Муссон Смит Уилбур

Когда между ними и евнухом оставалось такое расстояние, что тот не мог их услышать, Бен-Абрам остановился и негромко заговорил:

— Мы будем видеться так часто, как я смогу, — пообещал он, — когда ты будешь приходить на уроки к мулле. — Он заговорил еще тише, шепотом. — Твой брат проявил ко мне большую доброту. Если бы не он, меня бы тоже продали в рабство. Поэтому я пообещал передать тебе его послание. Но в присутствии муллы я не мог. Слушать должен только ты.

— Какое послание? Пожалуйста, скажи, отец.

— Твой брат просил передать тебе, что всегда будет верен клятве. Ты помнишь ее?

— Он поклялся вернуться за мной, — прошептал Дориан. — Страшной клятвой.

— Да, малыш. Он повторил для меня это свое обещание. Он вернется за тобой. Я не должен был говорить тебе это. Это противоречит интересам моего господина, но я не мог лишить тебя утешения — слов брата.

— Я знал, что он не забудет клятву. — Дориан коснулся рукава старика. — Спасибо, что сказал.

Угрозы Бен-Абрама и аль-Алламы произвели глубочайшее впечатление на Куша. На другой день Дориан и Тахи переселились в просторные покои в лучшей части зенана. Теперь у них был собственный дворик с фонтаном пресной воды. Куш прислал в помощь Тахи рабыню — хлопотать на кухне и для тяжелой работы, например, для смены бадей в уборной.

Он также прислал Дориану свежую одежду, а Тахи получила разрешение каждый день встречать повозки, которые привозили продукты и припасы. Она теперь могла сама выбирать свежее мясо и рыбу. Но главное, в течение дня Дориану разрешили свободно бегать по всему зенану. Однако, как Дориан ни жаловался, Куш не разрешал ему оставлять пределы зенана и навещать муллу в крепости одному.

Но и это изменилось, когда Дориан пожаловался Бен-Абраму. После этого Дориану разрешили уходить в порт и в центральную часть острова, хотя один из стражников следовал за ним и ни на миг не выпускал его из виду.

Обретя свободу, Дориан снова задумался о побеге с острова.

Но его планы были скорее фантазией, чем серьезным намерением.

Когда он стал часто бывать на пляже, куда приходили с уловом рыбацкие лодки, и попробовал подружиться с рыбаками, то понял, что Куш предусмотрел это. Должно быть, он предупредил рыбаков, чтобы они не разговаривали с неверным. А так как за ним непрерывно следовал стражник, у Дориана не было ни малейшего шанса украсть лодку или получить помощь от местных рыбаков или моряков. И Дориан смирился с тщетностью своих надежд на бегство. Он стал чаще и охотнее стараться завязать дружбу с солдатами в крепости, с конюхами в конюшнях принца и его сокольничими.

Ясмини радостно встретила его освобождение из заключения, и, поняв, что Куш не возражает, тотчас стала тенью Дориана. Конечно, ей не разрешалось выходить за пределы зенана, но она всюду ходила за Дорианом по садам и часто посещала покои, где жили Дориан и Тахи.

От ее смеха и болтовни, смешивающихся с бормотанием Шайтанки, в мрачных комнатах светлело. Тахи стала учить Ясмини готовить на открытом огне. Этого Ясмини никогда раньше не пробовала; она с большим удовольствием принялась за новое дело и представляла свои произведения Дориану.

— Я сделала это только для тебя, Доули, — пищала она. — Тебе нравится, правда?

И она тревожно следила за каждым его глотком.

— Вкусно? Нравится?

Когда Дориан уходил из зенана на пляж, в гавань или крепость, Ясмини тосковала. Она ни на шаг не отходила от Тахи, дожидаясь возвращения Дориана, а когда он возвращался, ее обезьянье личико освещалось радостью и она бежала ему навстречу.

Иногда ее поклонение становилось столь навязчивым, что Дориан уходил из зенана, просто чтобы избавиться от нее. Он забирался в конюшни и часами кормил, поил и чистил великолепных лошадей принца, чтобы ему разрешили сесть верхом на одну из них. Он вспомнил советы отца и старших братьев, слышанные в Хай-Уэлде. Прохладными вечерами конюхи играли в пулу — это персидское слово означает мяч; игру любили императоры-Моголы, а от них ее переняли жители Омана. Мяч вырезали из корня бамбука и били по нему клюшками из того же материала. Когда главный конюх лучше узнал Дориана, он разрешил ему участвовать в тренировках с молодыми игроками. Дориану нравилось ощущать под собой потную спину коня, когда тот мчится по полю и расталкивает других в схватке за мяч. Вскоре его воинственная напористость и мастерство заставили старых опытных конюхов одобрительно качать головами.

— Если Аллах позволит, он станет достойным всадником.

Другим любимым убежищем Дориана стали клетки, в которых держали соколов принца. Рядом со свирепыми, но прекрасными птицами Дориан становился тих и внимателен, и вскоре сокольничие приметили этот интерес и начали учить мальчика своему делу и его премудростям. Он узнал их красочный особый язык и иногда по их приглашению уезжал с ними на край мангровых болот на севере острова, пускать соколов.

Иногда ему удавалось ускользнуть от стражника, и он отправлялся исследовать берега острова, находил пещеры и одинокие пляжи, где мог сбросить одежду, нырнуть в воду и плыть к рифам, доводя себя до предельной усталости.

Потом возвращался и лежал на песке, глядя на юг и воображая на горизонте топсели корабля Тома.

Возвращаясь в зенан, он знал, что Ясмини ждет его, и приносил с собой небольшой подарок, чтобы смягчить чувство вины. Иногда это было перо линяющего сокола или браслет, сплетенный из конского волоса, или морская раковина, прихваченная с рифа. Из таких раковин он делал для нее ожерелья.

— Я бы тоже хотела пойти, — с завистью говорила Ясмини. — Мне понравилось бы плавать с тобой или смотреть, как ты ездишь верхом.

— Да ведь ты понимаешь, что тебе нельзя, — обрывал Дориан. Он начинал понимать, какая жизнь ждет ее все будущие годы. Она никогда не сможет покинуть зенан без чадры и сопровождения мамки.

Вероятно, он ее единственный друг противоположного пола не из числа кровных родственников, какого ей вообще приведется встретить. Но и эта дружба скоро кончится: оба стояли на пороге юности. Едва она созреет, ее выдадут замуж. Тахи рассказала Дориану, что о браке договорились, когда Ясмини было всего четыре года.

— Ее отдадут замуж за двоюродного брата, в земли Великих Моголов за океаном, чтобы связать два царских дома.

Тахи видела, какие чувства вызывает у Дориана мысль о том, что его маленькую подругу отдадут мужчине, которого она никогда не видела, в землю, в которой никогда не была.

— Она моя сестра. Я не хочу, чтобы она уезжала, — порывисто выпалил Дориан и сам удивился тому, какую ответственность за нее чувствует.

— Тебе это неважно, — резко ответила Тахи, скрывая сочувствие. — Через год ты станешь мужчиной. Куш следит за этим. Он не забудет. И тебя сразу и навсегда изгонят из зенана. Но даже оставаясь здесь, после этого дня ты никогда не увидел бы лицо Ясмини. Возможно, даже хорошо, что ваша дружба окончится так же чисто, как удар ножа, который ознаменует твое превращение в мужчину.

Упоминание о ноже встревожило Дориана. Он слышал, как другие мальчики обсуждают обряд обрезания и грубо шутят на эту тему, но не подозревал, что ему самому придется через это пройти. А теперь Тахи грубо напомнила ему об этом.

— Я не мусульманин, — возразил он. — Со мной не могут так поступить.

— Но ты никогда не найдешь жену, если сохранишь этот кусок кожи, — предупредила Тахи.

— Мне не нужна жена, и я не хочу, чтобы от меня отрезали кусок.

Страх перед ножом обостряло чувство вины перед Ясмини за их принудительную разлуку.

— Что она будет делать, когда я не смогу о ней заботиться? — тревожился Дориан. — Она всего лишь ребенок.

Однажды днем, сразу после полуденной молитвы, Дориан вернулся из блужданий по острову. Его волосы еще были влажными и жесткими от морской воды. Тахи, сидевшая перед открытым очагом, подняла голову, когда он вошел. Со страдальческим выражением он отвечал на ее расспросы, где был и что делал, сообщая только то, что ей, по его мнению, следовало знать. Потом небрежно огляделся.

— Где Ясмини? — спросил он так, словно это его ничуть не интересовало.

— До молитвы была здесь, а потом пошла к Бату, у него новый любимец. Кажется, зеленый попугай.

Дориан наклонился через плечо няньки и схватил с углей перед ней один из горячих круглых хлебцев. Тахи шлепнула его по руке.

— Это на обед. Положи назад немедленно.

— Пусть пророк раскроет перед тобой врата рая, о милосердная Тахи!

Дориан со смехом побежал в сады, на ходу отламывая куски лепешки и заталкивая их в рот. У него был подарок для Ясмини — большая витая раковина с блестящим перламутровым нутром. Он знал, где найти Ясмини. В восточном конце сада стоит полуразрушенный мавзолей, построенный столетия назад в память одного из исламских святых.

На стене мавзолея была табличка с надписью, и Дориан старательно расшифровал вязь букв:

«Абд Алла Мухаммад Али, умер в год пророка 120».

Мавзолей представлял собой высокий купол с бронзовым полумесяцем на вершине; купол позеленел от времени. Под ним открытая терраса для молитв выходила в сторону Каабы в Мекке.

На одном краю террасы — открытая цистерна для сбора дождевой воды, чтобы верующие могли совершить обряд вудуг, ритуальное омовение перед молитвой. Теперь цистерной не пользовались, а по вечерам она привлекала стаи диких птиц.

Ясмини и ее подруги из числа сводных сестер любили играть на этой террасе. Здесь они сплетничали, болтали, смеялись, затевали фантастические игры, наряжали своих ручных животных в детскую одежду и нянчили их, изображали хозяйственные заботы и «варили» еду для воображаемых семей.

Дориан добрался до подножия лестницы, ведущей к террасе, когда крик наверху заставил его остановиться. Он узнал голос Ясмини, и его поразила боль, звучавшая в этом голосе. Он бросился вперед и, подгоняемый ужасными криками, все более истошными, взлетел наверх.

Шайтанка, зеленая мартышка, сидела на верху купола старого мавзолея. Когда ей надоедало изображать дитя человека и кутаться в одежду, она убегала в это свое любимое место, где Ясмини не могла ее достать.

Теперь она сонно почесывалась под мышками, прикрыв голубыми веками большие карие глаза. Каждые несколько минут она покачивалась и едва не падала со своего насеста, но просыпалась, мигала и смотрела на сад внизу.

Неожиданно она учуяла нечто такое, что заставило ее проснуться: печенье с корицей. Во всем свете не было ничего, что Шайтанка любила бы больше. Она встала во весь рост, используя длинный хвост, чтобы удерживать равновесие на закругленной поверхности купола, и жадно осмотрелась.

Сквозь кусты по тропе прошли два мальчика. Даже издали Шайтанка видела, как движутся их челюсти; более крупный мальчик нес закрытое серебряное блюдо. Шайтанке не нужны были глаза, чтобы понять, что на этом блюде. Она негромко, алчно зацокала, скользнула по куполу вниз и свесилась с ветки дерева, крона которого нависала над террасой.

Скрытый за густой листвой, Дориан наблюдал, как два мальчика сели в укромном уголке сада и поставили между собой серебряное блюдо. Заян аль-Дин поднял крышку, и Шайтанка напрягла хвост и закатила глаза, увидев груду желтых лепешек. Она разрывалась между жадностью и страхом. Обезьянка слишком хорошо знала Заяна аль-Дина. Под глазом у нее остался шрам от удара камнем: Заян отлично стрелял из пращи. С другой стороны, лепешки с пылу с жару, еще не остыли, и их аромат оказался непреодолимым искушением.

Шайтанка спустилась с дерева, стараясь, чтобы ствол был между нею и мальчиками. Добравшись до земли, она выглянула из-за ствола. Убедившись, что на нее не смотрят, она выскочила из-за ствола и метнулась по лужайке. Из глубины куста она снова посмотрела. Надула щеки и наморщила нос. Здесь запах корицы стал гораздо сильнее.

Обезьянка видела, как Заян взял лепешку и откусил от пышного желтого наслаждения.

Вторым мальчиком был аль-Малик Абубакер, один из многочисленных сводных братьев Заяна аль-Дина. Он встал, небрежно направился к казуарине — дереву, росшему у внешней стены, и показал на его ветви.

— Там гнездо ястреба, — крикнул он Заяну. Тот встал и вперевалку направился к нему. Запрокинув головы, они стояли спиной к блюду и разговаривали о гнезде вверху.

— Может, это сокол-сапсан, — с надеждой сказал Заян аль-Дин. — Когда птенцы оперятся, мы сможем их забрать.

Шайтанка набралась храбрости. Она выскочила из куста и серой молнией преодолела открытое пространство. Добралась до блюда и набрала в обе лапы липкого печенья.

Она принялась набивать печеньем защечные мешки, так что те раздулись и едва не лопались. Половина печенья все равно оставалась на блюде, и обезьянка попробовала взять его в лапы, но не сумела; она выронила те, что держала, и начала снова.

— Обезьяна! — закричал Заян, и Шайтанка поняла, что обнаружена. Торопясь убежать, она опрокинула блюдо и бросилась назад, к спасительному дереву. Шайтанка бежала, оставляя за собой след из крошек.

Поднявшись по стволу до первой ветки, Шайтанка нагнула голову и оглянулась. Мальчики были совсем близко. Они гневно кричали:

— Шайтан!

— Дьявольская обезьяна!

— Свинья!

Шайтанка поднялась на вершину и села в развилке.

Здесь она почувствовала себя в безопасности и начала жевать остатки печенья, которые пережили бегство и подъем на дерево.

Внизу Заян открыл сумку и достал пращу. Он размотал кожаные ремни и растянул их между расставленными руками, потом выбрал круглый камешек и вложил в гнездо на конце двойного ремня. Обошел вокруг ствола так, чтобы хорошо видна была Шайтанка.

Обезьянка наклонила голову, выпучила глаза и скорчила гримасу, стремясь испугать мальчика.

— Я тебя проучу — закаешься красть мое печенье, — пообещал Заян и начал вращать оружие перед броском. Праща описывала круги над его головой, набирая скорость, ремни засвистели в воздухе; затем в точно рассчитанный момент Заян выпустил камень. Камень летел со свистом, он приближался так быстро, что Шайтанка не могла увернуться. Снаряд попал обезьянке в левую лапу ниже локтя. Послышался хруст сломанной кости.

Шайтанка закричала и высоко подпрыгнула, сломанная лапа повисла. Падая, обезьянка пыталась ухватиться за ветку, но лапа не слушалась, а схватиться второй лапой она не успела и сделала это только на полпути к земле.

Мальчики кричали и возбужденно приплясывали.

— Ты в нее попал, Заян! — восторженно кричал Абубакер.

— Я убью тебя, вор, шайтан!

Заян вкладывал в гнездо пращи второй камень. Шайтанка, цепляясь одной лапой, начала снова подниматься на дерево. Добравшись до длинной ветви, которая протянулась над террасой, она завизжала от боли.

Заян выпустил второй камень. Тот просвистел в воздухе и попал в ветку прямо под грудью Шайтанки. Обезьянка подскочила и побежала к концу ветки; сломанная лапа свисала и раскачивалась. Она знала, где сможет найти защиту. Ясмини услышала ее крики и, не зная, в чем их причина, тревожно звала обезьянку:

— Шайтанка! Что с тобой, маленькая? Иди к маме.

Шайтанка с ветки прыгнула на руки к Ясмини, вопя от боли и ужаса.

— Пойдем! — крикнул Заян Абубакеру. — Найди хорошую палку! Мы ее прикончим!

У подножия лестницы садовники оставили груду бамбуковых стеблей. Мальчики схватили по палке и побежали вверх по лестнице.

Первым, пыхтя и смеясь, до террасы добрался Заян. Он остановился перед Ясмини, державшей на руках обезьянку.

— Не подходи! — закричала она. — Оставь нас в покое, Заян аль-Дин.

На мгновение Заяна смутила ярость девочки, но подошел Абубакер и подтолкнул Заяна:

— Подумаешь, Ясмини. Она еще ребенок. Я подержу ее. А ты хватай обезьяну.

Ясмини отступала перед ними, прижимая пришедшую в ужас обезьянку к груди, а мальчишки угрожающе шли за ней, размахивая бамбуковыми палками и подталкивая друг друга.

— Шайтан украл мое печенье. Я его убью.

— Раньше я убью тебя, — кричала в ответ Ясмини, но демонстрация храбрости ей не удавалась, и на ее глазах выступили слезы. Она отступила к цистерне для дождевой воды и в отчаянии стояла там, не имея возможности отступать дальше. Сводные сестры бросили ее и разбежались при первом признаке угрозы со стороны старшего брата. Ясмини осталась одна.

Губы ее дрожали, но она пыталась говорить уверенно.

— Оставьте нас в покое. Я скажу аль-Амхаре. Он накажет вас за то, как вы обошлись с Шайтанкой.

Заян усмехнулся.

— Скажешь аль-Амхаре? Как ты меня испугала! Аль-Амхара — неверный, жрущий свинину!

Они прижали девочку к цистерне. Неожиданно Абабукер прыгнул вперед и схватил Ясмини за шею.

— Хватай обезьяну! — крикнул он, и Заян поймал Шайтанку за заднюю лапу.

Втроем они боролись и возились над испуганным животным. Ясмини, отчаянно вцепившись в Шайтанку, плакала и кричала. Абубакер по одному разгибал ее пальцы, пока ее рука совсем не разжалась. Заян торжествующе выхватил у нее обезьянку.

— Отдай, — взмолилась Ясмини. — Не делай ей больно!

Заян держал Шайтанку за загривок.

— Попробуй отобрать раньше, чем я убью эту грязную тварь.

Неожиданно Шайтанка извернулась в его руке и впилась зубами в запястье. Заян закричал от неожиданности и боли, поднял Шайтанку над головой и швырнул в цистерну. Обезьянка исчезла под водой, потом вынырнула и поплыла к краю. Заян поднял окровавленное запястье и посмотрел на него. Его желтоватое лицо исказилось от ярости.

— Она меня укусила! Видишь — кровь!

Он подбежал к краю цистерны и бамбуковой палкой стал топить обезьянку. Как только Шайтанка выныривала, он толкал ее под воду, воя от садистского наслаждения.

— Посмотрим, хорошо ли она плавает.

Ясмини вырвалась из рук Абубакера и подскочила к Заяну сзади. Она с криком заколотила его по голове и плечам. Заян продолжал вопить и веселиться, не обращая внимания на нападение. Он топил Шайтанку, погружал ее в воду всякий раз, как голова зверька показывалась на поверхности.

Шайтанка быстро слабела, она наглоталась воды, шерсть ее промокла и облепила голову. У нее не осталось ни сил, ни воздуха в легких, чтобы кричать, но Ясмини кричала все громче и резче.

— Оставь! Я тебя ненавижу! Оставь мою малышку!

Дориан бегом одолел последние несколько ступенек и остановился на краю террасы. Ему потребовалось несколько мгновений, чтобы понять смысл открывшейся картины. Он панически боялся найти Ясмини тяжело раненной, умирающей, но его страх уступил место холодной ярости, когда он увидел, что два больших мальчика делают с Ясмини и Шайтанкой. И он набросился на них.

Абубакер заметил его появление и повернулся к нему лицом. Он поднял палку, намереваясь ударить Дориана по голове, но тот нырнул под удар и плечом толкнул противника в грудь, отбросив его.

Абубакер ударился о стену террасы и выронил бамбук. Потом повернулся, побежал к лестнице и исчез на ней.

Единственной заботой Дориана было добраться до Заяна и спасти Ясмини.

Он побежал к нему, и Заян повернулся навстречу, но Ясмини, оседлавшая его спину, мешала, и поэтому он неловко взмахнул бамбуком. Дориан остановил удар и обеими руками перехватил палку. Оба тянули за палку и двигались по кругу.

— Вытащи Шайтанку! — крикнул Дориан Ясмини, и девочка послушно спрыгнула со спины Заяна и побежала к цистерне. Она протянула руки и подхватила обезьянку, из последних сил державшуюся на воде. Ясмини вытащила обезьянку. Та кашляла и чихала, вода лилась у нее изо рта и носа. Девочка прижала Шайтанку к груди и присела у цистерны, стараясь не сталкиваться с мальчишками, которые пихались на террасе.

Заян был тяжелее Дориана и выше его на два дюйма. Постепенно он начинал побеждать в этом состязании.

— Я утоплю тебя, как обезьяну, неверный с глазами шайтана, — угрожал он и изо всех сил тянул к себе бамбуковую палку.

В припадке ярости Дориан забыл все, чему учил его Том, но оскорбление привело его в чувство, и он позволил Заяну подтащить себя ближе. Потом выпустил палку и сжал правую руку в кулак. Переступил, уравновешивая тело.

«Используй поворот тела и разворот плеч, — учил Том. — Бей по носу».

Руки и плечи Дориана окрепли от езды верхом и плавания. Удар пришелся Заяну в нос, который сплющился, как перезрелая слива, и выпустил поток алого сока.

Заян выронил палку и обеими руками схватился за лицо.

Глаза его от боли заплыли слезами, кровь проступала сквозь пальцы и капала на белую канзу.

Дориан приготовился к следующему удару. Том научил его находить определенное место на челюсти; он заставлял Дориана стиснуть зубы и нащупать у себя это место под ухом. И в следующий удар Дориан вложил всю тяжесть своего тела.

Заян никогда не слышал о такой драке. Превратить руку в молот и бить им по лицу противника — такая схватка была для него совершенно непредставимой.

Его учили бороться, но он всегда боролся с более слабыми и легкими мальчиками.

Удар по носу поразил его. Удивление было даже сильнее боли. И он был вовсе не готов к новому удару. Тот обрушился на его голову, как пушечное ядро, и перед глазами у Заяна все завертелось.

У Дориана еще не было силы или веса, чтобы лишить противника чувств.

Но удар пришелся точно в то место, куда был нацелен, и получился достаточно мощным, чтобы отбросить Заяна. Тот сквозь слезы ничего не видел, неспособен был защищаться, и ноги под ним подгибались.

И тут, к изумлению Заяна, последовал новый удар, пришедшийся по жирным губам. Заян почувствовал, как у него сломался передний зуб, ощутил во рту теплый металлический вкус собственной крови. Закрывая лицо обеими руками, он слепо побрел к лестнице.

Позади Дориан подобрал бамбук и начал охаживать Заяна по спине и плечам. Даже несмотря на боль во рту и носу, удары по спине заставили Заяна прыгнуть на верхнюю ступеньку.

Дориан снова взмахнул палкой, Заян заорал, как ужаленный скорпионом, и потерял равновесие. Кувыркаясь, он покатился по лестнице, приземлилился и, громко всхлипывая, пополз в сторону.

Лицо неверного превратилось в страшную алую маску ярости, светло-зеленые глаза сверкали, и он высоко поднимал бамбук обеими руками. Заян встал и в струе алых брызг выплюнул сломанный зуб.

Он хотел бежать, но что-то в его правой ноге сломалось, и он вприпрыжку заковылял по лужайке вслед за убегающим Абубакером.

Дориан бросил бамбук и позволил мальчикам удрать. Сделал несколько глубоких вдохов, чтобы успокоиться и взять себя в руки, потом вспомнил о девочке. И побежал по лестнице.

Ясмини все еще сидела под парапетом. Она вся дрожала и всхлипывала; мокрую обезьянку она прижимала к груди.

— Ты ранена, Ясмини? Они сделали тебе больно?

Она отрицательно покачала головой и молча протянула ему Шайтанку. Шерсть промокла и прилипла к телу, поэтому обезьянка казалась вдвое меньше обычного, как будто с нее содрали шкуру.

— Ее рука, — прошептала Ясмини. — Она сломана.

Дориан осторожно взял пальцами свисающую лапу, и Шайтанка застонала, но не сопротивлялась. Большими доверчивыми глазами она смотрела на Дориана. Дориан пытался вспомнить, что делал доктор Рейнольдс, когда матрос на «Серафиме» упал с мачты, а у другого рука попала во вращающиеся спицы кабестана.

Он осторожно распрямил лапу Шайтанки, с помощью куска бамбука закрепил ее в таком положении и перевязал полоской, оторванной от кефии.

— Я должен отнести ее к Бен-Абраму, — сказал он Ясмини и взял маленькое тело на руки.

— Хотела бы я пойти с тобой, — прошептала она, зная, что это невозможно, и Дориан не потрудился ответить. Из полы своего одеяния он сделал для Шайтанки носилки.

Ясмини дошла с ним до ворот зенана и стояла, глядя, как он уходит по дороге между пальмами в город. Через полмили Дориан поравнялся с одним из конюхов принца. Тот вел несколько лошадей.

— Мустафа! — крикнул он. — Подбрось меня до гавани.

Мустафа посадил его на спину лошади, и они проскакали по узким улицам города к самому берегу моря.

Бен-Абрам работал в лазарете у пристани. Он вышел из маленькой боковой комнаты, соскребая с рук кровь, и удивленно посмотрел на Дориана и Шайтанку.

— Я принес тебе больную, отец, — сказал Дориан. — Она очень нуждается в твоей помощи.

— А она меня не укусит?

Бен-Абрам опасливо посмотрел на обезьянку.

— Не бойся. Шайтанка знает, что может доверять тебе.

— Вправление костей — искусство, восходящее к древности, — заметил Бен-Абрам, внимательно разглядывая лапу, — но сомневаюсь, что у кого-нибудь из моих предшественников был такой пациент.

Закрепив наконец лапу на дощечке и перевязав ее, Бен-Абрам дал Шайтанке опия, и обезьянка всю обратную дорогу до зенана спала на руках у Дориана.

Ясмини ждала их за воротами. Она взяла из рук Дориана спящую обезьянку и нежно понесла в жилые помещения. Там они застали Тахи в большом волнении.

— Что ты наделал, глупый мальчишка? — набросилась она на Дориана, едва он переступил порог. — Весь зенан в смятении. Здесь был Куш. Он так сердился, что едва мог говорить. Правда ли, что Шайтанка укусила Заяна аль-Дина, а ты сломал ему зуб и разбил нос и что кость в его ноге тоже сломана? Куш говорит, что Заян на всю жизнь останется калекой, не сможет ходить как все.

— Ногу он сломал сам, по своей вине.

Дориан нисколько не раскаивался и держался вызывающе, и Тахи схватила его и прижала к своей пышной груди. Она громко разрыдалась.

— Ты сам не знаешь, какую опасность навлек на свою голову, — причитала она. — Отныне мы всегда должны быть настороже. Всегда запирай дверь в спальню!

Она перечислила множество предосторожностей, которые следовало соблюдать из опасения, что Куш и Заян аль-Дин отомстят.

— Аллах знает, что подумает об этом принц, когда вернется из Маската, — мрачно закончила она свою тираду.

Дориан и Ясмини оставили ее на кухне причитать и воображать ужасы и отнесли Шайтанку в спальню Дориана.

Уложили обезьянку на тюфяк и сели рядом.

Оба молчали, но скоро Ясмини поникла, как увядающий цветок, и уснула, припав к плечу Дориана. Он обнял ее за плечи, и много позже Тахи застала их спящими в объятиях друг друга. Она склонилась к этой паре и посмотрела им в лица.

— Они так прекрасны вместе, так молоды и невинны. Какая жалость, что это невозможно. У них могли бы быть рыжеволосые дети, — прошептала она, подняла Ясмини на руки и отнесла в роскошную квартиру ее матери у главных ворот, где передала девочку одной из нянек.

На следующее утро ни свет ни заря Куш пришел снова с угрозами и бранью. Тем не менее было очевидно, что он не станет нарушать строжайший приказ аль-Алламы и Бен-Абрама и не причинит Дориану никакого заметного вреда, но злоба окутывала его, как аура зла. У двери он оглянулся на Дориана; его лицо было искажено ненавистью.

— Если Аллах добр, скоро настанет день, когда ты больше не станешь тревожить меня в зенане.

Атмосфера была насыщена враждебностью к Дориану, как воздух электричеством во время летней грозы. Другие дети, за исключением Ясмини, сторонились его. Увидев Дориана, они прекращали свои шумные игры и хихикая разбегались. Женщины закрывали лица и подбирали платья, словно прикосновение к Дориану могло испачкать их.

Три дня спустя, возвращаясь с урока у аль-Алламы, Дориан встретил у ворот Заяна. Заян сидел с Абубакером и еще тремя своими прихлебателями и льстецами. Они пожирали сласти с большого блюда, но, как только появился Дориан, замолчали и с тревогой наблюдали за ним. Нос у Заяна еще не зажил, а на верхней губе чернел струп. Под глазами темные круги, темнее смуглой от природы кожи. Правая нога перевязана. «Может, он правда будет хромать всю жизнь», — подумал Дориан. Он в упор смотрел на Заяна. Тот не смог выдержать холодный взгляд зеленых глаз и отвернулся. Сказал что-то Абубакеру. И оба мальчика нервно захихикали.

Дориан прошел мимо них. Чем дальше он отходил, тем смелее становился Заян.

— Кожа белая, как гной, — сказал он, и воздух со свистом вырвался сквозь дыру на месте зуба.

— А глаза зеленые, как свиная моча, — подхватил Абубакер.

— Только тот, кто ее пьет, так хорошо знает, какого она цвета, — громко сказал Дориан, не оглядываясь.

На протяжении следующих недель ощущение враждебности постепенно ослабевало. Хотя Дориан стал в зенане парией, остальные просто не обращали на него внимания. Даже Заян и Абубакер больше не реагировали на его присутствие, но вели себя при встречах с подчеркнуто преувеличенной небрежностью. Заян все хромал, и со временем стало ясно, что ноге причинен непоправимый ущерб.

Однако Тахи не успокоило это враждебное перемирие между мальчиками, и она не упускала случая рассказать Дориану об опасности умереть от яда или иного способа убивать на расстоянии.

— Всегда встряхивай канзу, прежде чем надеть. Выворачивай сандалии. Есть такой маленький зеленый скорпион, от его укуса умираешь раньше, чем успеешь крикнуть. Куш все знает об этом скорпионе и о других злодействах.

Но все это не могло надолго сдержать природный кипучий нрав Дориана. Он все меньше времени проводил в стенах зенана. А когда бывал там, Ясмини становилась его постоянной спутницей.

Благодаря искусству Бен-Абрама Шайтанка быстро поправилась и, хотя берегла поврежденную конечность, вскоре уже бегала по стене зенана и взбиралась на самые высокие деревья.

Пришел долгий месяц Рамадан, и новую луну встретили пиром. Через несколько дней Заян аль-Дин исчез из зенана. Он достиг половой зрелости, стал мужчиной и, по-прежнему хромая из-за раны, нанесенной Дорианом, вступил в большую жизнь. Дориан и Ясмини радовались его исчезновению. Они слышали, его отослали в Маскат ко двору дяди-калифа.

Тахи фыркнула, когда они сказали ей об этом.

— Он отправлен заложником, чтобы обеспечить калифу верность принца.

Дориан не впервые слышал об интригах в оманской царской семье. Но Тахи все равно повторила то, что он уже знал.

— Калиф казнил шестерых своих братьев за измену, а тем, кого пощадил, не доверяет. — Она перешла на шепот. — Калиф жестокий, злой человек. Да не допустит Аллах того, чтобы он узнал о тебе, дитя из пророчества.

Она вздрогнула при этой мысли.

Через несколько недель после неожиданного исчезновения Заяна аль-Дина Ясмини пришла к Дориану, когда он еще спал, и потянула за руку.

— Вчера вечером Шайтанка не пришла поесть, а сегодня утром ее не было в моей постели.

У нее было печальное лицо, и она дрожала от горя и тревоги.

Дориан вскочил и быстро набросил канзу, а Ясмини продолжала жаловаться:

— Я думаю, с моей Шайтанкой произошло что-то ужасное.

— Мы ее найдем, — пообещал ей Дориан. — Пойдем.

Они начали с самых любимых мест Шайтанки, где она могла прятаться. Самое вероятное такое место — мавзолей святого Абд Аллы Мухаммада Али. Обыскали каждый дюйм этого древнего сооружения, звали Шайтанку по имени, предлагали печенье с корицей.

Они знали: что бы ни случилось, запах печенья выманит обезьянку из любого укрытия.

Не найдя обезьянки в мавзолее, они дотошно обыскали сады, но столь же тщетно. Ясмини была вне себя от горя.

— Ты спас ее однажды, Доули. А теперь шайтан забрал ее. Он забрал у меня Шайтанку в наказание.

— Не будь младенцем, Ясси. — Он невольно воспользовался словами, которыми увещевал его Том. — Шайтану не нужны обезьяны и маленькие девочки.

— Что же делать?

Ясмини с полнейшим доверием посмотрела на него полными слез глазами цвета меда.

— Начнем снова искать в мавзолее. Должна же Шайтанка где-то быть!

Вход в мавзолей столетия назад был заложен кирпичом и заштукатурен. Дориан внимательно осмотрел его и убедился, что отверстия, через которое могла бы пробраться обезьяна, нет. Они поднялись на террасу и снова обыскали мавзолей. И опять звали до хрипоты, но не нашли ни следа Шайтанки.

Наконец они в отчаянии уселись на край цистерны и, усталые, отчаявшиеся, избегали смотреть в глаза друг другу. И если бы не умолкли, то, вероятно, никогда не услышали бы слабое бормотание.

Услышали его они одновременно. Ясмини схватила Дориана за руку и впилась маленькими острыми ноготками ему в кожу.

— Шайтанка! — прошептала она.

Они спрыгнули с цистерны и принялись энергично оглядываться, забыв об усталости. Звук, казалось, исходил из окружающего воздуха, и никакого источника у него не было.

— Откуда он идет, Доули? — спросила Ясмини, но Дориан нетерпеливо заставил ее замолчать. Подняв руку — тише! — он пошел на этот слабый звук по террасе. Когда звук оборвался, Дориан свистнул, и Шайтанка немедленно заверещала снова, приведя их к дальнему концу террасы.