня даже закралось подозрение — а не хотят ли возчики привести повозки в негодность — перекусить железные оси, пробить днище кузовов или хотя бы вытащить чеки? Но нет, ничего такого не увидел.

Гномы, выставив часовых, сели в круг и принялись перекусывать. Как я и предполагал, заморачиваться с варкой похлебки они не стали, костер на зажигали, но ужинали так обстоятельно и аппетитно, что мне стало завидно.

Но я не стал следовать примеру тангаров и давиться салом и сыром всухомятку. Развел для себя небольшой костер, вытащил из походного мешка медную кружку, вмещавшую пинту, сходил на речку и принялся чудодействовать — заваривать себе каву, благо, что при себе имелось немного молотых зерен. Запить холодную еду самым лучшим напитком в мире — это ли не счастье для уставшего человека? Тангары принюхивались, поворачивая носы к ароматам, но поделиться не попросили, а сам я не предлагал.

То, что не засну ночью, не боялся. Одна кружка, пусть и не маленькая, не в счет. Засну как миленький, тем более, что часовые выглядят вполне надежными и беспокоиться за сохранность собственного горла не придется.

Утром вышли так рано, как только смогли. Возчики, похоже, вообще не спали, потому что, когда я проснулся, лошади были уже запряжены. Верно, начальник охраны пытается нагнать время, потерянное из-за вчерашней задержки. Так всегда — потеряешь в пути один час, а он оборачивается тремя. Гномы опять не стали разводить костров, завтракая на ходу. Я бы лучше соорудил себе утреннюю кружечку ароматной кавы, не спеша выпил бы обжигающего напитка, а уже потом отправился в дорогу. Но разжигать костер времени не было, пришлось последовать примеру тангаров, хотя жевать, не вполне проснувшись, не велико удовольствие, а давиться вяленым мясом и сухарем, при этом передвигая ноги, совсем никуда не годится.

Так мы шли, в утренней тишине, прерываемой криками птиц, под слабый скрип тележных осей и легкий свист ветра. Будь здесь пейзанские телеги, с деревянными осями, скрип был бы гораздо громче и противнее, как ты не смазывай. Идиллия. Но я почему-то терпеть не могу, если все кажется хорошо и благополучно.

Мы шли, но через милю я потерял свой темп, выработанный вчера — показалось даже, что гномы слегка убавили шаг, пришлось опять приноравливаться. Спустя две мили привиделось, что и лошади стали передвигаться чуть медленнее, а тангары снова уменьшили шаг — не больше, чем на пару дюймов, но скорость передвижения замедлилось. И куда смотрит старший охраны, наш главный начальник? Он же совсем недавно спешил? Ну и ну.

Нет, я определенно становлюсь чересчур мнительным. И мне все здесь не нравится, все раздражает, и на все злюсь. Мало того, что не нравится сама экспедиция, высокомерные гномы, так бездарно отнесшиеся к организации перевозки, их нежелание поделиться своими проблемами. Понятное дело, что не нравятся возчики, от которых я каждую минуту жду превращения в волков, так теперь злюсь на весь окружающий мир. Попытался прислушаться к самому себе, определить — почему же я все-таки злюсь, чем недоволен? Да, избаловался за последние годы, сегодня спать пришлось почти на голой земле, ночью не выспался, а с утра остался без кавы. Согласен, причина для недовольства довольно-таки веская. Правда, ей бы пора развеяться. Все-таки, прошел пару миль, размялся и окончательно проснулся. По прежнему опыту знаю, что должен бы уже прийти в себя, войти в некое равновесие, но, как ни странно, злость, внутреннее беспокойство и недовольство не проходили.

Не нравится, что помимо птичьего крика, тележных скрипов, да слабого шума ветра, обоз сопровождает тишина: лошади не ржут, возчики не кричат на коней, не ругаются, не щелкают кнутами (хотя терпеть не могу, если животных бьют понапрасну), а охранники не разговаривают между собой. Гномы, не в пример молчаливее людей, но вчера они иной раз обменивались какими-то фразами, непонятными и, скорее всего ничего не значащими, но вели себя так, как ведут себя обычные солдаты в дороге, а сегодня молчат, словно воды в рот набрали. Вон, меня уже даже свист ветра раздражает. Да, отчего бы ему раздражать? Ветер свистит, но не видно ни колыхания уцелевшей с прошлого года травы на обочине, ни шороха полотна, которым укрыты возы.

Ветер вообще непонятный. Да и ветер ли это? Кажется, слышу пересвист и одновременно ничего не слышу. Как такое возможно? Может, это у меня в ушах свистит? Простудился, или еще что? Нет, не понимаю.

И гномы-охранники начали вести себя еще более странно. Вчера, целый день, четыре пары тангаров двигались четко и слаженно — убери телегу между ними, покажется, что охранники идут плечом к плечу, словно бы, держа строй, а сегодня наметился разнобой. Нет, скорее всего, мне это просто мерещится.

Не удержавшись, покинул свое место в хвосте каравана, пошел вперед, просматривая расстояние между парами тангаров. Нет, не мерещится. Все четыре пары уже рассыпались и гномы передвигались кое-как, «потеряв строй». Так они уже и ноги не поднимают, не сгибают колени, а шаркают подошвами по земле, словно доживающие свой век старики. Вгляделся в лица и, тут испугался по-настоящему. Вчера физиономии тангаров были хмурыми, но сосредоточенными, живыми, а сегодня они не выражали ничего. Лица одутловатые, глаза широко распахнуты, не моргают, словно уставившись в непонятную точку, изо рта некоторых охранников тонкой ниткой течет слюна, а руки безвольно болтались вдоль туловищ. Так выглядят люди, в пылу сражения получившие удар моргенштерном по шлему — жизнь еще теплится в них, а вот рассудок уже нет.

Вон, у того здоровяка, что таскал на плече тяжеленую палицу, оружие упало и волочится по земле, удерживаясь в руке только за счет темляка. Интересно, если кожа порвется, заметит ли хозяин потерю?

Ради опыта я толкнул одного из гномов в плечо. Тот, вроде, и не заметил тычка, а мне показалось, что толкнул не живую плоть, а камень.

Обоз вдруг встал, а гномы, словно повинуясь неслышной команде, начали приближаться ко мне. И сюда же направлялся ухмыляющийся вожак.

Я вытащил меч, прислонился спиной к телеге.

— Догадался? — поинтересовался вожак, подойдя ближе, но соблюдая дистанцию, чтобы не попасть под клинка удар.

— Нет, — не стал я врать. Не знаю, как оборотням всего за полдня удалось превратить гномов в безвольных существ?

— Я расскажу, а потом еще и покажу, — пообещал вожак, а потом властно скомандовал. — Возьмите его. Быстрее!

Не знаю, как ковылявшие со скоростью хромых стариков гномы сумели развить такую прыть. Я не успел и взмахнуть мечом, как тот оказался выбит, а каждая из моих рук стиснута в крепком захвате, потом мои конечности принялись выкручивать с такой силой, что едва не вырвали из плеч. Я даже не думал о сопротивлении, потому что истратил все силы на то, чтобы не застонать от боли.

— Свяжите его, — бросил оборотень и мои руки оказались стянуты за спиной моим же собственным ремнем, содранным с перевязи. — Посадите его на телегу, пусть смотрит.

Меня усадили на повозку, заботливо подложив под спину пару мешков с серебром, чтобы не упал.

— Ну, вы чего смотрите? Ложитесь и покажите нам горло, — ласково обратился главный оборотень к тангарам, а те, словно только того и ждали, послушно принялись укладываться на пыльную дорогу лицом вверх, стараясь задрать подбородки повыше.

Не хотелось бы вспоминать все подробности, да все мне и не упомнить. Но кое-что отложилось в памяти намертво. Двадцать мужчин одновременно принялись раздеваться, потом встали на четвереньки и, подняв лица к небу, дружно завыли. Вначале это был человеческий вой, не очень похожий на волчий — даже забавный, если слушать со стороны, но постепенно в голоса вплетались звериные ноты, вслед за которыми и началось массовое превращение — человеческие черепа вытягивались вперед, превращаясь в морды, руки и ноги истончались, словно бы вылезая из суставов, принимая форму звериных лап, тела покрывались шерстью и, в довершение ко всему и в самую последнюю очередь, появились хвосты.

Оборотни долго терпели, но теперь пришел час насыщения, час их великого пира. Вервольфы, отталкивая друг друга, кинулись рвать плоть гномов. Не знаю, что для меня было страшнее — звери, вгрызающиеся в плоть, рвущие куски мяса или тангары, с готовностью и, даже радостью подставляющие горла своим убийцам?

Потом настал миг смерти для лошадей. Их убивали быстро, но очень страшно. Вырванные горла, выпущенные кишки…

Когда последняя лошадь упала мертвой, оборотни принялись превращаться обратно в людей. Первыми отпали хвосты и были немедленно проглочены их хозяевами, выпала шерсть, суставы вернулись в обычные человеческие конечности, когти втянулись, а черепа снова вытянулись вверх, превращая морды монстров в лица людей.

Какое-то время вервольфы сидели на четвереньках, не трогаясь с места, видимо, приходили в себя после сложных метаморфоз, потом, с некоторой неохотой начали одеваться. Ко мне подошел вожак.

— Ты все видел?

Я кивнул. Потом, не удержавшись, задал вопрос, словно он сейчас имел какое-нибудь значение:

— Я так и не понял, чем же вы все-таки питаетесь? Не видел, чтобы вы пили кровь, да и мясо никто из ваших не ел.

— Нам это не нужно, — усмехнулся верфольф. — Мы не такие как вы, чтобы питаться чужой плотью и кровью. Но тебе все равно этого не понять.

— Значит, вам достаточно чувства счастья, когда клыки входят в чужую плоть?

— А ты не так глуп, как мне показалось, — похвалили меня оборотень, потом вздохнул. — Жаль, Артакс, что хозяйка приказала доставить тебя живым. Теперь придется кроме мешков еще и тебя тащить.

Глава пятнадцатая

Каменный ящик

Камера, в которую меня сунули, мне не понравилась — видел я и получше, сиживал в тех, что просторней, а эта тесная и потолок низкий, но арестантам никогда не дают выбора и не спрашивают, в каком узилище они бы предпочли сидеть.

— Посидишь здесь, пока хозяйка твою судьбу решает, — сказал вожак оборотней. — Не вздумай никуда уходить.

— Не уйду, — отозвался я, решая, с чего бы это вервольфа на шутку пробило? Или он это всерьез? Интересно, куда я денусь из закрытой камеры, да еще со связанными руками?

Если я изначально считал, что вервольфы — не только хитрые, но и умные существа, то теперь в этом засомневался. Они, дурашки, изготовили волокуши, на которых тащили и серебро, и меня, а могли бы отправить пленника своим ходом, да еще и мешком загрузить, чтобы самим, хоть ненамного, но стало полегче. И что, пошел бы, как миленький, а куда деваться? Бунтовать со связанными руками не шибко сподручно, лучше малость выждать, а там уже видно будет.

Я лежал на полу, ожидая, пока тюремщики не закроют дверь, чтобы провести инвентаризацию самого себя и имущества, находящегося при мне. Меч и кинжал у меня отобрали, мешок остался в обозе, в последней телеге, но никто не удосужился проверить карманы, сунуть руку за пояс, а там у меня лежит немало интересных, а главное — очень нужных для арестанта вещей. Еще радовался, что оставили плащ. Сидеть в камере мне вовсе не улыбалось, надо отсюда выбираться, а вот как это сделать — нужно подумать.

Но первое, оно же самое главное — требуется срочно избавиться от ремней, связывающих руки. Гномы стянули запястья довольно-таки основательно, но на мое счастье оставили небольшой зазор между моей собственной кожей и той, которой вязали, а иначе, не позже, чем к завтрашнему дню, кисти лучше отрезать и прижечь культи огнем.

И как же освободиться? Разумеется, наилучшим выходом перерезать путы, но чем? В камере темно, пол ровный, ничего не торчит, чтобы перепилить остатки перевязи. В сапоге у меня спрятан небольшой нож, но голенища плотно прилегают к ногам, не вытащить. Значит, пойдем другим путем и попробуем развязаться. Сложно, но что я теряю?

Для начала присел, переведя руки из-за спины под задницу, кряхтя улегся на спину. Эх, где моя молодость? Лет двадцать назад безо всяких проблем протащил бы собственные ноги сквозь связанные руки, а теперь вот, не получается, застрял. И так застрял, что ни туда, ни сюда.

— Кхе-кхе, — услышал я рядом слегка насмешливый кашель. — Ты бы сапожки-то снял, легче станет.

А брауни, оказывается, даже в казематы вхож? Не знал. Удивительно, но при его появлении в камере стало светлее, словно кто-то невидимый зажег лампу.

— Ага, сейчас попробую, — кивнул я, потом спросил. — Дедушка, а ты меня не развяжешь?

— Не развяжу, — помотал головой старик. — Как думаешь, если бы мог развязать, не развязал бы? Конечно бы развязал. Мне что, жалко, что ли? Но вишь, тебя гномы увязывали, а они сами магии не подвластны, стало быть, их узелки тоже так просто не развязать. А я, как ты сам говорил, существо насквозь волшебное, зато мудрое. Говорю — сапоги сыми, легче будет. Эх, беда с тобой. Нет бы пользу какую приносил, а то сидишь тут, да извиваешься как червяк, а толку мало, а дома крышу не перекрыл.

Конечно, деду обязательно ткнуть меня носом в эту несчастную кровлю, хотя Кэйт говорила, что там все идет своим чередом.

Кое-как, но разогнулся обратно, сапоги снял и уже по новой, под чутким руководством домового, сумел-таки протащить связанные руки вперед. Фух, чуть не сломался в пояснице, едва не вывихнул локтевые суставы, кости трещат (или это штаны трещат по швам? Тогда хуже), все болит, но главное, что все получилось. Спереди-то сподручнее узлы распутывать. Может, зубами их?

— Вот и славненько, вот и умничка, — похвалил меня брауни. — У тебе в сапожке, случайно, ножичка нет? — Не дожидаясь ответа, дух дома потряс сапогом, вытряхнул нож и с удовлетворением закхекал. — Кхе-кхе, вот и ладно. Ну-кось, дай-ка ручонки свои.

Дедушка-доброжил с некой натугой разрезал ремни, а я принялся растирать онемевшие конечности. Не сразу, но восстановил кровообращение и тут до меня дошло.

— Дедуль, а ты почему сразу-то не разрезал?

— Хе-хе-хе, — дробненько захохотал домовой. — Так вишь, я же старенький, из головы вылетело, что можно было сразу разрезать, да и ты мог бы про нож-то сказать.

Старенький он, видите ли… Я тут корячился, извивался, словно змея, менявшая шкурку, а ему хиханьки. Нет, дед определенно решил надо мной снова поиздеваться. На ум пришло ругательство, услышанное недавно — для доброжила оно прекрасно подходит, потому что если мой домовой и не «ёшкин оползень», то «оползень ёшкин», это точно. Но вместо того, чтобы выругать старика, прислушался к ожившему брюху и попросил:

— Дедушка, а ты мне чашечку кавы не сотворишь? А если корочку хлеба раздобудешь, с чем-нибудь вкусненьким — так век тебя благодарить стану.

— Эх, и чего я с тобой связался? — вздохнул домовой. — Есть же хозяева путные, так нет, навязался тут на мою голову. — Взмахнув рукой, вздохнул. — Ну, коли связался, так и деваться некуда.

Старичок исчез, вместе с ним пропало свечение, поэтому пришлось искать сапоги наощупь, потом шарить по полу, отыскивая нож. Не утерпев, пошел исследовать дверь камеры. Исследовал, ну и что? Дверь деревянная, сплошная, прочная. Жаль, нет внутреннего замка, попытался бы его открыть, а внешняя задвижка куда надежнее для тюремщиков.

Пока шарил в потемках, явился мой домовой, или, его уже пора называть «хранитель»? Нет, подожду, а вдруг старику не понравится. Вручая мне чашку с кавой, доброжил, от присутствия которого в камере сразу стало светлее, сказал:

— Вот, туточки лепешки с сыром, горячие, ты лучше с них и начни, остынут, станут невкусными.

— Ум-м… — закивал я, хватая лепешку и, немедленно отправляя в рот солидный кусок.

— Да не спеши дурачок, никто не отымет, — ворковал старичок, словно дедушка, к которому явился в гости любимый, но непутевый внучок.

— А-мм-ням, — согласился я, дожевывая первую лепешку и ухватывая вторую. Не знаю, как сложится мое пребывание здесь, останусь ли жив, но сейчас дедушка-домой снова спасает мне жизнь.

Умяв все лепешки, что притащил мне добрый старик, выпив каву, почувствовал, что ко мне возвращается и хорошее настроение, и желание сделать что-нибудь эдакое, важное.

— Чашку верни, — потребовал домовой. — Ишь, ручонки-то загребущие, а мне посуду на место вертать.

— Виноват, задумался, — повинился я, вручая брауни чашку, которую и на самом деле хотел оставить при себе. Мало ли, для чего она может понадобиться? Да тот же светильник соорудить.

Пока доброжил не исчез, осмотрел камеру. Примерно десять футов в длину, шесть в ширину. Высота — чуть больше шести футов. М-да… Кажется, откуда-то сверху идет приток свежего воздуха. Послюнив палец, проверил. Да, есть небольшое отверстие, из него и тянет. Поднявшись на цыпочки, потыкал в дыру ножом, пытаясь определить толщину стены, не получилось.

— Камень тута сплошной, не одолеешь, — сообщил домовой, хотя я и сам о том догадался.

Верно, камеру вырубили в толще скалы. Спрашивается, кому понадобилось так мучиться, чтобы обустраивать темницу? Или здесь было что-то другое? Плохо, что нет ни соломы, ни тряпок, пусть бы и с блохами. На насекомых плевать, зато помягче.

— Ежели, что нужно будет, позови, — строго сказал доброжил. — Я тебе о том уже сто раз говорил, а тебе, дубине, хошь кол на башке теши, все забываешь. Тебе что, трудно сказать: «Дедушка-домовой, приди, помоги!»?

— Да мне не трудно, — промямлил я. — Стесняюсь я что-то тебя тревожить…

Каюсь, про стеснительность я соврал. Ну что поделать, если до сих пор сомневаюсь в существовании домовых?

— Стесняется он… — хмыкнул брауни. — А мне, думаешь, легко каждый раз, когда ты во что-то вляпываешься, тебя искать? Нет бы позвал, тогда проще было. Говорю, что ты балда, балда и есть, хотя и графом стал.

— Так графом-то я давно стал, еще когда родился, — усмехнулся я.

— То, кем ты у себя был, нас не касается, — отмахнулся брауни. — По вашу сторону гор дикий народ живет.

— Почему это дикий? — обиделся я за свою историческую родину.

— А кто в душу дома кувшином кинул? — взъярился брауни. — А кто потом старика на брудершафт звал пить?

— А что, рыцарь фон Шлангенбург до сих пор со своим домовиком не помирился? — развеселился я.

— Я ж говорю, дикий твой народ, а особенно рыцари, — махнул рукой доброжил. — Шлангенбург по всему дому блюдечки с молоком да с простоквашей расставил, пироги разложил, сам на службу ушел, а слугам запретил в комнаты заходить. Но кошкам с мышками не прикажешь, чтобы они в рыцарские покои не входили, верно?

— И что дальше? — полюбопытствовал я.

— А то, что пришлось полы подметать, да еще и лужи засохшие оттирать. Вот, его доброжил опять дуется.

М-да, бедный рыцарь. Старается, мучается, а все зря. Эх, мне бы его заботы.

— Ладно, тебе это неинтересно, — вздохнул брауни. — Скажи-ка лучше, что дальше-то собираешься делать? Меня не проси — ничем помочь не смогу, разве что кавы с лепешками притащу. Нет у меня сил, чтобы тебя из узилища вызволить, я даже дорогу на волю подсказать не смогу. Там, где тебя нет, я бессилен.

По какому-то наитию, я взял в ладони маленькую руку домового и погладил ее.

— Дедушка, так это лучшая помощь и есть. Я без тебя бы уже не один раз пропал.

— Ишь, внучок выискался, — фыркнул брауни, вытаскивая руку, но чувствовалось, что старику приятно. — Дык ты мне так не сказал, чего дальше-то делать станешь?

Мне бы еще и самому неплохо знать, а что дальше делать? Вот, если бы я на свободе был, это одно, а в тюрьме, так совсем другое.

— А хрен его знает, — пожал я плечами. — Тут, дедушка, не все от меня зависит… Посижу тут, присмотрюсь, принюхаюсь, а там, как пойдет.

— Да, внучок, правильный у тебя план, дельный, да другого-то и не будет, — вздохнул доброжил. Покачав головой, самокритично добавил. — И я хорош, спрашиваю у арестанта, про что тюремщиков надо спрашивать. Подожди-ка, — забеспокоился вдруг старик. — А что тюремщики скажут, когда увидят, что ремешки-то разрезаны?

Да, действительно. Мне отчего-то вспомнилась каторга и «медвежатник», умудрившийся сломать замки на кандалах, но так, чтобы это было незаметно со стороны.

— Дедушка, а не поможешь «обманку» соорудить?

— Обманку? — не враз и понял старик, но, когда понял, принялся ловко разделывать перерезанные пути, некогда бывшие куском перевязи, раскраивать их, словно заправский портной и скоро у нас оказалось нечто, напоминающее два разделенных крыла бабочки. Теперь я мог продеть руки в каждое «крылышко», завести их за спину, соединив ремешки и, со стороны, путы казались цельными.

— Дедушка-домовой, ты просто гений! — восхитился я, а брауни, скромно потупившись, сказал. — Это что… Вон, в молодости я как-то над одним шорником подшутил — делал тот седло для любимой кобылы рыцаря Йоргена — не отца, а прапрадедушки Кэйтрин, так рыцарь, а он как раз на турнир собирался, и в руках седло подержал, и лошадь оседлал, но ничего не приметил, а как сел, так седло надвое развалилось.

— Сурово ты с ним, — присвистнул я, представив, что потом сделал прапрадедушка моей супруги с шорником. Если приказал выпороть, так парню повезло. — И в чем ремесленник провинился?

— А неча было мое пиво таскать, — сурово сказал доброжил. — Шорник-то повадился по утрам в усадьбу ходить, а как увидит в сарае мисочку с пивом, что мне хозяйка налила, так его и выпьет.

— Шорник понятно, а рыцарь-то отчего пострадал? Он же твое пиво не пил. А если с кобылы брякнулся, так и умереть мог.

— А рыцарь хозяин в доме, должен смотреть, чтобы мое пиво никто не крал. А брякнулся бы и убился, так сам виноват.

М-да, нет слов, но и не поспоришь. Шорнику не следовало воровать чужое пиво, а хозяину полагается следить за тем, что происходит в доме. Но все-таки, слишком уж суровое наказание дедушка-домовой придумал.

— Не пугайся, пошутил я насчет шорника, — признался брауни. — Я ему сон такой нагнал — дескать, рыцарь берет седло, а оно развалилось. Парень в холодном поту проснулся, но с тех пор мое пиво зарекся красть. Ладно, некогда мне с тобой болтать, домой пора, — засобирался вдруг доброжил. — Кэйтрин скоро должна в усадьбу приехать, надобно встретить.

— А разве она до сих пор не дома? — удивился я. По моим расчетам, супруга должна вернуться в Аппельгарден еще два дня назад. Надеюсь, не с цыганкой на постоялом дворе заболталась?

— Она еще в город поехала — дела у нее там, видите ли, потом в поместье свое, в котором она баронесса, где свинец добывают. Все бы девке глупостями заниматься, а про родной дом забыла, крышу не перекрыла. Вот, как только явится, выволочку устрою. Она же теперь законная хозяйка дома, должна за своего мужа-балбеса отвечать.

— Так Кэйт же сказала, что крышу не то соломой, не то шкурами накрыли, а по весне перекроют, — заступился я за жену, а заодно радуясь, что станем теперь делить гнев брауни пополам.

— Да знаю я все, — хмыкнул домовой. — Но ежели вас не пинать и не торопить, так и опять не почешетесь. Накрыли кровлю чем попало, а потом скажете — мол, и так хорошо, не течет и не капает, а порядок, он во всем должен быть. Человеков, чтобы они по хозяйству что-то делали, подгонять надо.

Точно, чтобы мы без домовых делали? Без них, как без котов, пропали бы.

— Дедуль, а ты в лагерь, где наши латники стоят, не заглянешь? — осторожно поинтересовался я. — Лагерь отсюда недалеко.