Муссон Смит Уилбур

Том пошевелился и хотел встать, но Сара крепче обхватила его руками и ногами, чтобы помешать этому. Он бурно вздохнул и снова упал на нее. Она испытывала странное торжество и ощущение обладания, как будто обрела что-то необычайной, мистической важности, что-то гораздо большее, чем просто плоть. Она не могла бы описать это чувство, только погладила Тома по голове и забормотала бессвязные ласковые слова.

С бесконечным сожалением, с ощущением огромной потери она почувствовала, как он сокращается в ней, и хотя его проникновение причинило ей боль, крепче сжала мышцы и попыталась удержать Тома. Но он выскользнул, и она позволила ему сесть. Том в замешательстве осмотрелся.

— Мы уплыли на лигу в море.

Сара села рядом с ним, поправила юбки и увидела, что остров превратился в голубую линию на горизонте. Том встал на колени и натянул штаны, а Сара смотрела. Теперь она испытывала к нему материнское, покровительственное чувство, словно каким-то чудом стала взрослой женщиной, оставила девичество позади, и теперь из них двоих сильнее она, а он ребенок, которого нужно защищать и лелеять.

Том, нетвердо держась на ногах, потянул за фал. Парус поднялся, и фелука поймала ветер. Сара окончательно привела в порядок одежду и завязала ленты корсета, потом поднялась и села рядом с ним у руля. Он обнял ее за плечи, и она прижалась к нему. Уже на полпути к острову они нарушили молчание.

— Я люблю тебя, Сара Битти, — сказал Том.

Ей было радостно это слышать, и она крепче обняла его.

— А я повторю: я полюбила тебя в тот самый день, когда впервые увидела, Том Кортни. И хотя была ребенком, молилась о том, чтобы когда-нибудь стать твоей.

— Этот день настал, — сказал он и снова поцеловал ее.

* * *

Они встречались так часто, как Саре удавалось обмануть бдительность Каролины и Гая. Иногда между встречами проходило два-три дня, но эта задержка только распаляла их страсть.

Их свидания всегда приходились на вторую половину дня, потому что по утрам Сара помогала сестре по хозяйству или приглядывала за маленьким Кристофером. Да и Том не мог оставить «Ласточку» и свой экипаж: после Доброй Надежды корабль повредил корпус и вообще сильно пострадал в бурях; нужно было все это поправить, снова сделать «Ласточку» пригодной для дальних плаваний.

По утрам Том обычно уходил в крепость. Он ждал из Маската новостей о Дориане, к тому же у него по-прежнему не было торговой лицензии. И хотя он всячески льстил визирю и давал ему бакшиш, визирь по-прежнему кормил его цветистыми извинениями за задержку. Без султанского фирмана на руках Том не мог заключать сделки на рынках острова.

Драгоценные часы, которые им с Сарой удавалось проводить вместе, пролетали для них слишком быстро. Иногда они просто лежали обнявшись, не прикасаясь к лакомствам, которые приносила Сара, и любили друг друга так, словно в последний раз. А в перерывах разговаривали, торопясь высказать все, что чувствуют, строили фантастические планы на будущее, когда вместе с Дорианом смогут уплыть с острова на «Ласточке».

Иногда они брали фелуку и уплывали к внешним рифам, бросали якорь в кораллах и рыбачили простыми удочками, смеясь и крича от возбуждения, когда вытаскивали из глубины замечательных существ, которые сверкали на солнце, как драгоценные камни, когда их бросали на палубу.

Однажды Сара принесла коробку с дуэльными пистолетами, которую дал ей отец перед расставанием в Бомбее, чтобы она могла защищаться в этой земле от диких зверей и диких людей.

— Папа обещал научить меня стрелять, но так и не смог найти время, — сказала Сара Тому. — Ты меня поучишь, Том?

Это было великолепное оружие. Рукояти вырезаны из блестящей древесины ореха, а замки и длинные стволы украшены золотом и серебром. Роговые шомполы и серебряные фляжки с порохом. В коробке лежал также котелок с завинчивающейся крышкой — со свинцовыми пулями, тщательно отобранными, круглыми и симметричными. Пули были в намасленной кожаной оболочке.

Том зарядил пистолеты половиной нужного количества пороха, чтобы уменьшить отдачу.

Потом показал Саре, как расставить ноги, как целиться, полуотвернувшись и выставив вперед правое плечо. Показал, как, прижав левый кулак к бедру, плавно поднимать в правой руке пистолет, поймав цель на мушку, и выстрелить в движении, а не целиться, пока рука не устанет.

На низкую стену монастыря в пятнадцати шагах он поставил кокосовый орех.

— Сбей! — велел он и поправлял ей прицел. — Ниже. Еще ниже. Вот так!

Он быстро перезаряжал; она меняла пистолеты. Четвертым выстрелом она заставила орех вращаться, расплескивая молоко. Сара радостно завизжала и скоро стала попадать чаще, чем промахиваться.

— Я должна получать приз за каждое попадание, — потребовала она.

— Какой ты хочешь?

— Подойдет поцелуй.

С таким побудительным мотивом она попала пять раз подряд, и Том сказал:

— Умница, ты заработала главный приз.

Он поднял ее на руки и, невзирая на протесты и смех, понес через ворота в их укромное место в развалинах.

Несколько дней спустя он привез в фелуке один из лучших лондонских мушкетов и показал, как его заряжать и как из него стрелять. Перед отплытием из Англии Том купил четыре таких замечательных изделия. Купил бы и больше, кабы не их дороговизна.

Дешевые военные мушкеты — гладкоствольные, пуля входит в ствол неточно и не вращается в полете. Полет не стабилизируется, и пули разлетаются случайным образом.

А у этого нарезного оружия точность поразительная. Том каждым выстрелом уверенно попадал в кокосовый орех со ста пятидесяти шагов. Сара была достаточно высока и сильна, чтобы стрелять из тяжелого мушкета с плеча, и снова доказала, что у нее быстрая рука и верный глаз прирожденного стрелка. Через час она почти после каждого выстрела могла требовать награду.

— Вероятно, теперь пора учить тебя фехтованию, — заметил Том, когда они лежали на плетеном тюфяке, который теперь всегда ждал их в тайной монастырской келье без крыши.

— Ты уже научил меня. — Она озорно улыбнулась и показала на его пах. — Вот мой верный меч, сэр, и я хорошо знаю, как им сражаться.

В серьезные моменты они размышляли, что делать после того, как Тому удастся освободить Дориана.

— Я вернусь за тобой, — говорил Том, — и увезу тебя с острова и от Гая.

— Да.

Она кивнула, как будто никогда в этом не сомневалась.

— И мы вместе вернемся в Англию, правда, Том?

Она заметила, что он изменился в лице.

— В чем дело, дорогой? — с тревогой спросила Сара.

— Я никогда не вернусь в Англию, — негромко ответил он.

Она приподнялась и в отчаянии посмотрела на него.

— Как это — никогда не вернешься, Том?

— Послушай, Сара. — Он сел и взял ее руки в свои. — Перед отплытием из Англии произошло нечто ужасное… чего я не хотел.

— Расскажи, — попросила она. — Все, что касается тебя, касается и меня.

И он рассказал ей о Уильяме — с самого начала. Описал детство и растущую тиранию старшего брата. Припомнил множество мелких случаев, говоривших о бессердечии и жестокости Уильяма.

— Я думаю, мы с Дорианом и Гаем были счастливы только когда он учился в университете, — сказал Том.

Лицо Сары было полно сочувствия.

— Мне он не понравился, когда я познакомилась с ним в Хай-Уэлде, — согласилась она. — Он напоминал мне змею, холодную, ядовитую.

Том кивнул.

— Когда я надолго ушел из дома в плавание на «Серафиме», я почти забыл, каким мстительным он может быть. Но потом, после Флор-де-ла-Мар, мы отвезли отца домой, и вся мстительность Уильяма обрушилась на меня.

Он рассказал, как Уильям обращался с умирающим отцом, как после смерти Хэла отрекся от клятвы помочь найти Дориана.

— Мы подрались, — сказал Том. — Мы и раньше часто дрались, но так никогда.

Он замолчал. Было так очевидно, что рассказ причиняет ему боль, что Сара обняла его и попыталась остановить.

— Нет, Сара, я должен рассказать тебе все. А ты слушай, чтобы понять, как все произошло.

Иногда останавливаясь, иногда торопливо и многословно он рассказал о драке в последний вечер в Хай-Уэлде.

— Ты спросила, как я сломал нос, но тогда я не мог ответить. — Он коснулся утолщения. — Это сделал Билли.

Том простыми словами описал драку, но так живо и ярко, что Сара побледнела и сжала его руку, вонзив ногти.

— В конце концов я не смог его убить, хотя он стократ этого заслуживал. Меня растрогала Элис: она стояла с ребенком на руках и просила сохранить ему жизнь, и я не смог его убить. Я опустил шпагу и уехал, думая, что на этом все кончено. Но мне следовало знать своего брата лучше.

— Есть еще что-то? — спросила она тихим испуганным голосом. — Кажется, я больше не вынесу.

— Я должен рассказать тебе все, а ты должна выслушать, чтобы понять.

Наконец он подошел к роковой встрече на речном причале под лондонским Тауэром.

Описал схватку с шайкой наемных головорезов. Его голос становился все тише, он делал длинные паузы в поисках слов, чтобы описать ужасную кульминацию.

— Я все еще не понимал, что это Билли. Было темно. На нем была широкополая шляпа, лицо целиком закрыто. Я думал, это лодочник, и побежал к нему, прося увезти нас оттуда. И оцепенел, когда он достал пистолет. Он выстрелил, и пуля попала сюда.

Том поднял рубашку и показал розовый шрам под рукой около ребер.

Сара посмотрела на шрам, провела по нему пальцами. Она видела этот шрам раньше, но, когда расспрашивала Тома, он отвечал уклончиво. Теперь она поняла почему.

— Он мог убить тебя, — в ужасе выдохнула она.

— Да, я думал, убьет. Но, к счастью, пуля задела ребра и отскочила в сторону. Меня сбило с ног, а Билли стоял надо мной и целился из второго пистолета. Этот выстрел покончил бы со мной. Шпага была у меня в руке. Я испугался, просто пришел в ужас. Бросил ее что было сил… попал в грудь и пробил сердце.

— Милосердный Боже! — Сара смотрела на него. — Ты убил брата.

— Я не знал, что это Билли, даже тогда не знал. Пока не снял с его головы шляпу и не увидел лицо.

Они помолчали.

Сара казалась испуганной. Но потом собралась с силами.

— Он пытался тебя убить, — решительно сказала она. — Тебе пришлось это сделать. Чтобы спастись.

Она увидела отчаяние в его глазах, протянула руки, прижала его голову к своей груди и держала так, гладя по волосам.

— Ты не виноват. Тебе пришлось.

— Я тысячи раз говорил себе это, — глухо ответил Том. — Но он был моим братом.

— Бог справедлив. Я знаю, он простит тебя, дорогой. Ты должен оставить это в прошлом.

Он поднял голову, и Сара поняла, что никакие слова не смягчат его боль. Даже проживи он сто лет, от нее не избавиться. И Сара поцеловала Тома.

— Для нас все это не имеет значения, Том. Я твоя навсегда. Если мы не сможем вернуться в Англию, пусть так. Я пойду за тобой на край света. Ничто не имеет значения, только ты, я и наша любовь.

Она привлекла его на тюфяк и предложила утешение — свое тело.

* * *

«Ласточка» по-прежнему ждала в гавани. Ремонт давно закончили, и корабль снова стал стройным и изящным. Его корпус блестел свежей краской, но паруса не поднимали, и «Ласточка» беспокойно покачивалась на якоре, как ястреб на насесте.

Экипаж начинал тревожиться. Произошло несколько драк, безделье всем действовало на нервы, и Том знал, что дольше нельзя держать матросов без дела, точно пленников на собственном корабле.

Все чаще Тому хотелось нарушить указ султана и отплыть на север, в запретные моря, где держат в плену Дориана, или отвести «Ласточку» к материку и поискать, где в этой загадочной земле добывают слоновую кость, золото и гуммиарабик.

Аболи и Нед Тайлер советовали проявить терпение, но Том гневно набросился на них.

— Терпение — удел стариков. Удача никогда не улыбается терпеливым.

Муссон стих, начался период штиля, потом ветер развернулся на сто восемьдесят градусов и с легким шумом прилетел с северо-востока; этот первый мягкий бриз предвещал смену сезонов, большие дожди и каскази.

Каскази набирал силу, и тяжело груженные торговые корабли снимались с якоря, подставляли паруса новому ветру и уплывали на юг, к мысу Доброй Надежды.

«Ласточка» ждала в почти пустой гавани.

Затем, во время очередного посещения крепости, визирь встретил Тома, словно только что прибывшего, пригласил сесть на вышитые подушки и предложил крошечную, с наперсток, чашечку густого, крепкого, сладкого кофе.

— Мои старания ради тебя наконец принесли плоды. Его величество султан благосклонно взглянул на твое прошение о торговой лицензии.

Он обезоруживающе улыбнулся и достал из рукава документ.

— Вот фирман султана.

Том протянул руку, но визирь проворно убрал документ в рукав.

— Фирман распространяется только на остров Занзибар. В нем нет позволения плыть на север или заходить в порты на материке. Ослушаешься, и твой корабль будет захвачен вместе с экипажем.

Том попытался скрыть досаду.

— Понимаю и благодарен султану за его великодушие и щедрость.

— Все товары, купленные тобой на рынках, облагаются податью, которую должно выплачивать золотом до погрузки товара на корабль. Подать составляет пятую часть стоимости всех товаров.

Том с трудом сглотнул, но продолжал вежливо улыбаться.

— Его величество щедр.

Визирь протянул документ, но когда Том хотел его взять, снова убрал и воскликнул:

— А, прошу прощения, эфенди, я совсем забыл о сущем пустяке — о плате за лицензию. Тысяча рупий золотом и, конечно, пятьсот рупий мне за посредничество с его величеством.

Теперь, получив фирман султана, Том мог побывать на рынках. Каждый день он сходил на берег, взяв с собой мастера Уэлша и Аболи, и возвращался на корабль только в час Зур — ранней послеполуденной молитвы, когда купцы закрывали лавки в ответ на призыв муэдзинов.

Первые несколько недель он ничего не покупал, но каждый день часами сидел с кем-нибудь из купцов, пил кофе, обменивался любезностями, равнодушно осматривал товары, не заключал сделок, но сопоставлял цены и качество. Вначале Том считал, что ему удастся купить товары дешевле, потому что большинство европейских покупателей с началом каскази уплыли и конкуренции не будет.

Вскоре он понял, что заблуждался. Другие купцы уже перебрали товары и скупили все лучшее. Бивни слонов, оставшиеся в продаже, были в основном незрелыми, почти все — короче его руки и почти все кривые и потемневшие. Ничего даже близко не напоминало могучую пару, которую купил отец в свое первое посещение консула Грея на этом острове. Несмотря на низкое качество товара, купцы, уже получившие изрядную прибыль, держали цены, а когда Том протестовал, бесстрастно пожимали плечами.

— Эфенди, сейчас мало кто охотится на зверей. Это опасное занятие, и с каждым годом охотникам приходится уходить все дальше, чтобы найти стада. Сейчас конец сезона. Слоновую кость разобрали другие франкские покупатели, — спокойно объяснил один из купцов. — Но у меня есть отличные рабы на продажу.

Со всей любезностью, на какую оказался способен, Том отклонил приглашение взглянуть на живой товар. Аболи в детстве попал в рабство, и в его памяти сохранились все ужасы этой жизни. Еще до того как покинуть берега Англии, Том рос на его рассказах об этой отвратительной торговле.

За множество плаваний отец Тома не раз сам становился свидетелем торговли невольниками и воспитал в юном Томе отвращение к этому занятию нелюдей.

С тех пор как он в первый раз обогнул мыс Доброй Надежды, Том нет-нет да и сталкивался с работорговцами и их жертвами.

Во время долгой стоянки на Занзибаре поблизости всегда оказывались корабли работорговцев. Они проходили или стояли достаточно близко, чтобы ощутить зловоние и услышать душераздирающие звуки, которые доносились до «Ласточки».

Том ежедневно проходил по невольничьему рынку Занзибара, и ему все труднее было видеть картины чужого горя: плачущие дети, которых отрывают от матерей, рыдающие матери и тупое страдание в темных глазах молодых мужчин и женщин, лишенных свободы, угнанных с родины, посаженных на цепь, как звери, не понимающих языка, на котором с ними говорят, лежащих на колодах и избиваемых хлыстами из шкуры гиппопотама, так что в ранах на спине проглядывали белые ребра.

При одной мысли о том, чтобы получать прибыль от таких мучений, Тома мутило.

На «Ласточке» он обсуждал положение со своими офицерами. Хотя главной целью плавания были поиски Дориана и Том ни на миг не забывал о ней, у него был долг перед экипажем, и многие отправились с ним в плавание из-за обещанного вознаграждения.

Пока никакого вознаграждения никто не получил, и ничто этого не обещало.

— Здесь можно заключить очень мало сделок, — печально подтвердил мастер Уэлш.

Он раскрыл блокнот, поправил на носу очки в золотой оправе и прочитал перечень цен на слоновую кость и гуммиарабик, составленный перед отплытием из Англии.

— Цены на пряности более благоприятны, но все равно с учетом трудностей и расходов на плавание прибыль невелика. На гвоздику и перец спрос есть всегда, в меньшей степени на корицу, и, конечно, в Америке и странах Средиземноморья, где распространена малярия, постоянно требуется кора хинного дерева.

— Несколько центнеров коры нам потребуется для себя, — вмешался Том. — Теперь, когда начинается сезон дождей, будут больные и у нас.

Отвар коры хинного дерева горек, как желчь, но еще сто лет назад монахи-иезуиты обнаружили, что это превосходное средство от малярии. Именно отцы иезуиты первыми посадили на острове хинное дерево.

Теперь эти деревья растут здесь во множестве.

— Да, — негромко согласился Аболи. — Хина понадобится. Особенно если ты собираешься в глубину материка за слоновой костью.

Том пристально посмотрел на него.

— С чего ты взял, будто я безрассудно нарушу указы султана и Компании, Аболи? Даже ты решительно советовал мне отказаться от таких действий.

— Я видел, как ты по вечерам сидишь на носу и смотришь на Африку. Твои мысли были такими громкими, что я едва не оглох.

— Это очень опасно.

Том не стал отрицать обвинение и невольно повернул голову в сторону запада. В его глазах, когда в надвигающихся сумерках он посмотрел на туманные очертания побережья, появилось мечтательное выражение.

— Раньше тебя это никогда не останавливало, — заметил Аболи.

— Я не знаю, с чего начать. Это неизвестная земля, терра инкогнита.

Том воспользовался надписью с карты, висящей в его каюте; он очень внимательно изучал эту карту.

— Даже ты там не бывал, Аболи. Глупо лезть туда без проводника.

— Да, я не знаю этих северных земель, — согласился Аболи. — Я родился гораздо южнее, на берегах великой реки Замбези, и много лет там не был. — Он помолчал. — Но я знаю, где найти проводника.

— Где? — спросил Том, не в силах скрыть возбуждение. — Где нам найти этого человека? Как его зовут?

— Я не знаю ни его имени, ни лица, но узнаю, когда увижу.

На следующее утро они сошли на берег. От бараков, где живой товар запирали на ночь, на рынок двигались первые цепочки рабов.

Как и в случае всех других товаров в это время года, выбор был невелик: предлагалось всего две сотни образцов. А ведь когда «Ласточка» только пришла, ежедневно выставляли по нескольку тысяч человек. Большинство оставшихся были старыми и тощими, со следами болезней, в шрамах от хлыста. Таких рабов покупатели сторонились: это означало, что они неисправимы или необучаемы.

В рядах рабов Том заметил двух или трех человек, которые показались подходящими: высокие, сильные, с героической внешностью, несмотря на цепи. Но когда он брал Аболи за руку и вопросительно смотрел на него, тот отрицательно качал головой.

— Ничего? — уныло спрашивал Том. Мимо провели последних рабов, и Аболи ни к одному не проявил интереса.

— Наш человек здесь, — возразил Аболи, — но работорговцы следят за нами, и я не мог выказать интерес.

Рабов развели по местам вокруг площади, и каждого приковали к столбу. Хозяева заняли места в тени. Это были богатые, сытые, роскошно одетые люди; сопровождавшие их личные рабы варили им кофе и подавали кальяны. Заслонив глаза, продавцы украдкой наблюдали за Томом и Аболи, которые медленно обходили площадь.

Аболи остановился у первого прилавка и осмотрел одного из невольников, рослого мужчину, воина, судя по внешности. Работорговец открыл ему рот, чтобы показать зубы, словно это была лошадь, и пощупал мышцы.

— Не старше двадцати лет, эфенди, — сказал араб. — Посмотри на его руки. Он силен, как буйвол. Проработает еще тридцать лет.

Аболи заговорил с рабом на одном из лесных диалектов, но тот смотрел на него тупо, как животное.

Аболи покачал головой. Они прошли к следующему прилавку, и там церемония повторилась.

Том понял, что Аболи постепенно приближается к тому, кого наметил с самого начала. Он посмотрел вперед, пытаясь догадаться, кто это, и с неожиданной уверенностью узнал его.

Голый, если не считать короткой набедренной повязки, малорослый, с худым жилистым телом. Ни следа жира или мягкой плоти. Густые лохмы, как у дикого зверя, но глаза блестящие и пронзительные.

Постепенно Том и Аболи приближались к группе, в которой стоял этот человек, и Том старательно разыгрывал незаинтересованность. Они осмотрели еще одного мужчину и молодую девушку, потом, к досаде хозяина рабов, сделали вид, что уходят. Словно напоследок, Аболи повернулся к маленькому мужчине.

— Покажи мне его руки, — велел он хозяину. Тот кивнул помощнику. Вдвоем они схватили раба за запястья и под звон цепей заставили его вытянуть руки, чтобы Аболи мог их осмотреть.

— Переверните, — приказал Аболи, и они повернули руки ладонями кверху. Аболи постарался скрыть удовлетворение. Первые два пальца на обеих руках были покрыты сплошными мозолями до такой степени, что казались увечными.

— Это наш человек, — сказал по-английски Аболи Тому, но таким тоном, что это звучало, как отрицание. Они отвернулись от разочарованного хозяина.

— При чем тут руки? — спросил Том, не оглядываясь. — Почему они у него такие?

— От тетивы, — коротко ответил Аболи.

— На обеих руках?

Том удивленно остановился.

— Он охотник на слонов, — объяснил Аболи. — Не останавливайся, я объясню. Лук для охоты на слонов такой тяжелый, что ни один человек не может стрелять из него с плеча. Охотник подбирается близко… вот так близко.

Он показал на стену в десяти шагах.

— Потом ложится на спину и обеими ногами упирается в лук. Стрелу он накладывает между большими пальцами ног и натягивает тетиву обеими руками. За годы охоты у него на пальцах нарастают такие мозоли.

Том с трудом мог представить себе лук такой силы.

— Должно быть, страшное оружие.

— Стрела из него пробивает быка от плеча до плеча и убивает человека, стоящего с другой стороны, — сказал Аболи. — Этот человек принадлежит к небольшому неустрашимому братству охотников на слонов.

Они неторопливо завершили обход рынка, потом небрежно вернулись туда, где стоял маленький человек.

— Он закован дважды, по рукам и ногам, — сказал Аболи по-английски. — И посмотри на его спину.

Том увидел на темной коже спины незалеченные рубцы.

— Его жестоко били, стараясь подчинить, но по глазам видно, что успеха не добились.

Аболи медленно обошел маленького человека, всмотрелся в его мускулистую фигуру и сказал что-то на языке, которого Том не понял. Раб никак не откликнулся. Том следил за его глазами и видел, что они остаются мрачными и непонимающими. Аболи произнес два слова на другом лесном диалекте. По-прежнему ни следа понимания со стороны маленького человека.

Том знал, что, кроме языка своей матери, которому Аболи обучил его еще в детстве, Аболи владеет еще десятком лесных наречий из глубины материка. Он снова перешел на другой язык. На этот раз маленький человек вздрогнул и удивленно посмотрел на Аболи. Ответил он одним словом:

— Фунди.

— Это его имя, — по-прежнему по-английски объяснил Аболи Тому. — Он из племени лози. Племя свирепых воинов. Его имя означает Посвященный. — Аболи улыбнулся. — Вероятно, он его заслужил.

Том принял приглашение работорговца выпить кофе — такова была обязательная часть цивилизованной торговли. Вскоре Том понял, что хозяину очень хочется избавиться от маленького, но свирепого товара, и умело использовал это свое преимущество. После часа переговоров работорговец в отчаянии вскинул руки:

— Мои дети умрут с голоду. Ты своей непреклонностью разоряешь меня. Ты пустишь меня по миру, но все равно — забирай его.

Когда Фунди, Посвященного, доставили на борт «Ласточки», Том вызвал кузнеца и приказал снять цепи с его рук и ног. Маленький человек растирал онемевшую плоть и изумленно оглядывался. Потом его взгляд обратился на запад, к туманным очертаниям земли, откуда его так жестоко вырвали.

— Да, — прочел его мысли Аболи. — Ты можешь попытаться бежать домой. Но далеко ли ты уплывешь?

Он показал на широкое голубое водное пространство.

— Там тебя встретят акулы, крупнее самых больших крокодилов, каких тебе приходилось видеть, с зубами, которые длинней и острей наконечников твоих стрел. Если они тебя не сожрут, я выловлю тебя и изобью так, что удары арабов покажутся тебе прикосновениями робкой девственницы. А потом снова посажу тебя на цепь, как животное. — Фунди вызывающе посмотрел на него, но Аболи продолжал: — Но если ты человек мудрый, ты расскажешь нам о земле, из которой пришел, а потом отведешь нас туда. И пойдешь не в цепях, а снова как воин, убийца больших слонов, гордый и свирепый.

Фунди продолжал смотреть на него, но его лицо невольно изменилось, а темные глаза расширились.

— Откуда ты знаешь, что я убийца слонов? Где ты научился языку лози? Почему снова предлагаешь мне свободу? Почему хочешь пойти в землю моих отцов?

— Все это я тебе объясню, — пообещал Аболи. — А пока не считай нас врагами. Вот, поешь.

Фунди умирал с голоду и съел до крошки предложенный рис и жаркое из козьего мяса — все, что поставил перед ним Аболи.

Постепенно еда в желудке и осторожные расспросы Аболи успокоили его, и он с набитым ртом начал отвечать.

Аболи переводил его слова Тому.

— Он не знает, насколько это далеко, потому что меряет расстояние не так, как мы. Но его земля далеко, во многих месяцах пути. Он говорит, что живет у большой реки.

Потребовалось немало времени на весь рассказ, но в следующие дни Фунди дополнял его подробностями и заинтересовал Тома описанием озер, могучих рек и гор, убеленных снегами, как старцы — сединами.

— Горы со снежными вершинами? — удивился Том. — В тропиках?

Фунди рассказывал об огромных стадах незнакомых животных, среди которых есть крупнее быков зебу, каких держат арабы, черных и чудовищных, с изогнутыми рогами, способных одним ударом разорвать брюхо льву.

— Слоны? — спросил Том. — Слоновая кость?

Глаза Фунди сверкали, когда он говорил о могучих животных.

— Они для меня что козы, — хвастал он перед Аболи и показывал мозолистые пальцы. — Меня зовут Фунди, великий убийца слонов.

Он вытянул руки, растопырил пальцы, потом десять раз сжал их в кулаки, потом снова растопырил.

— Вот сколько слонов сразил мой лук. Мои стрелы пробили им сердце. И все это были могучие самцы с бивнями длиннее этого.

Он встал на цыпочки и во всю ширину развел руки.

— Много ли еще слонов в той земле? — спросил Том. — Или могучий охотник Фунди убил их всех?

Когда Аболи перевел вопрос, Фунди рассмеялся и лицо его стало озорным.

— Ты можешь сосчитать травинки на великой равнине? Сколько рыб в озерах? Сколько уток в стаях, которые в сезон дождей затмевают небо? Вот сколько слонов в земле лози.

Том слушал эти увлекательные рассказы, и его возбуждение росло. Ночами он без сна лежал на своей узкой, жесткой койке, мечтая о диких землях, которые описывал маленький человек. Дело было не только в обещании богатства и выгоды; он хотел увидеть эти чудеса собственными глазами, хотел охотиться на могучих зверей, поглядеть на горы со снежными вершинами и побывать на берегах широких пресных озер.

Но тут полет воображения прерывали мысли о Дориане и Саре и о его обязательствах перед ними.

«Сара пообещала отправиться со мной куда угодно. Она не такая, как другие девушки. Похожа на меня. Тяга к приключениям у нее в крови. Но как быть с Дорианом?»

Он думал о Дориане столько, сколько не думал за все годы их разлуки. Мысленно он видел его таким, как в ту роковую ночь, когда подобрался к окну камеры на Флор-де-ла-Мар, — видел маленького беспомощного ребенка.

Трудно было покинуть колею, по которой много лет шли его мысли. Какой теперь Дориан?

Изменили ли его перенесенные им трудности?

«По-прежнему ли он мой младший брат или стал совсем другим человеком, иным, чем я знал?» — думал он и тревожился при мысли, что на месте Дориана может оказаться незнакомец. «В одном я уверен: так, как изменился Гай, он никогда не изменится. В нем по-прежнему будет огонь. Он захочет отправиться со мной навстречу новым приключениям. Связь между нами не слабеет. Я в этом уверен».

Похоже, он бросил перчатку к ногам богини удачи, потому что ответ пришел гораздо быстрее, чем он ожидал. На рассвете следующего дня маленькая грязная лодка отплыла от каменного причала и направилась туда, где стояла на якоре «Ласточка». Лодочник был еще в половине пистолетного выстрела от корабля, когда встал на корме и окликнул моряка на борту.

— Эфенди, у меня бумага от английского консула!