Муссон Смит Уилбур

У ворот встретить процессию повозок с буйволами собрались женщины и дети. Многие из них с самого детства не покидали этих стен. И любое развлечение приносило им радость. Они болтали друг с другом, возбужденно вскрикивали и разглядывали повозки, надеясь найти незнакомые лица.

— Вот он!

— Правда! Он франк!

— У него действительно рыжие волосы? Не может быть!

Здесь, в зенане, женщинам позволено ходить, не закрывая лица. Принц мог выбрать в своих владениях любую девушку, и большинство женщин были молоды и красивы. Цвет их кожи от лилово-черного через все оттенки корицы, золота и янтаря доходил до мягкого масляно-желтого. Дети плясали вокруг, захваченные общим возбуждением. Младенцы на руках у нянек вплетали свой рев в общий шум.

Женщины толпились, напирая друг на друга, чтобы лучше рассмотреть Дориана, который спрыгнул с повозки и вслед за Кушем двинулся по лабиринту дворов и закрытых садиков. Всюду были богатые мозаичные полы и сложные арки. Вделанные в стены морские раковины образовывали затейливые рисунки. Были здесь и водоемы с тростником и лотосом. Под водой плавали разноцветные рыбы, а над водой висели стрекозы и парили яркие зимородки.

Кое-кто из старших детей окружил Дориана, дразня его и распевая:

Куш сделал вид, что сейчас ударит их своим длинным посохом, но он улыбался и не делал серьезных попыток разогнать сорванцов. Они быстро миновали самую роскошную и красивую часть зенана и оказались в более обветшалой части, позади главных зданий.

Очевидно было, что это настоящие трущобы. Сады неухоженные, стены грязные и не выкрашенные. Они миновали заброшенные развалины, заросшие тропической зеленью, и оказались у полуразрушенного здания. Куш провел своих подопечных к маленькой, но прочной двери и приказал войти. Они вошли в большую жилую комнату, темную и не очень чистую. Стены выпачканы сажей, пыльный пол усыпан пометом ящериц и крыс.

Куш закрыл за ними дверь и повернул в замке тяжелый ключ. Тахи через маленькую решетку в двери крикнула ему:

— Зачем ты нас запер? Мы не пленники. И не преступники.

— Могущественный принц Абд Мухаммад аль-Малик приказал не дать ребенку сбежать.

— Да куда же он сбежит!

Куш, не обращая внимания на ее протесты, ушел, уведя большинство за собой. Некоторое время кучка детей принца насмехалась над пленниками через решетку, но скоро это им наскучило, и они тоже убежали.

Когда все стихло, Дориан и Тахи принялись осматривать свое жилище. Кроме большой гостиной, здесь были спальни и небольшая кухня с открытым очагом. Рядом с ней комната для мытья с наклонным выложенным плиткой полом; наклон вел к отверстию для стока. А еще дальше уборная с накрытыми крышками бадьями.

Мебели почти не было: циновки из тростника и шерстяные ковры, чтобы сидеть. На кухне — чаны, кувшины с водой. Есть, конечно, придется пальцами, как принято у арабов. Свежая вода поступала из большой керамической цистерны для сбора дождевой воды.

Дориан посмотрел на отверстие в крыше кухни, куда уходил дым.

— Я могу легко вылезти отсюда, — похвастал он.

— Если ты это сделаешь, Куш побьет тебя своим посохом, — сказала Тахи, — так что даже и не думай. Помоги мне очистить этот свинарник.

Пока они подметали полы метлами из пальмовых листьев, а потом отскребали эти полы морскими раковинами, Тахи объясняла Дориану порядки зенана.

После развода Тахи, нянька детей принца, жила в зенане и отлично разбиралась в жизни этого закрытого сообщества. Все последующие дни она делилась в Дорианом своими знаниями.

Принцу Абд Мухаммаду аль-Малику шел четвертый десяток. Его старший брат, калиф, опасаясь своего преемника, не разрешал принцу жениться до двадцати лет. Поэтому старший сын принца был лишь чуть старше Дориана. Его звали Заян аль-Дин и, как и Дориан, он еще не достиг половой зрелости и жил с матерью в зенане.

— Запомни его имя, — наставляла Тахи. — Как старший сын принца, он очень важен.

Потом она перечислила остальных сыновей принца от разных жен и наложниц, но их было столько, что Дориан и не пытался запомнить. Девочек Тахи даже не упомянула — они никакого значения не имеют.

Шли недели; казалось, принц забыл о рыжеволосом мальчике-рабе. Дориан и Тахи ничего не знали о том, что происходит за стенами зенана. Каждый день под птичьим взглядом Куша рабыни приносили им их порцию риса, мяса и свежей рыбы и выносили мусор из кухни и бадьи из отхожего места. В остальном Тахи и Дориан были предоставлены самим себе.

В главном покое их дома забранные решеткой окна выходили в сад. Чтобы развеять скуку, Дориан и Тахи много времени проводили у них, рассматривая со своего наблюдательного пункта проходящих обитателей зенана.

Тахи удалось показать Дориану Заяна аль-Дина. Это был рослый толстый мальчишка, выше всех своих братьев и сестер. Фигура у него была нескладная, кожа желтоватая, рот капризный, губы вечно надуты. А вокруг глаз темные круги, как синяки.

— Заян любит сласти, — объяснила Тахи.

Под коленями и на сгибе локтей у мальчика синевато-серые пятна. И ходит он косолапо, расставив ноги, чтобы бедра не терлись друг о друга, раздражая кожу.

Когда бы Дориан его ни увидел, Заяна окружали с десяток братьев и сестер. Однажды утром он видел, как эта свора гнала по лужайкам маленького мальчика и прижала к наружной стене зенана. Мальчика подтащили к Заяну, который не утруждал себя погоней, но подошел вперевалку, когда все было кончено. Тахи тоже смотрела и сказала Дориану, что мальчик — сын одной из младших наложниц принца и поэтому законная добыча старшего сына первой жены.

Дориан, который по своим отношениям с Уильямом все знал о правах первенца, посочувствовал мальчику, глядя, как Заян крутит тому уши, заставляя опуститься на колени. Мальчик плакал от страха.

— В наказание за то, что ты сделал, будешт моей лошадью, — громко сказал Заян и заставил мальчика опуститься на четвереньки.

Потом он всей тяжестью плюхнулся на спину ребенку. У него в руке был хлыст, сделанный из пальмовой ветки, с которой сорвали листья.

— Скачи, лошадь! — приказал он и стегнул мальчика по заду. Ветка, гибкая и хлесткая, издала при ударе громкий звук, и мальчик вскрикнул от неожиданности и боли. Он на четвереньках двинулся вперед, а Заян подскакивал на его спине.

Остальные дети с насмешками и криками двинулись следом, подгоняя «лошадь»; некоторые побежали к ближайшим кустам за ветками. Один из них задрал одеяние мальчика и обнажил его коричневый зад в красных полосках. Они дважды прогнали малыша по всей лужайке.

Когда жертва наконец свалилась под тяжестью Заяна и лежала в жесткой траве, все лицо мальчика было залито слезами. Колени он стер до крови.

Заян небрежно пнул его и увел детей; немного погодя мальчик с трудом встал и хромая ушел.

— Ах, разбойник, — в ярости сказал Дориан. Он не мог вспомнить арабское слово и воспользовался английским. Тахи пожала плечами.

— Коран говорит, что сильные должны защищать слабых, — снова перешел Дориан на арабский.

Тахи посоветовала:

— Не говори этого Заяну аль-Дину. Ему это не понравится.

— Я бы сам на нем проехался, — сердито сказал Дориан, — и посмотрел бы, придется ли ему это по вкусу.

Тахи сделала жест, отвращающий зло.

— Даже не думай. Держись подальше от Заяна аль-Дина, — предупредила она. — Он очень мстителен. И уже ненавидит тебя за милость, оказанную принцем. Он может причинить нам много зла. Даже Куш боится его, потому что однажды Заян станет правителем.

* * *

В последующие дни Тахи продолжала объяснять Дориану иерархию гарема. По воле пророка принцу позволено иметь четырех жен. Однако он всегда может развестись и снова жениться, а ограничивать себя в числе наложниц вовсе не должен. Жены, с которыми он развелся, но которые родили ему детей, по-прежнему жили в зенане.

За этими стенами собралось почти пятьдесят женщин. Пятьдесят красивых, скучающих, раздражительных женщин, которым нечем было заполнить длинные дни, кроме интриг, вражды и ревнивых замыслов. Это было сложное сообщество, изобилующее бесчисленными подводными течениями и затаенными угрозами.

Всем этим правил Куш, его милость или немилость определяли счастье и благополучие обитателей зенана. Следующими по значимости были четыре законные жены — по старшинству.

Затем шла очередная любимица принца, но обычно это бывала совсем еще девочка, только становящаяся женщиной, и ее звезда скоро заходила. Еще ниже стояли прежние жены и, наконец, наложницы, ссорящиеся, дерущиеся и интригующие, чтобы подняться в этой пирамиде повыше.

— Важно, чтобы ты понимал все это, аль-Амхара. Важно для нас обоих. Я всего лишь бедная старая нянька. Я мало что могу сделать, чтобы защититься, и никто меня не хватится.

— Ты собираешься уйти? — с тревогой спросил Дориан. За короткое время, проведенное вместе, он полюбил Тахи, и расставание с ней испугало его. — Я буду скучать без тебя.

— Я никуда не уйду, малыш, — быстро заверила она, — но и здесь, в зенане, умирают, особенно те незначительные люди, которые не нравятся тем, кто выше их.

— Не волнуйся. Я тебя защищу, — решительно сказал Дориан и обнял ее.

— Под твоей защитой я чувствую себя в безопасности, — она не позволила себе улыбнуться, — но мы не знаем, каково твое положение. Кажется, принц к тебе милостив, но пока уверенности нет. Почему он позволил Кушу закрыть нас, как животных, в клетке? Почему не посылает за тобой? Может, он о тебе забыл?

Она вздохнула и тоже обняла его.

— Может, он не знает, как обращается с нами Куш? — предположил Дориан.

— Может быть, — согласилась она. — Поэтому нужно ждать. И быть осторожными, аль-Амхара, очень осторожными.

* * *

Время шло, и волнение, вызванное их прибытием, улеглось. Никто больше не глазел на них через решетку; детям под предводительством Заяна аль-Дина наскучило выкрикивать оскорбления под окнами, и они находили более интересные занятия. С каждым днем заключение все сильнее раздражало Дориана.

Когда он слышал крики и радостный смех других детей, играющих в саду, или их шаги во дворе за пределами его скромного жилища, он бросался к окнам, чтобы посмотреть. Но это только усугубляло его одиночество и ощущение отъединенности. Дориан чувствовал себя узником, точно как в камере на острове, где аль-Ауф посадил его на цепь.

Однажды утром, когда жемчужный свет нового дня начал просачиваться сквозь высокие окна, он голый лежал на тюфяке и грыз жесткий стебель сахарного тростника. Услышав чье-то пение в саду, он замер. Голос был милый, девичий, хотя слова все время повторялись и не имели никакого смысла — какая-то детская песенка о плодах инжира и голодной обезьянке.

Дориан лежал, слушая, вытягивая сладкий сок и выплевывая жесткие волокна.

Неожиданно послышалось визгливое бормотание обезьяны, которое ни с чем не спутаешь. Певица смолкла и серебристо рассмеялась. Эти звуки заинтриговали Дориана, он встал и подошел к окну. Выглянув в сад, он увидел маленькую девочку, одиноко сидящую на берегу водоема с лотосом. Она сидела спиной к нему, ее волосы свисали темным, почти непроницаемо черным покрывалом с серебристыми нитями в густых прядях. Дориан никогда такого не видел и был очарован.

На девочке было зеленое платье-рубашка с вышивкой — оно оставляло обнаженными коричневые руки — и мешковатые белые хлопчатобумажные штаны.

Ноги она подобрала под себя, и Дориан увидел, что ее маленькие ступни выкрашены яркой рыжей хной. Девочка держала в руке засахаренный инжир, а перед ней в траве на задних лапах стояла маленькая обезьянка и приплясывала. Всякий раз как девочка делала знак рукой, обезьянка начинала болтать и делала круг. Девочка радостно смеялась. Наконец она протянула сласть и позвала:

— Иди ко мне, Шайтанка!

Обезьянка прыгнула ей на плечо и взяла из ее пальцев плод. Сунула в защечный мешок и принялась тонкими черными пальцами рыться в волосах девочки, как будто искала блох. Девочка погладила ее пушистый белый живот и снова запела.

Неожиданно обезьянка подняла голову и увидела в окне Дориана.

Она завизжала, соскочила с плеча девочки и метнулась вверх по стене.

Уцепившись за подоконник, она просунула руку сквозь оконную решетку ладонью вверх, как нищий попрошайка, и попыталась выклянчить у Дориана стебель сахарного тростника.

Дориан рассмеялся, а обезьянка оскалила зубы, закивала головой и попробовала вырвать стебель из его руки, что-то бормоча и строя гримасы.

Девочка повернулась и посмотрела наверх.

— Заставь ее делать фокусы, — сказала она. — Ничего не давай, пока не сделает.

Дориан увидел, что и у нее забавная обезьянья мордочка и огромные глаза цвета девонского меда, когда на болотах цветет вереск.

— Сделай рукой вот так.

Она показала, и по ее знаку обезьянка перекувырнулась обратно.

— Заставь ее сделать так три раза. — Девочка хлопнула ладонями. — Шайтанка должна сделать так три раза.

После третьего сальто Дориан отдал обезьянке стебель. Обезьянка схватила его, на четвереньках пробежала по лужайке, задрав хвост, и взлетела высоко на ветки большого тамаринда. Там она села и принялась жевать; сладкий сок капал с ее губ.

— Я знаю, кто ты, — серьезно сказала девочка, глядя на Дориана огромными глазами.

— Кто же я?

— Ты аль-Амхара, неверный.

До сих пор Дориану было все равно, как его называют, но сейчас это ему не понравилось.

— Мое настоящее имя Дориан, но ты можешь звать меня Дорри. Как мой брат.

— Доули. — Она попробовала произнести это, но не могла справиться с «р». — Странное имя, но пусть я буду называть тебя Доули.

— А тебя как зовут? — спросил он.

— Ясмини, — ответила она. — Это значит цветок жасмина.

Она встала и подошла поближе, серьезно глядя на него.

— У тебя действительно рыжие волосы. Я думала, меня обманывают. — Она склонила голову набок. — Очень красиво. Вот бы потрогать.

— Не получится, — коротко ответил он, но она не обиделась.

— Мне тебя очень жалко, — сказала она.

— Почему?

Он растерялся.

— Потому что Заян говорит, что ты неверный, ты не будешь обрезан и не сможешь попасть в райский сад.

— У нас есть свой рай, — высокомерно сказал Дориан.

Обсуждение таких проблем его слегка тревожило.

— А где он? — спросила Ясмини, и они пустились в долгое оживленное обсуждение двух раев.

— Наш рай называется Джаннат, — сказала она. — Аллах сказал: «Я приготовил для своих праведных слуг то, чего не видели ничьи глаза и не слышали ничьи уши, то, чего не может себе представить ум человека».

Дориан молча обдумал это и не смог найти достойный ответ, поэтому заговорил о том, что лучше знал.

— У моего отца в Англии пятьдесят лошадей. А сколько у твоего отца?

После этого Ясмини приходила каждое утро и приносила с собой Шайтанку.

Она сидела под окном Дориана с обезьянкой на плече и с горящими глазами слушала, как Дориан пытался объяснить ей, что такое лед и как падает с неба снег, почему у англичан всего одна жена и почему у некоторых волосы цвета золотых браслетов на ее лодыжках или рыжие, как у него, как девушки завивают волосы нагретым железом, а мужчины бреют головы и надевают парики, рассказывал о цвете и покрое женских платьев и объяснял, почему английские дамы не носят штаны, как Ясмини, а ходят под юбками голые.

— Это невежество, — решительно объявила она. — А правда ли, что, как говорит Заян, вы едите мясо свиней?

— У жареной свинины хрустящая корочка, — ответил Дориан, чтобы потрясти ее. — Она хрустит на зубах.

Она еще шире распахнула глаза и притворилась, что ее вырвет.

— Отвратительно. Неудивительно, что ты не попадешь с нами в рай.

— Мы не моемся по пять раз в день, как вы. Иногда мы не моемся всю зиму. Слишком холодно, — сказал он с удовольствием.

— Тогда вы должны вонять, как свиньи, которых едите.

Она ничего не знала о внешнем мире, но была настоящим знатоком дел зенана. Она рассказала, что ее мать — одна из разведенных жен принца, но у нее есть два брата, и поэтому они по-прежнему в милости.

— Если бы родилась только я, все было бы по-другому, потому что я всего-навсего девочка, а мой отец не любит дочерей.

Она сказала это деловито, как нечто само собой разумеющееся, без тени жалости к себе.

— Зато моя мать королевской крови. Она племянница Великого Могола, а значит, я внучатая племянница самого императора, — гордо сказала она.

— Значит, ты принцесса?

— Да, но только малая, не очень значительная. — Ее откровенность обезоруживала. — Видел серебряные прядки в моих волосах?

Она повернулась, чтобы он рассмотрел получше.

— У моей мамы тоже есть такие, и у деда тоже. Это знак высокого происхождения.

Когда она объясняла отношения с другими детьми, Дориан слушал ее внимательнее, чем Тахи.

— Заян аль-Дин мой сводный брат, но я его не люблю. Он толстый и вредный.

Она задумчиво посмотрела на Дориана.

— Правда, что отец усыновил тебя?

— Да, правда.

— Тогда ты тоже мой брат. Думаю, ты мне нравишься больше Заяна, хотя и ешь мясо свиньи. А я тебе нравлюсь, аль-Амхара? Заян говорит, я похожа на Шайтанку.

И она погладила сидящую на ее плече обезьянку.

— Ты тоже думаешь, что я похожа на обезьянку?

— По-моему, ты очень красивая, — галантно ответил Дориан, и, когда Ясмини улыбнулась, понял, что это чистая правда.

— Мама говорит, что мой отец, принц, уехал в Маскат на встречу с моим дядей, калифом.

— Когда он вернется? — быстро спросил Дориан. Возможно, именно поэтому про них с Тахи забыли: принца здесь нет, некому защитить их. — Он скоро вернется?

— Мама говорит, что он может уехать надолго, на год или больше.

Ясмини склонила голову к плечу и стала разглядывать Дориана.

— Если ты правда мой брат, может, отец, когда вернется, возьмет тебя с собой на прогулки верхом и на соколиную охоту. Я бы хотела быть мальчиком и поехать с вами, — она встала с края водоема с лотосами. — Сейчас мне пора. Куш не должен видеть меня здесь. Он всем запретил разговаривать с тобой. И, если увидит меня, побьет.

— Приходи завтра, — сказал Дориан, стараясь, чтобы это не звучало как мольба.

— Может, приду, — ответила она через плечо и побежала по лужайке, а Шайтанка прыгала у ее ног.

Когда Ясмини ушла, Дориан смотрел на небо, следил за полетом чаек над головой, прислушивался к шуму прибоя и отчаянно думал о бегстве. Он представлял себе, как выбирается через отверстие в крыше кухни, перелезает через наружную стену зенана и находит на берегу маленькую лодку. «Но куда я в ней поплыву? — спрашивал он себя, и фантазия съеживалась и умирала. — Придется ждать Тома». И он старался смириться с неизбежным.

* * *

Утром пришел Куш, загремел ключами и закричал резким писклявым голосом:

— Тахи, приготовь мальчика: он поедет к святому мулле.

Он принес с собой чистую одежду.

— Я приду за тобой после утренней молитвы. Будь готов, или я изобью тебя до крови.

За воротами ждала повозка, запряженная буйволами, и Дориан почти вне себя от возбуждения и радости оттого, что ему позволили выйти из тюрьмы, забрался в нее. Тахи с ним не поедет, но ей позволили в его отсутствие сидеть на солнышке в саду.

Куш сел рядом с Дорианом в передней части повозки, улыбаясь и оглаживая его.

— Одежда тебе очень идет. Она лучшего качества. Видишь вышивку на воротнике? Это шелк! У самого принца Абд Мухаммада аль-Малика такая же. Я выбрал нарочно для тебя. Видишь — я тебя балую.

Чем ближе они подъезжали к дворцу, тем возбужденнее и миролюбивее становился Куш.

— Возьми засахаренное печенье с корицей. Мое любимое! Тебе оно тоже понравится. Я хочу, чтобы ты был доволен, аль-Амхара.

Когда впереди показались белые стены крепости, указания Куша стали более определенными.

— Если аль-Аллама, да будет благословенно его святое имя, спросит, как я обращался с тобой, ты должен сказать, что я был тебе как отец. Что тебе давали лучшую пищу, самую свежую рыбу и лучшие фрукты с нашей кухни.

— И что ты закрыл меня в вонючей каморке, как преступника? — невинно спросил Дориан.

— Это неправда. Возможно, я слишком пекся о твоей безопасности, но и только.

Хотя Куш улыбался, его глаза были холодны, как у кобры.

— Не пытайся напакостить мне, маленький неверный. Со мной лучше дружить, чем враждовать. Спроси об этом старую корову Тахи. Она скажет.

Они выбрались из повозки во внутреннем дворе крепости. Куш взял Дориана за руку и провел по лабиринту здания. Поднявшись по нескольким лестницам, они наконец оказались на высокой террасе над гаванью, откуда был виден Африканский материк на другой стороне канала.

Дориан с интересом осмотрелся. Приятно было снова увидеть море и почувствовать на лице соленое дыхание муссона: оно прояснило голову, затуманенную застоявшимися запахами зенана. Он сразу увидел муллу и почтительно поклонился, прикоснувшись к сердцу и губам.

Аль-Аллама поздоровался с ним и сказал:

— Да сохранит Аллах твою улыбку, малыш.

Рядом с муллой под сооруженным из стволов бамбука навесом от солнца сидел, поджав под себя ноги, еще один человек. Он пил из маленькой чашки густой черный кофе, рядом стоял высокий стеклянный кальян.

— Салям алейкум, отец, — почтительно сказал Дориан. Человек повернулся и посмотрел на него. Сердце Дориана дрогнуло и лицо озарилось радостью, когда он узнал его. Он бросился к этому человеку и обнял.

— Бен-Абрам! — Дориан вцепился в старого врача. — Я думал, что никогда больше не увижу тебя. Я думал, ты на острове с аль-Ауфом.

Старик мягко высвободился из его объятий и пригладил взлохмаченную бороду. Не следовало показывать окружающим силу их с мальчиком взаимных чувств.

— Дай-ка я погляжу на тебя.

Он отстранил Дориана на длину вытянутой руки и стал разглядывать. Выражение его лица изменилось.

— Ты бледен. Что с тобой случилось, дитя мое?

Он обернулся и посмотрел на Куша, который беспокойно переминался на террасе.

— Тебе было поручено заботиться о мальчике. Что ты с ним сделал, евнух?

За пределами зенана Куш был всего лишь рабом, к тому же оскопленным. Бен-Абрам не пытался скрыть свое презрение.

— Призываю в свидетели Аллаха и всех его святых. — Голос Куша дрожал, по подбородку тек пот. — Я заботился о мальчике. Его хорошо кормили и баловали, как подлинного сына нашего господина.

Бен-Абрам взглянул на Дориана, зная, что получит правдивый ответ.

— С первого дня он запер меня в грязной каморке. Кормил отбросами и не разрешал разговаривать ни с кем, кроме моей няньки.

Бен-Абрам холодно взглянул на Куша, и евнух упал на колени.

— Таковы были приказы принца, почтенный. Принц приказал не дать ребенку сбежать.

— Принц заплатил за этого мальчика лакх рупий. И официально объявил его своим приемным сыном, — ответил Бен-Абрам с угрозой в голосе. — Когда его высочество вернется из Маската, я лично расскажу ему, как ты заботился о его сыне.

— Я только выполнял свой долг, милостивый господин, — взвыл Куш.

— Я знаю, как ты выполняешь долг по отношению к детям и женщинам, порученным тебе, евнух.

Бен-Абрам многозначительно помолчал.

— Иногда мой долг — наказывать тех, кто не повинуется приказам принца.

— Я припоминаю девушку по имени Фатима, — задумчиво сказал Бен-Абрам.

— Она была гулящая девка, — оправдывался Куш.

— Ей было шестнадцать, и она была влюблена, — возразил Бен-Абрам.

— К ней через стену зенана перебиралось похотливое животное.

— Молодой военачальник из гвардии принца, — поправил Бен-Абрам.

— Это был мой долг, господин. Я не хотел убивать ее. Мне только нужно было преподать урок остальным.

Бен-Абрам поднял руку, отвергая дальнейшие оправдания и возражения.

— Выслушай меня, евнух, и поверь всему, что я тебе скажу. Если с мальчиком что-нибудь случится… нет, если ты вздумаешь обращаться с ним без величайшей заботы, я сам позабочусь, чтобы ты кричал громче маленькой Фатимы.

Аль-Аллама внимательно слушал этот разговор. Теперь он заговорил.

— Я подтверждаю все приказы Бен-Абрама. Ребенку и его няньке подлежит отвести приличную квартиру, их следует хорошо кормить. Ты не должен запирать его или налагать ненужные ограничения. Он должен обладать такой же свободой, как все остальные сыновья принца. Он каждый день будет приходить ко мне для обучения, и я буду подробно расспрашивать его о том, как с ним обращаются. А теперь уйди с глаз моих. — Он взмахом руки отослал Куша. — Жди мальчика внизу. Отведешь его, когда он освободится.

Уходя, Куш бросил на Дориана полный злобы взгляд.

Бен-Абрам повернулся к Дориану.

— Я должен многое рассказать тебе. Ты слышал о бое на острове после твоего отъезда?

— Нет! Нет! Я об этом ничего не знаю. Расскажи, отец. Расскажи все.

— Не все новости хорошие, — предупредил Бен-Абрам и негромко заговорил. Дориан внимательно слушал. Когда Бен-Абрам рассказывал о нападении на крепость Флор-де-ла-Мар и о том, как его брат собственными руками убил аль-Ауфа, Дориан возбужденно и гордо вскрикивал.

— Аль-Ауф — зверь. Я так горжусь Томом. Хотел бы я быть там и видеть все это.

Но он заплакал, услышав о ранении отца и о том, что отец потерял обе ноги.

— Он умер, отец? Пожалуйста, скажи, что он жив.

— По правде говоря, малыш, я и сам не знаю. Он был жив, когда твой брат позволил мне покинуть остров. Думаю, твой брат собирался отвезти его в Англию.

— В Англию? — Дориан был в смятении. — Это ужасно далеко. Он может не вернуться. Том бросил меня?

Слезы выступили у него на глазах. И он позволил им течь по щекам.

Бен-Абрам взял его за руки и обнаружил, что мальчик дрожит, словно в лихорадке.

— Твой брат хороший человек, человек чести. Он отнесся ко мне с большой добротой.

— Но если он вернулся в Англию…

Дориан замолчал и с трудом глотнул.

— Он забудет обо мне. Я больше никогда его не увижу.

— Тогда такова будет воля Всевышнего. Между тем ты сын принца и должен быть внимателен к его пожеланиям.

Бен-Абрам встал.

— Ты должен слушаться святого аль-Алламу: он вернулся из Маската раньше принца, а ты по приказу его высочества должен подчиняться указаниям муллы.

Пока в самые жаркие часы дня мулла наставлял мальчика в вопросах веры, Бен-Абрам пил бесчисленное множество чашечек кофе, курил кальян и ждал. Раз или два он вставлял замечания или задавал вопросы, но по большей части слушал молча. Его незаметное присутствие успокаивало Дориана.

Пальмы на берегу под крепостью уже отбрасывали на солнце длинные тени, когда Бен-Абрам испросил благословения муллы и отвел Дориана туда, где с повозкой ждал Куш, чтобы отвезти его назад в зендан.